Ты боишься крови?

Му Цин не знает каким чудом — или проклятием — он добрался до дверей универа и не сломал себе по дороге ногу, — или сразу две — потому что, бегая с такой скоростью, шансы на выживание стремительно падают. Архитектурно-строительный университет с элементами средневекового барокко встретил его роскошным белыми дверями и обрамляющими весь фасад здания слабо резными колоннами того же цвета. Между ними были видны нежно-персиковые стены с периодически заметными на них трещинами и высокие застеклённые рамы из покрашенного дерева. Четыре этажа величественно устремлялись высоко в небо, будто поддерживая то своими крепкими колоннами. В окнах первого виднелись проходящие мимо старшие студенты и студентки с портфелями за спиной и кислыми выражениями лиц. Мелькали и недовольные преподавательские физиономии, и бредово весёлые и радостно настроенные первачки, ещё не полностью вкусившие прелести студенческой самостоятельной — или кому как повезло — жизни. Сносные клумбы с фиолетовыми и белыми петуниями под этими самыми окнами, многие из которых уже увяли, грязными и неухоженными встречали учащихся и педагогов. Редкие лужи и множество грязных следов от разной обуви завершали неуютную картину. Му Цин опять выдыхает, всё ещё пытаясь выровнять дыхание. Во дворе университета не так много людей: у стен здания стоят только заядлые курильщики и понуро глядящий на всех приходящих охранник. Му Цин бросает на них незаинтересованный взгляд и смотрит на входные двери. В какой-то момент, поддавшись непонятному чувству, брюнет останавливается и оглядывается. Позади раскинулась широкая плиточная аллея с маленькими декоративными ёлками, усыпанная жжённой позолоченной листвой и редкими фантиками от конфет и прочих сладостей. Среди обёрток на Му Цина взирают и другие элементы мусорной жизни. Несмотря на то, что ёлки остаются бездушными ёлками, так же как и листья, Му Цин будто чувствует их пронизывающий взгляд. Он переводит взор и натыкается на других студентов, которые, в отличие от ёлок и фантиков, совсем не обращают на него внимания. Зачем он оглянулся? Му Цин тоже хочет знать ответ на этот вопрос. Порыв мягкого ветра игриво касается оголённых рук и лица брюнета, от чего и без того мерзлый парень покрывается мурашками. Солнце уже давно не греет, и брюнет раздражённо морщит аккуратный нос. Ему бы по-хорошему зайти в здание, но Му Цин непонятно почему продолжает смотреть. Ветер подхватывает листья и несёт их, кружа, в небо; маленькая птичка садится на плитку недалеко от Му Цина и начинает глупо клевать землю и всякий мелкий мусор. Она забавно прыгает с места на место, ища что-нибудь посъестнее, чем пыль и мелкие семечки. Птичка щебечет с надеждой, старательно высматривая что-нибудь на земле и периодически наклоняет на бок цветастую головку. В какой-то момент её пугливые глазки-бусинки устремляются на Му Цина, и она издаёт короткое щебетание. Му Цин находит своё маленькое отражение в крошечных глазах напротив. Он видит себя. Му Цин замирает, и его дыхание становится глубоким и медленным. Он прислушивается к окружающим звукам: шелесту листьев, приглушённым голосам, лёгким порывам ветра, чужому щебетанию. И понимает. Он не помнит этих звуков. Му Цин никогда не обращал внимание на окружающий мир; никогда не выходил на целенаправленные прогулки; никогда не ходил после работы или учёбы по длинном пути, чтобы подольше задержаться на улице и подышать влажным холодным воздухом после дождя. Му Цин никогда не задерживался в городе на подольше, — и уж тем более не выходил на улицу ради праздного времяпрепровождения — чтобы лишний раз обогнуть живописные скверы и вдохновляющую набережную. У Му Цина всегда были дела в сто крат приоритетнее, чем какие-то там прогулочки. Му Цин никогда не расслаблялся, не отдыхал. Му Цин никогда не останавливался. А сейчас он сидит, нагнувшись, с птичкой и слушает. Слушает и наблюдает. Как какой-то деревенский идиот. Обсмеёшься. Му Цин также никогда не думал о своём соседе, за исключением тех моментов, когда в мыслях в адрес шатена, кроме определённо благого мата, не находилось других слов. Но теперь Му Цин думает. Говорят же, никогда не говори никогда. Му Цин выдыхает и горько усмехается. Кажется, он сходит с ума. Или уже сошёл, кто знает? Хотя ему, собственно, без разницы. Му Цин не уверен, лучше ли тот ад, в котором он живёт, доли сумасшедшего. А отличается ли он от него? Птичка щёлкает клювом, крутит головой и смотрит на Му Цина. Му Цин с сожалением думает о том, что, в отличие от него, эта малышка свободна. Её не сковывают многочисленные обязательства, невыполнимые ожидания злых людей, ждущих беспрекословного исполнения своих эгоистичных грёз. Она не мучается от чувства несправедливости, от либо уничижительного отношения к себе со стороны других, либо — от наплевательского; не страдает от мучительного ожидания будущего, которое к ней, определённо, не бывает милосердным. Она может делать что хочет, и её не осудят. Она может щебетать что хочет, и её не осудят. Она может жить как хочет, и её не осудят. Му Цин ловит себя на том, что тоже хочет быть птицей. Брюнет думает, что тоже мог бы быть живым. Какого бы было просыпаться по утрам с желанием начать новый день, будучи свободным распоряжаться своим временем? Он не ведает. Му Цину также думается, что он был бы рад ходить на работу, на которую бы устроился с удовольствием. А может он мог бы быть фрилансером? Му Цин хочет, чтобы он мог проводить время за любимым занятием или прочтение интересующей его книги, хочет, чтобы его дом выглядеть так, как ему вздумается. Он бы покрасил стены в белый и повесил немногочисленные семейные фотографии, которые бы украсил декоративным вощёным шнуром со свисающими с него металлическим элементами в виде месяца и солнца. А может лучше подойдёт гирлянда и искусственные лианы? Он бы купил тот самый элегантный и нежный сервиз, который приглянулся ему на прошлом походе в хозяйственный магазин и начинал бы каждое утро с молочного кофе из чашки из этого самого сервиза. Он бы повесил нежно-молочные шторы в своей спальне и купил бы хлопковое пастельное бельё лавандового цвета. Му Цин бы попытался стать полноценным членом общества. Он бы сначала не смело, робко и сконфуженно заводил знакомства, зная, что у него будет время и желание на новоявленных друзей. Он бы дольше проводил времени перед зеркалом в поисках наиболее подходящего образа для посиделки в кафе или прогулки в центре города. Наверное, он мог бы прикупить неплохих симпатичных аксессуаров и ходить в них не только по праздникам, а тогда, когда захочется. Он бы учился разговаривать, учился быть хотя бы немного приветливым, учился дружить. Наверное, он мог бы. Мог бы, да? Иногда по ночам, когда Му Цин позволяет себе малодушно помечтать о том, какой бы жизнью он мог жить, ему безумно не хочется засыпать. В эти редкие моменты он грезит тем, чего у него не будет, даже если он вывернется наизнанку, спасёт мир от злобных чиновников и научится не язвить. Му Цин думает о том, что хотел бы дружить с Се Лянем, добрым и милым старшекурсником, который тщетно пытается наладить с ним отношения. Хочет ли Се Лянь, чтобы Му Цин был его другом? Му Цин понятия не имеет, но ему и думать не хочется, потому что, в независимости от ответа, они не могут быть друзьями. Ну серьёзно, где Му Цин и где Се Лянь?! Это даже не небо и земля, это недра Ада и Поднебесная! Му Цину не суждено даже быть с ним на равных, о какой дружбе может идти речь? Он знает, что является человеком второго сорта, для которого хорошее отношение — уже небывалая роскошь. Он и не станет напрашиваться. Конечно, ему тоже хочется хотя бы немного быть таким как все. Но кто его спрашивал? Ему тоже хочется быть беззаботным, легкомысленным, неуверенным, но всегда знающим, что его поддержат и помогут ребёнком. Ему хочется смеяться и плакать, радоваться и грустить, дружить и соревноваться с другими юношами и девушками. И ему хочется позволять себе это тогда, когда вздумается, не сковывая себя бесконечным количеством норм и правил, которые с таким удовольствием завязывают ему руки. Но его никто не спрашивал. А ещё Му Цин очень хотел бы, чтобы у него был человек, который видел бы в нём хорошее, любил его со всеми его шипами и иголками. Ему нужен человек, который доверял бы ему, и он мог бы довериться в ответ. Чтобы в трудные моменты, — которые преследуют его по пятам и дышат в спину всё его сознательно и бессознательно проведённое время — в голове всплывал этот человек, который протянул бы ему тёплые руки и успокаивающе улыбнулся, а Му Цин мог бы, не думая, прыгнуть к нему и знать, что теперь в безопасности. Что теперь он там, где ему не надо бояться. Му Цин не помнит когда последний раз ощущал себя в безопасности. Му Цин не может вспомнить был ли он в безопасности хоть когда-то. Но кому он такой нужен? Ему вспоминаются разные моменты его прошлой жизни, и он усердно пытается отыскать самые лучшие. Он помнит грязные трущобы, в которых родился и вырос. Он помнит заваленные мусором улицы и даже дома, помнит нескончаемые потоки грязи и зловония. Му Цин вспоминает себя, маленького и ничтожного, одетого в самые простые тонкие и грубые тряпки, с не самыми хорошим волосами, на уход за которыми у него не было ни времени, ни возможности, и с чумазым и бледным лицом. Несмотря на то, что Му Цин умывался и расчёсывал волосы каждое утро, каждым вечером он возвращался домой таким, будто к воде не притрагивался вообще. Му Цин с детства познал что такое выживание. Му Цин с детства знал какого просыпаться по утрам не с вопросами чем заняться сегодня, где погулять и во что одеться, а с вопросами куда пойти, чтобы найти работу и добыть те самые металлические монеты, от которых зависит его жизнь. Му Цин помнит, что ему пришлось рано повзрослеть. — Цин-эр… — часто шептала мама, когда Му Цин возвращался с очередной «дружеской посиделки без друзей» подозрительно грязным, чуть поцарапанным и невыносимо уставшим. Му Цин упрямо поджимал тонкие губы, аккуратно врал про походы на рисовое поле и близлежащие пастбища, наивно надеясь, что мама верит. А госпожа Му всё видела, видела и потухшие из-за усталости глаза, и помеченные множеством маленьких царапин руки с ладонями, и чересчур задумчивый вид с прищуренным взглядом невесёлых глаз. Она видела всё и обо всём молчала, прекрасно осведомлённая об упрямости и настырности сына. Только гладила по взъерошенной макушке и целовала в бледный лоб, разглаживая нежными прикосновениями напряжённые мышцы. А после, находя у себя из неоткуда взявшиеся немногочисленные монеты, госпожа Му молилась, чтобы её сын был уверен в том, что делает. Му Цин помнит тёплые руки с грубыми мозолями, редко гладящими его черноволосую голову, и мягкие поцелуи в лоб, которые он получал ещё реже, потому что мама работала почти всё время. Возможно, думает Му Цин, если бы его жизнь была проще, то и он был бы другим. Не таким стервозным, противным и скверным. Парень прекрасно осведомлён о своей беспричинной грубость, которая часто портила ему даже не состоявшиеся отношения; о тотальных недоброжелательности и молчаливости, из-за которых многие из его окружения не тянулись с ним контактировать; об откровенной дерьмовости его характера, ставящей ему корявые палки в колёса. Му Цин знает, что он не подарок, не сахар и не булка. Му Цин знает, что никто, будучи не под чем-то психотропным и спиртосодержащим, не подойдёт к нему по доброй воле. Му Цин знает, что не заслужил. Но как же иногда малодушно хочется… Хочется знать, что заслужил чужой любви. Наверное, Му Цин мог бы любить в ответ. А ещё любить себя. Возможно, он мог бы быть счастливым. Му Цин думает, что хочет быть свободным. Хочет быть птицей. Может у него даже будет шанс? Ему кажется, что уголки его губ тянутся вверх. «И не жирно тебе? В лучшем случае — попугайчиком в клетке.» — противно шепчет сознание. Глаза Му Цина тускнеют. Робкий надуманный мир, полный красок и звёзд, рассыпается об острую и ядовитую реальность. Му Цин видит, как наивен он был в этот момент. Действительно, что за радужные сопли? И что на него нашло, всё же было в порядке. Всё было как обычно. Правда ведь, разве он вообще заслужил подобное? Такой как он едва ли заслужил что-то хорошее. Му Цин вспоминает, что в своих мыслях почти улыбался, и ему становится тошно. Ему сейчас надо побольше работать и поменьше спать, чтобы не облажаться. Он не ребёнок и не может им стать, что за глупости. Ему нельзя, от него зависит слишком много, чтобы он отнёсся ко всему легкомысленно или, того хуже, пустил на самотёк. Му Цин сжимает челюсти до боли и резко поднимается. В глазах темнеет. Плевать. Ему надо учиться на отлично, он обязан, а вместо этого он тратит драгоценные минуты на нереальные глупые хотелки, вместо того, чтобы ответственно заняться работой над собой. Ещё и мечтает о — о боже! — птичьей жизни. Му Цин знает: он никому не нужен. А ещё он знает, что никто не нужен и ему. *** Привычный шелест тонких дешёвых страниц успокаивает и располагает к учебному процессу. Му Цин держит между губ ручку, а карандашом в одной руке и линейкой в другой вырисовывает аккуратные бледные линии на скрученном ватмане. Привычные и выученные движения рук порхают над бумагой, и брюнет полностью погружён в процесс. Сегодня было четыре изнуряющие пары, после которых Му Цин до сир пор не дома и не собирается на ночную смену, а в аудитории на втором этаже, занимающийся проектной деятельностью среди других немногочисленных студентов университета. Несмотря на то, что фасад музея в романтическое стиле выходил из-под его рук вполне удовлетворяющим, Му Цин без удовольствия занимался работой. Сегодняшний пятничный вечер утомил его на все сто процентов и добил за всю неделю. Хуже этого может быть только осознание, что это не конец. Му Цин устало выдыхает и вытягивает руки к потолку, разминая затёкшие мышцы. Он осматривается по сторонам — другие студенты тоже уставшие, бесконтрольно зевающие. Они понуро глядят на свои работы и медленно моргают, пытаясь понять что они делают и как вообще к этому пришли. Кто-то ворчит грязные ругательства; кто-то слишком громко молится о том, чтобы поскорее отмучиться и вернуться в свою скромную обитель; а кто-то в шаге от того, чтобы сесть за убийство одного небезызвестного препода. Брюнет медленно выпускает из лёгких воздух, одновременно с этим нанося последний штрих тонким стержнем карандаша. Откидывает его в сторону и в который раз устремляет взгляд на лист бумаги. Он по привычке внимательно, с дотошной придирчивостью всматривается в полученный результат, отмечая ошибки и неровности. Потом надо будет обязательно исправить или даже полностью переделать некоторые элементы работы, но сейчас у брюнета нет на это времени. Му Цин бегло оглядывает аудиторию, проверяя не забыл ли он чего-нибудь, и, собрав немногочисленных вещи, покидает помещение. Ему в след никто не кричит прощание, никто к нему не обращается. Все продолжают либо работать, либо от этой самой работы отлынивать. Му Цин знает, что они даже не заметили его ухода. Ещё Му Цин не уверен, знают ли эти люди его имени. А ещё Му Цину плевать. Ему не нужны друзья, не нужны их пустая болтовня и прочее сотрясение воздуха, не нужна до смешного глупая поддержка. Они будут только раздражающе отвлекать его от работы, а ему — в который раз — нельзя. Му Цин привык к тому, что ему надо всегда прилагать больше усилий, чем кому-то другому, для достижения одной и той же цели. Ему всегда надо отдать больше, чем кому-либо. Ему надо не спать большее количество ночей, надо чаще и старательнее учиться, надо больше и усерднее работать. Но далеко не факт, что Му Цин получит столько же. *** — Благодарим за покупку, ждём Вас в следующий раз! — звонкий женский голос сопровождается звоном маленького серого колокольчика над дверью цветочной лавки. Му Цину нравится этот магазинчик, он маленький и уютный, хоть и далеко не такой популярный, как другие сетевые магазины в центрах города, но и цены в нём поприятнее. Он расположен относительно недалеко от местной больницы и школы, поэтому если за цветами и заходят, то только по символическим праздникам и когда навещают больных. Правда чаще всего кладут в лечебницу людей преклонных лет, за которыми очень редко приезжают. Хотя Му Цин желал бы покупать для своей мамы только самые красивые и лучшие цветы, он не может. У брюнета сердце разрывается, когда он проходит мимо этих шикарных и пышных букетов, которые ему так хочется подарить ей и которые он не в состоянии купить. Необычайной красоты композиции из розовых и фиолетовых нежных пионов или белых и золотых элегантных лилий безумно манили падкого на цветы Му Цина. Он до сих пор хранил в памяти запавший ему в душу букет из голубых гортензий, величественно смотрящую на него с аккуратно обставленной витрины. Сейчас он нёс букет всё тех же гортензий, но уже гораздо более скромных, менее пышных, богатых. Пять тонких и на вид хрупких веточек сиротливо жались друг к другу в серо-белой бумажной обёртке с голубой ленточкой, которая шуршала при каждом движении Му Цина. Вспоминая своего фаворита за неприступным стеклом, парень с сожалением смотрит на поистине «серый» букет в своих руках. Его мама определённо заслужила больше. А Му Цин не может подарить ей даже жалкий букет. Брюнет злостно сжимает цветы сильнее, от чего издаётся резкий щёлкающий звук, который мгновенно отрезвляет Му Цина. Он судорожно проверяет целостность букета: не хватало ещё принести не только убогий, но и поломанный букет. Его мама однозначно будет им горда. Ночной город окутывает Му Цина холодом и порывами ветра. Они бьют его по щекам и оголённым запястьям. Люди вокруг кутаются в тёплые кофты или пользуются многослойностью одежды, чтобы не заледенеть от пары минут нахождения на воздухе. Кто-то щеголяет уже в шарфе и шапке, хотя большинство предпочитает пока тешить себя надеждами на солнечную, тёплую погоду. Му Цин идёт в белой рубашке и свитере из крупной вязки, которые не слишком помогают ему защититься от холода. Мороз безжалостно бьёт нежную и чувствительную кожу, но Му Цин шагает, не морщась. Некоторые косо пялятся на него, одетого совсем не по погоде, — спасибо, что не в шортах — но ему всё равно. Му Цину, собственно, и на холод плевать. Морозно, зябко, но не смертельно же, чё бубнить-то? Му Цин ощущает холод достаточно часто, чтобы привыкнуть. Му Цин уже не помнит этого эфемерного гномика из слащавых сказок, которого люди называют теплом. Угрюмость расползается на и без того неприветливом бледном лице. Му Цин поджимает тонкие губы — хмурится и продолжает идти. Ботинки издают приятные звуки стучащего по асфальту каблука и шуршания осенних листьев, живописно разбросанных по земле. Му Цин глядит на озорливых детей, радостно собирающих пёстрые листочки в гербарий; задумывается. На мгновение кажется, что всё вокруг — глупая, плохо срежиссированная, нелепая комедия, в которую он попал по не менее нелепой ошибке. Звонко смеющаяся девочка, гуляющая с, видимо, мамой; пожилой мужчина с газетой и устремлёнными в неё круглыми глазами; робкий мальчишка-промоутер, боязливо протягивающий прохожим рекламные цветастые буклеты; и даже этот милая трёхцветная малышка с большими некрасивыми глазами, доверчиво устремлёнными на него — всё это не настоящее, съёмка фильма, театральный спектакль. Му Цин знает, что бредит, но этот бред какой-то подозрительно реалистичный. Жалобное мяуканье выводит Му Цина из транса, заставляя обратить внимание на пушистые мокрое нечто у своих ног. Малышка капризно наступает грязными лапками на относительно чистую обувь брюнета и ласково трётся о штанину. А после поднимает усатую мордочку на Му Цина и снова мяукает. И ещё, вызывая у брюнета добродушную, но грустную ухмылку. — Просит меня, — говорит он, — я не могу тебе ничем помочь. «Сначала я должен помочь хотя бы маме.» — думает Му Цин. «Но не могу и этого.» Кошечка неопределённо всматривается в человеческие чёрные глаза и терпеливо молчит. — Прости меня, — тихо повторяет он. Едкая горечь наполняет покалеченное сердце. Му Цин ничего не понимает. Он ведь ей даже ничего не должен, тогда почему на душе так паршиво? Она смотрит испытующе в глаза напротив и ни о чём таком не упрашивает. Малышка всего лишь устраивается на чёрной обуви, поджимая мохнатые лапки под себя, и смотрит сначала по сторонам, а потом на человека. Будто с робкой надеждой просит просто посидеть на чём-то, что хоть немного теплее мокрого и холодного асфальта. Му Цин чувствует себя дураком. Он стоит посреди улицы, окружённый тучей прохожих, и маленькой кошкой на ботинке. Цирк не заказывали, а он приехал. Спасибо. Му Цин снова открывает рот, чтобы обратиться к зверьку, но останавливается. Да что за чёрт в самом деле? Брюнет никогда не выдавал подобного поведения, которое всегда казалось ему глупым и нерациональным, а в итоге? Он сейчас должен быть явно не здесь, а в одной больничной палате с определённым человеком, который уже слишком долго ждёт его. Он должен помочь своей маме. Но он находится посреди холодной улицы с наверняка продрогшей и истощённой кошкой, сиротливо к нему прижавшейся в попытке отыскать до боли желанное тепло. Му Цин видит, как она мелко дрожит, как подминает лапки в попытке согреться. Покалеченное сердце необъяснимо рвётся в груди. Он должен помочь ей. Но он понимает. Он не может. «Да ты герой. Из двух попыток сделать что-то ты провалился в… о боже, удивительно! В трёх.» Му Цин с горечью в душе понимает, что должен помочь. Должен поддержать тех, кому хуже. Он хочет спасти нежно любимую маму, которая мучается от тяжёлой болезни и дышит через раз; хочет спасибо эту крошечную бедняжку, по жестокой несправедливости оказавшейся на улице совсем одной, совсем беспомощной. Му Цин должен помочь, отлично зная, что не способен спасти даже себя. Брюнет аккуратно поднимает малышку на руки. Она забвенно льнёт к рукам и сердце снова с диким ритмом бьётся о рёбра. Он хочет отнести её подальше от людского шума и движения, сносящего препятствия на своём пути и совершенно о них не заботясь, но вместо этого неожиданно даже для себя прижимает комочек в руках к груди. Кошечка прижимается, всё ещё мелко подрагивая, и прикрывает орехово-зелёные глаза. Они совсем некрасивые, краски в них не играют необычными, завораживающими оттенками. Они не насыщены, бледны и цвета в них смешались в совсем непривлекательное картину. Му Цин убеждает себя, что просто погреет её пару минут, а потом отправится дальше. Ветер безжалостно бьёт лицо брюнета, обдавая пронизывающим холодом все оголённым участки кожи и пробираясь до самых костей. Му Цин продолжает упрямо стоять и сжимать усатого зверька в руках, с тревогой надеясь, что ей становиться теплее. Хотя бы чуть-чуть. Он помнит, что всё вокруг казалось ему нереальным бредом, дурным сном, от которого хочется быстрее проснуться и осознать себя в своей пустой и холодной постели. Сейчас Му Цин не хочет, чтобы ему казалось; он хочет, чтобы всё это действительно было неправдой. Ему не нравится, что в нём происходят изменения, которых он не понимает. Ему не нравится, что привычно холодное сердце бьётся предательски неровно. Не нравится, что излюбленное и верное равнодушие по отношению к чужим проблемам рассыпается с каждым разом во всё более мелкие крошки. Не нравиться, что в крови в его венах течёт теперь помимо эритроцитов и кислорода горькое сожаление вперемешку с душащим отчаянием. Не нравится, что необъяснимые тревога и беспокойство за других накрывают его сильной, сносящей с — казалось устойчивых — ног волной. Не нравится-не нравится-не нравиться. Всё же было хорошо. Всё было как обычно. Му Цину хочется, чтобы всё вокруг не было этой пугающей реальностью. Никто: ни кружащие вокруг безразличные лица, ни путающиеся мысли в голове, ни пушистая малышка в его ладонях, ни бегущий ему навстречу по дороге на красный свет Се Лянь.