Как лёгкие крыши «Золотого павильона»...

      Обычно инициатором подобных идей являлся Кир, но сегодня звёзды явно в позиции Альдебарана, ебанувшего тройную сальтуху назад, а потому Серёжа просто наблюдает за его с каждой секундой всё более удивлённым лицом. — Повтори, пожалуйста, что ты хочешь? — Я сказал, что хочу, чтобы ты трахнул меня в этом Джуси Кутюре. Прям ща.       Судя по чернеющим глазам Кира, ему всё же стоило сто раз подумать, прежде чем разводить перед ним ноги в зелёных велюровых шортиках, но теперь уже было явно поздно. Собственно, а как до этого дошло? Возможно, ответ кроется в том, что разделение на мужскую и женскую одежду в магазинах всё же придумали не просто так, а например, для того, чтобы всякие любопытные вроде Серёжи чётко видели границу, за которой находится то, что для их взора не предназначено, ибо теперь последствия времени, проведённого в женском отделе на втором этаже, явно усложняют жизнь Акумову. Или наоборот, как посмотреть. Усложняют они жизнь, наверное, лишь его парню, который не ожидал приглашения на секс, вернувшись домой в пятницу после заебавшей офисной духоты; Серёжа, призывно раздвигающий ножки на их кровати, смотрелся просто невероятно, но было одно «но», которое заключалось в исключительно блядских велюровых шортах и топе, — Кир не припоминает, чтобы покупал нечто подобное, а Акумов, вроде, слишком стеснительный для того, чтобы подойти на кассу с подобным набором юной эскортницы, при этом не споткнувшись десять раз об воздух, выронив пять раз карточку из рук и сказав: «Это подарок для девушки». Заказал? Нет, исключено, им ничего на почту не приходило, или Кир бы уже заметил в приложении уведомление, поскольку аккаунт партнёра также был сохранён в настройках на всякий случай, да и секретов у них друг от друга тоже не было. Тогда встаёт вопрос: кто же купил эти кусочки ткани? Впрочем, вставал в данный момент у Кира не только вопрос. — Серёга, скажи-ка мне одну вещь… Ты с кем купил эту хуйню? — Попутно снимая с себя пиджак, начал Кир. Его взгляд блуждал по начинающему краснеть лицу Акумова. — Я… Я сам купил сегодня. В центре.       Курседов недоверчиво хмыкнул. — Не верю я что-то. Либо там кассы самообслуживания поставили, либо ты реально перестал быть неловким. Ну или ты мне нагло пиздишь. — Скидывая галстук на кресло у письменного стола, Курседов принялся за пуговички на рубашке. — Прям ща.       Опустив глаза на рубашку, сплитовый совершил большую и неприятную ошибку — в следующую секунду в него полетела подушка, заставляя потерять равновесие от неожиданности и чуть не грохнуться на пятую точку. Красный до кончиков ушей Серёжа недовольно отвернулся от Кира, складывая руки на груди и сводя обратно ноги. — Нагло пиздят тебе про повышение зарплаты, а я не спермотоксикозный подросток, который не может спокойно купить какую захочется одежду. Если не хочешь трахаться, так бы и сказал, а не начинал допросы устраивать.       Порываясь встать с кровати и обиженно уйти в направлении ванной комнаты, Серёжа кинул взгляд на Кира, который просто молча сверлил его своими чёрными глазами; в них явно плескалось нарастающее в геометрической прогрессии с каждой утекающей секундой возбуждение, что прямо пропорционально уменьшало шансы Акумова на позорный побег от того, что сам начал. В гробовой тишине комнаты даже собственные вздохи начинали казаться громче противного воя машины скорой помощи в пробке в центре Киева. Смотря в бездонные глаза в паре метров от себя, Серёжа чувствовал, как ноги перестают слушаться, а тело — ощущаться, особенно ощущение усилилось, когда эти чёрные омуты начали приближаться всё ближе и ближе, гипнотизируя, словно кобра, готовящаяся раскрыть капюшон перед маленьким невинным зверьком, своей жертвой и сытным ужином. Кровать со скрипом прогнулась, заранее протестуя против того бесчестия, что собиралось быть учинённым в ближайшее время, и Акумов, по-прежнему не двигаясь, ощутил поглаживания по левой щеке, что были уж исключительно обманчиво нежными; оголившийся ряд ровных белых зубов походил на оскал, а хриплый голос, что в следующую секунду одарил ушную раковину покалывающими кожу мурашками, отменно сочетался с ними. — Ты, сучка, слишком часто мне пиздишь, по поводу и без. Поэтому я тебе и не верю.       Прикусив мочку, Кир прошёлся языком вдоль хрящика, слегка отстраняясь и глядя в глаза Серёже, на самом дне которых плескалось вновь зарождающееся возбуждение и интерес к дальнейшим действиям Курседова. Да, за ним есть грешок, он и правда бывал часто уличён в том, что чего-то недоскажет, о чём-то умолчит, а где-то действительно нагло спиздит, но это были бытовые мелочи, перед которыми не способен устоять никто, вроде ответа на вопрос: «А ты полил мой кактус?» И что отвечать? «Нет, я забыл про твой ебучий кактус, который нужно поливать каждые две недели по средам.» Вот-вот, а так, ответив утвердительно, он даёт себе возможность пойти и тихонько полить это злосчастное растение чуть позже, когда Кир встанет из-за письменного стола и удалится в другую комнату. Опустим тот факт, что Серёжа об этом также забывал, а после выслушивал слёзные тирады о важности ухода за домашними растениями, о том, что это помогает организовать порядок в голове и проч. от сплитового, который решил проверить, достаточно ли влажная земля у кактуса. Это Курседов ещё не в курсе, что маленький зелёный комочек был дважды уронен Акумовым на пол, когда тот протирал стол при уборке. Благо, Кира дома в это время не было, а потому собрать обратно землю и протереть горшочек под нескончаемый поток матов для Серёжи было наименьшим злом, что могло с ним приключиться после подобного акта неуважения злоебучего кактуса.       Иронично, что такого же оттенка шортики сейчас были бесстыдно стянуты с худых ног и откинуты куда-то в сторону панорамных окон, из которых открывался прекрасный вид на левобережные высотки вокруг: чёрные стены смотрелись достаточно неплохо в сочетании с красно-оранжевыми полосами и напоминали волосы Кира, что хищно скалился над Акумовым.       Кстати, ошибочно полагать, что он — жертва, милый и пушистый кролик-зайка, который сожалел о том, что так раздразнил внутреннего зверя в своём парне. В иной день сплитовый сам тихо поражался выносливости хрупкого на вид Серёжи, который мог донимать его в постели часами напролёт, словно был вообще неутомимым. Впрочем, только в постели: днём его энергия обычно улетучивалась, и он шатался по квартире явно то ли от безделья, то ли от усталости (непонятно, конечно, от чего). В конце концов, роль такой себе домохозяйки казалась весёлой только в первые полгода, а после ему захотелось хоть какой-никакой деятельности: стримы помогали, но это было не то. Возможно, ему стоит поговорить с Киром о том, чтобы поискать себе работу где-то за пределами пусть и уютной, но квартиры, что имела явные пространственные ограничения. Если вы подумали, что ему уж просто неймётся, и любой другой только радовался такой прекрасной возможности — быть обеспеченным своим любящим парнем, живя в трёхкомнатной квартире в новостройке на Левом берегу — то вы явно никогда не были домохозяйкой.       Но сейчас Серёжа тихо радовался тому, что у него был свободен каждый день, а потому было достаточно времени на то, чтобы покрутиться в примерочной, рассматривая себя со всех сторон предельно критическим взглядом, напоминая одновременно не загоняться. После получасовых размышлений розовая юбка и чёрная футболка были откинуты, а комплект из кактусного цвета шортиков и топа принесён на кассу. Да, он споткнулся целых пять, а не десять раз об воздух, почти что(!) уронил карточку и даже промолчал насчёт выдуманной девушки, кинув дякую-до побачення кассирше, что, кажется, была абсолютно не заинтересована в том, зачем взрослому парню ебливый Джуси Кутюр. Вообще, для Серёжи было странно до сих пор думать, что в Киеве в центре кому-то и вправду есть дело до того, какие вещи он там в ТЦ покупает.       А вот Киру был явно интересен приятный на ощупь блядский топик, что аккуратно обтягивал голый торс Акумова: запустив под него ладонь, он прошёлся ноготочками по горошинам обоих сосков, чувствуя, как те затвердевали ещё больше от дополнительной стимуляции. Не давая Серёже спокойно вздохнуть, он впился в его губы, облизывая их языком, прося раскрыть ротик — разве у Акумова был выбор? Целовался Кир, конечно, отменно, особенно приятно было ощущать его полные губы, покусывать их и стонать-стонать-стонать в его рот, задыхаясь от того, насколько правильно и хорошо его язык проходился по чужим дёснам. Впрочем, чужие ли они друг другу? Наверное, после трёх лет отношений уже не совсем; Серёжа никогда не заводил подобных разговоров с ним, потому что боялся услышать ответ, хоть и понимал, что «да» точно не услышит. Поэтому ему оставалось лишь тихо постанывать от того, как Кир выкручивал его тёмные бусины сосков, при этом продолжая размеренно покусывать губы. Оторвавшись, он перешёл на шею, нежно расцеловывая кадык и тонкую паутинку чернильных узоров — свидетельства достаточно спонтанного решения сделать дорогущую, но невероятно красивую татуировку порхающих бабочек вслед за Киром, который ограничился пафосной надписью. Это имело и свои положительные последствия: Серёжа узнал, насколько чувствительна его шея, а Кир получил возможность при каждом сексе уделять этому месту особое внимание, ведь водить губами по изящным изгибам крыльев доставляло ему неимоверное удовольствие — Акумов и сам был как бабочка, хрупкая и прекрасная, нежная, ласковая и с чёрными мягкими волосами. Кир часто шептал ему это на ушко перед тем, как уснуть в очередную ночь, и даже не подозревал, насколько Серёжа был ему благодарен за такие слова, за то, что его так ценят и любят вот буквально ни за что.       И в другой день Серёжа бы сладко стонал от медленных, но глубоких толчков, сжимая в ладонях серые простыни, закатывая глаза от приближающегося оргазма, раскрывая призывно ротик и разводя ноги ещё шире, но сегодня был другой день: он не для того купил этот комплект, чтобы тот просто отправился после сегодняшней нежной ночи на дальнюю полку шкафа. И денег жалко, и Кира порадовать чем-то новеньким хотелось. Поэтому он запустил руки, до этого оглаживающие спину сплитового, в разноцветные волосы, слегка отстраняя Курседова от себя. — Погоди, я хочу по-другому. — Голос был каким-то севшим и тихим, но это было даже более интимно. Кир, потеревшийся своим носом об его, так же тихо ответил: — Что хочет моя сученька, м?       Похабное обращение совсем не вязалось с обстановкой в комнате, из которой, кажется, вовсе пропали те нотки игривости и обжигающего возбуждения, которые буквально искрились в воздухе ещё десять минут назад. Лучи закатного солнца, освещающего комнату излишне хорошо, придавали мягкость всем острым углам мебели и теням, ниспадающим от них на другие предметы интерьера, пол и два тела на металлического оттенка спальном комплекте. Возможно, они создавали это странное, тягучее, как патока, настроение и окрашивание в нежно-алый цвет щёк Серёжи. — Я хочу сверху, как тебе?       Казалось бы, совсем невинно взглянув в глаза Кира, проговорил черноволосый, начиная мягко, но ощутимо надавливать на плечи напротив, поднимаясь и подминая того под себя. Теперь обманчиво добрая улыбочка тронула уже тонкие губы, не оставляя Курседову никаких возможностей контраргументировать столь нахальные действия. Наконец, полностью уложив парня на кровать, Серёжа устроился на его бёдрах поудобнее, съезжая чуть вниз, дабы расстегнуть ремень на чёрных брюках, что наверняка слишком болезненно сдавливали стояк сплитового; звякнувшие бляшка и замочек на ширинке ознаменовали долгожданное освобождение от тканевых оков, и Кир, приподнимая нижнюю часть тела, помог стащить с себя надоевший элемент офисного костюма вместе с такими же чёрными боксёрами. Немного подтягиваясь и укладывая руки за голову, чтобы иметь лучший обзор на своего мальчика, он ухмыльнулся, наблюдая, как тот начинал ему размеренно надрачивать, глядя прямо в глаза и открывая свой ротик, издавая тихое «ах» — левая нога Курседова ощущала влажность от безбожно грязных потираний об неё сквозь ткань обтягивающих тёмных боксёров. Продолжая надрачивать, Серёжа начал закатывать глаза в своей излюбленной манере, высовывая язычок, стекающие с которого капельки слюны падали на выделяющую предэякулят крупную головку — вкупе с ритмичными движениями взад-вперёд об Кирову ногу, Акумов смотрелся как самая пошлая и развратная мечта, как наисексуальнейший ангел-хранитель этого города на фоне его многоэтажек и утопающего в собственных закатных лучах солнца. Кир жалел в такие моменты, что прогуливал уроки украинской литературы и рисования слишком часто, иначе он бы смог написать самый чувственный роман своему возлюбленному и самую прекрасную картину его порочной красоты, что выше и выразительнее фигуристых натурщиц Луврских выставок и мускулистого тела Давида Буонаротти, что завораживал прохожих у портала палаццо Веккио своею натуралистичностью и величием. Кир хотел бы уметь фотографировать не только свой Корвет, шутливо жалуясь на то, что придётся его продать ради денег на новые «кроссы за тыщу баксов», а и Серёжу — того, кто достоин быть запечатлённым навеки в цифровом и печатном виде, как те мраморные статуи Родена, ведь кожа его была словно сделана из этого высококачественного камня, будучи идеальной и гладкой, как текстура лица «Женского портрета» Степана Эрьзи. Хотя нет, Кир не хочет фотографировать Серёжу, ведь объектив и вправду необъективен, улавливая лишь пустые моменты: что бы он сфотографировал? Мрамор — камень светоносный, светящийся изнутри. Его красоту не увидишь на фото, ведь в нём воплощают какой-то идеальный образ, как, например, любовь. Разве мог Кир запечатлеть свою любовь камерой, а не сердцем? Он, наверное, никогда не расскажет об этом Акумову. Впрочем, кто знает.       Серёжа резко выпустил член из рук, развязно ухмыляясь, дразняще проводя пальчиками по груди под ним, задевая соски, ведя дальше по очертаниям напряжённого пресса — отчасти, он завидовал по-белому своему парню, что тот имел каждый день какую-то странную мотивацию идти на ближайший стадион и возвращаться через час полностью мокрым и пахнущим далеко не китайскими розами. Сам Акумов задумывался записаться в зал, но фитнес-няшкой он точно не был, а идею тягать железо ни он, ни Кир не одобряли: о боги Олимпа, они ещё не настолько не преисполнились в познании, чтобы тратить жизнь на подобное, ведь зачем нужны тренажёры, когда есть стадион и собственный вес? И, к тому же, абсолютно бесплатно, в любое время, без огромных волосатых мужиков, которые обмазываются маслом. И смс и регистрации. Короче, Серёжа предпочитал просто поддерживать Кира в его убеждениях, тем не менее, постоянно отказываясь пойти с ним ебать стадион и чугун. Вспоминать подростковые годы и крутиться на турничках тоже как-то не хотелось.       Впрочем, это всё не умаляло красоты черноволосого по скромному мнению его парня и окружающих в целом. Правда, они могли наблюдать лишь то, что Серёжа показывал — ту красоту, что он разрешал быть замеченною любым неискушённым взглядом прохожего — но ведь была ещё и другая, та, что была доступна лишь избранному, одному человеку, единственному. И он совсем не жалел и не хотел большего, особенно сейчас, легко проталкивая внутрь себя собственные пальцы в прохладной смазке, выгибаясь на крепких бёдрах, ничуть не стесняясь надломных звуков, что испускал не его рот, но само сердце. Достаточно романтично, учитывая то, что звукообразовывающими качествами не обладал ни один из этих органов, но Акумову не нравилась биология, она была скучной и с нескончаемым потоком текста, что он не любил особенно; на его взгляд, было гораздо проще сказать о своих чувствах красивыми стонами, что являлись настоящей усладой для ушей партнёра, чем тысячей бесполезных слов, что так же, как и сладкие вздохи, разобьются о бежевые стены комнаты, оставляя после себя, правда, совсем иное послевкусие на кончике языка.       Когда Серёжа, прикусив губу, подставил головку к выходу, с некой усмешкой смотря на Курседова, последний был готов поклясться, что видел водящих хороводы чертят в отливающих светлым травянистым глазах над ним. Ну, знаете, с крылышками и копытцами таких, прямо как тех, что сидели позади глазных яблок у магов из Дорохедоро. Правда, эти чертята были созданы самим Акумовым, и, хоть и плясали там дикие танцы, потешаясь с Кира, что попался их хозяину, могли быть развеяны в любой момент, превращаясь обратно в тёмные зрачки. — Подожди, я помогу.       Услужливо предложенная помощь заключалась в том, что Курседов нагло сжал худые бёдра, помогая своему маленькому порочному ангелу достаточно резко опуститься на довольно-таки не маленьких размеров орган, выбивая из и без того раскрытых рубиновых губ очередной сладкий стон. Судорожно выдохнув от ощущения пусть и явно растянутого до этого в душе и сейчас пальцами, но всё же такого узкого нутра, он задержался взглядом на аккуратном члене Серёжи, что прижимался к плоскому животу, совершенно грязно блестя от обильно выделяющегося предэякулята. Минутное промедление — и руки Курседова были дерзко отброшены с бёдер, а на грудь тяжело легли руки черноволосого, что явно был недоволен подобными выпадами. Улыбаясь и возвращая руки за голову в качестве обозначения своего полного поражения, Кир отдал Акумову полную свободу действий. Он проиграл битву, но не войну, и на протяжении Курседовых законных выходных его ангелочек ещё может пожалеть о том, что не дал ему сегодня хоть чуть-чуть ощутимой доминантности, потому что когда Серёжа исключительно распустно и с явным наслаждением размашистыми движениями опускался на член, самозабвенно издавая самые прекрасные и сладкие стоны, сминая ладонями пресс под ним, Киру казалось, что трахают его, как последнюю шлюху с окружной. О том, что ему это нравилось, он, наверное, тоже никогда не скажет Серёже, хотя, опять же, кто знает.       Солнце бросало свои последние лучи на их тела, заставляя и сплитового стонать пусть и ниже, но отнюдь не хуже Акумова — под мягкими, отдающими остатки своего тепла световыми волнами, ему хотелось быть ещё ближе и к своему избранному, одному человеку, единственному; он знал, как попросить. — Ангел, поднеси ко мне свои пальчики, — забитым и жалобным тоном, еле собирая слова в какие-то относительно адекватные предложения, прохрипел Кир, — пожалуйста. — Он пристально вглядывался в светлые глаза над ним, надеясь, что его услышат. И совершенно не от того, что говорил он тихо. Лишь хмыкнув, на несколько мгновений замедляясь, Серёжа наигранно натурально проговорил: — Ну, даже не знаю. — Продолжая опускаться на член в только ему одному известном ритме, он подцепил подбородок партнёра, сжимая уж слишком сильно острые скулы. — Проси лучше, давай.       Разумеется, ничего в этом мире не бывает за просто так. — Пожалуйста, прошу, умоляю, я хочу твои пальцы!       Пытаясь излишне не выгинаться в спине, чтобы не доставлять неудобств Серёже, Кир срывался на громкие, резкие стоны. Его «ангелу» было это как-то, по большому счёту, без разницы. Он знал, чего добивался. — Не верю, ты слишком неубедителен. — Ах, пожалуйста, я умоляю, чёрт, сучка, пожалуйста… — Умоляешь что? — Твои… твои пальцы.       Кира знатно потряхивало, так что уже Акумову пришлось чуть сильнее надавить на его грудь, дабы тот лежал в более-менее стабильном положении, потому что сидеть сверху тогда было действительно неудобно. — Ты тупой, блять? Мои пальцы что? — Сука, ты… Ах, блять…       Ускоривший безжалостно ритм Серёжа продолжал крепко держать Курседова за челюсть, насмехаясь над тем за компанию со своими чертятами. Он доведёт Кира до нужного состояния, ведь тот и сам этого хотел. Серёжа был проницательным. — Ну давай, давай, скажи это. — Нет, блять, ты же и сам… М-м-м, ты понимаешь, Серёжа, пожалуйста… — Нет, не понимаю, чего хочет эта шлюха. Ты настолько тупая, что не можешь сказать «трахни мой рот своими пальцами», или ломаешься под целку, блять? — Подняв подбородок сплитового ещё выше, чтобы смотреть прямо в чёрные, совершенно без единого просвета глаза, Серёжа наклонился, проходясь широко по татуированной шее языком, ощущая, как дико скачет кадык и пульсируют вены, стучит сердце Кира. — Ну же, давай, и я тебя похвалю. — Громкие стоны становились всё мелодичнее, словно из самого дорогого и престижного порно. Акумов улыбнулся, наклоняясь к правому ушку сплитового, кусая мочку и подцепляя чуть выше поблёскивающий золотым орикл, аккуратно оттягивая его, слыша незамедлительно ответную реакцию в виде красивых стонов. Они тоже были усладой для его слуха. — Да-да, обещаю. — Блять, трахни мой рот своими пальцами, прошу, я настолько тупая шлюха, ах, пожалуйста, засунь их мне в рот, чёр-       Обильно выделяющаяся слюна Кира обволакивала пальцы Серёжи, что наконец-то выполнил просьбу сплитового; проталкивая их всё дальше, он наслаждался закатывающимися чёрными угольками, пухлыми ещё больше от постоянных покусываний за последние полчаса губами, что так охуенно скользили по его пальцам; горячий и мокрый язык размазывал густую вязкую слюну по фалангам, старательно вылизывая каждый миллиметр, заводя за щёку, проходясь между пальцами, лаская их сочленения. Крепко сжатые мягкие губы удерживали стоны, посылая приятную до дрожи в коленках вибрацию по пальцам, заставляя чертят на дне травянистых глаз пожирать витающую вокруг сплитового липкую похоть. — Молодец, умничка, вот так, — перенеся левую руку на крашеные волосы, Серёжа одобряюще поглаживал их, наблюдая, как Кир старательно вылизывал всё ещё отдающие душной фруктовой смазкой фаланги. Серёжа специально взял съедобную, потому что он был и вправду проницательнее, чем Курседов порой думал, который сейчас покорно наслаждался данным ему, словно свыше, счастьем, преданно смотря в обожаемые глаза сверху, ожидая дальнейшей похвалы, что подводила его к той самой грани, — хороший мальчик. Ты так покорно вылизываешь мои пальцы, послушная шлюшка, я даже подумываю о том, чтобы быть снисходительнее к твоим фетишам в следующий раз. — Проталкивая пальцы ещё глубже в глотку, Акумов практически перестал насаживаться на член, слушая частично протестующие стоны Кира. Серёжа знал, как он любил просить. — Ладно-ладно, я шучу, успокойся, работай ротиком лучше, грязная сучка.       Соскользнув с члена, черноволосый продолжил трахать рот Курседова фалангами, вгоняя их до упора, а левой рукой начал снова дрочить ему, потому что вымывать из себя сперму ещё полчаса в душе он не был намерен уж точно; оттягивая кожу на головке и поглаживая пальчиками уретру, он смотрел только на прикрытые веки, понимая, что Киру нужно совсем чуть-чуть до той самой грани. И он знал, как его довести до оргазма. — Посмотри на меня, пожалуйста, котик.       Ласковый тон Серёжи обволакивал уши Курседова, гипнотизируя, словно кобра, готовящаяся раскрыть капюшон перед маленьким невинным зверьком, своей жертвой и сытным ужином, заставляя того подчиниться, распахивая чёрные глаза, обрамлённые густыми длинными ресницами, покорно вглядываясь в зеленеющие напротив, цветом словно лужайка прохладным вечером позднего лета, освещённая лучами закатного солнца. Совершенно по-другому, нежели угасающие лучи закатного солнца над Киевом, что ласково обнимали Левый берег с его высотками, целуя на прощание каждый разноцветный дом, жилой комплекс и два тела, слившиеся на постельном металлического оттенка, наслаждающиеся друг другом так по-разному, но одинаково прекрасно, исключительно.       Разбившийся на мельчайшие кусочки звонкий полустон Кира и судорожный громкий выдох Серёжи стали прощальными для окончательно опустившейся за горизонт горячей звезды, что скрыла в сумерках белёсую жидкость на бёдрах одного и напряжённом прессе другого. — Ведь ты кончил, даже не прикасаясь к себе, ангел. — А ты трясся, как дешёвая шлюха с окружной от моих пальцев в своём рту, так что, кто бы говорил.