Stranger

Утро следующего дня наступило слишком быстро и слишком неизбежно. Дрю в целом не любил утро, но сегодняшнее было в несколько раз отвратительнее. Он сначала не хотел идти в школу. Отказывался, крутился в кровати, стараясь заснуть снова, чтобы его прогул был хоть немного оправдан. Потому что идти туда не хотелось от слова совсем. От слова пиздец как. Но уже спустя пару минут Дрю одним рывком поднялся с кровати. Потому что ну его нахер. Потому что кафель школьного коридора уже мелькает перед глазами, потому что сонные ученики уже снуют туда-сюда, потому что до урока уже осталось каких-то десять минут. Ну его нахер, думает Дрю. Что, думаете, он такой слабак? Думаете, какая-то мелкая ссора выбьет его из коллеи и заставит пропустить школу? Думаете, он настолько ранимый, что от одного взгляда на этого ебаного фрика его сердце начнет разрываться с жалостливым хрустом? Думаете, ему настолько больно, что он предпочтет остаться наедине со своими мыслями? Да. Дохуя думаете. Да хер вам. Ага, щас. Не на того напали. Так что Дрю гордо несет себя по коридору, хотя такое обычно называется «тащит». Глаза пытаются зацепиться за стены, но они слишком гладкие и слишком непримечательные. Поэтому всякий раз, когда случайный взгляд проходящих школьников норовит залезть в его душу, его глаза рефлекторно соскальзывают на пол. И он бы шел так еще очень долго, перешел бы полконтинента с такой-то целеустремленностью. Но один из минусов школы состоит в том, что ты учишься в ней не один. — Дрю! Ноги тормозят его скорее рефлекторно, чем осознанно. Потому что такое уже входит в привычку, такое не вытравишь из головы за одну бессонную ночь. Потому что годы дружбы сильнее того колючего и острого, что до сих пор зреет в груди. Лиам и Генри нагоняют его за полминуты, за полсекунды. Если честно, Дрю ни разу не видел, чтобы эти двое находились по отдельности. Чтобы существовали поодиночке, чтобы не делили вместе материю, время и пространство, чтобы появлялись в поле зрения самостоятельными единицами. Они вообще хоть когда-нибудь расстаются? Чего ж они все никак не расстанутся? Чего ж они такие счастливые вместе, а? Светят своей парностью, неразрывностью. Чего ж они не ссорятся, а? Что с ними не так? Что с ними было не так…? — Хей, приятель, как жи-и-и-из- вот дерьмо, — Генри по всем канонам подбегает к нему первым, но стоит ему приглядеться к Дрю, как вся его подвижная мимика деформируется во что-то удивленное и настороженное. — Дрю, ам… все хорошо? Ты выглядишь… — он неловко шипит, потупив взгляд в пол, словно продолжение фразы может как-то задеть, но Лиам великодушно продолжает за него. — Ты выглядишь просто отвратительно, — он медленно кивает, делая шаг ближе. Дрю не задумываюсь делает шаг назад и это почти ошибка. Почти осечка. Почти ранен. Почти убит. Потому что он их знает. Он знает этих идиотов не первый год, он сталкивается с их зудящей эмпатией не в первый раз. Потому что Генри тут же теряется, выражение его лица тут же рассыпается во что-то бесформенное. Он растеряно сталкивается взглядами с Дрю, осекается под чужой непробиваемостью, едва не отступает назад, а потом переводит взгляд на Лиама, ища поддержки. Всегда так делает. Всегда — на Лиама, всегда — с Лиамом, всегда — к Лиаму. Эти двое уже срослись в единое целое, у них уже общие рефлексы, общие привычки и общие клетки мозга. Ну конечно, они же охуеть какие друзья. А ты что…? Дрю отгоняет свои мысли, вытравливает их из своей головы, истребляет их усилием воли. Потому что под взглядом Лиама иначе никак. Потому что Лиам не глупый, и Дрю это знает. Он знает, какой этот придурок наблюдательный. Он знает, что от него ничего не скрыть. Он знает, что это бесполезно. Поэтому, когда Лиам, скрестив руки на груди, спрашивает: — Ты в порядке? Дрю понимает, что ответ не требуется. Ответ бесполезен, потому что Лиам и так все понял. Потому что его взгляд выжигает Дрю роговицу, пронизывает его насквозь, просвечивает рентгеновским излучением. Но Дрю смотрит в ответ. Скрещивает руки на груди, щурится, поджимает губы. И говорит: — В полном. И во взгляде Лиама что-то надламывается, потухает растаявшей свечой. Дрю знает, что Лиам не глупый. Дрю знает, что Лиам наблюдательный. А еще Дрю знает, что Лиам тактичный. Поэтому в ответ он только понятливо кивает. — Хорошо, — говорит он, выдавив из себя тусклую улыбку. — Пойдем, сейчас начнется математика, — он делает шаг вперед, потянув за собой Генри. Всегда — только Генри. — Н-но, — Генри рассеяно хлопает глазами, смотря то на Лиама, то на Дрю. И в груди проворачивается ржавым ключом, заточкой под ребрами. Эмпатичный придурок. — Лиам, но как же- — Идем, — отрезает тот в ответ, кинув мимолетный взгляд на Дрю. — Иначе опоздаем на математику, — с нажимом повторяет он. Генри поджимает губы и замолкает, идя за Лиамом. Дрю отстает от них ровно на полшага. Ровно на полшага, чтобы Лиам снова не смотрел на него так. Ровно на полшага, чтобы не чувствовать эту невербальную связь между этими двумя. Ровно на полшага, чтобы не было соблазна их убить. Ровно на полшага, чтобы не было соблазна убежать.

***

Нет, Дрю на него не смотрит. Нет, он не заставляет себя отвернуться, не заставляет себя не смотреть. Кому нужен этот Джейк Стерлинг? Кому вообще нужно на него смотреть? За соседней партой Генри и Лиам играют в крестики-нолики, и в иной раз Дрю бы мельком смотрел на них из-за чистой скуки, не более. Сейчас он смотрит на них с каким-то другим чувством. Каким-то топким, каким-то мерзким, липким, приставучим. Он смотрит на них, и в груди у него становится тесно. Он смотрит на них, и хочется разорвать их несчастный клочок бумаги, на котором они играют. Он смотрит на них и не хочет смотреть на Джейка Стерлинга. В этом все дело. Потому что Дрю сидит на последней парте один. Потому что второе место безнадежно пустует… Или нет, не безнадежно. Правильно, она правильно пустует. Потому что так и должно быть. Потому что Дрю больше не должен с кем-то делить эту парту. Потому что ему больше не нужно делить эту парту с Джейком. Потому что этот ублюдок сел с Хейли. Конечно, с Хейли, с кем же еще? С кем ему еще садиться в этом фриковском классе? Кто, если не Хейли, с отвратительно краснеющими щеками разрешит Джейку сесть рядом? Кто, если не Хейли? Дрю ее ненавидит. Ненавидит остро, колото, ненавидит вдоль и поперек, ненавидит лезвием ножа по горлу. Она лишь мелкая наглая эгоистка, требующая к себе слишком много внимания. Играющая на чужих чувствах так же, как ее тупой брат на своем пианино. Прикидывается невинной жертвой, выставляет виноватыми остальных, освобождает себя от всякой ответственности, укрывается за чужими спинами, ноет по любым пустякам, не в силах совладать со своими эмоциями. Считает себя праведницей, спасительницей, которая вырвала Джейка из мерзких лап токсичных отношений, считает себя непричастной ко всей это грязи, когда на самом деле… по ее и только по ее вине… только из-за нее… — Эй, пс-с-с, — Дрю отмирает, дергается, едва не падает со стула, но удерживает равновесие, проводив сердце на уровень пяток. Генри смотрит на него обеспокоенно, по-совиному округлив глаза. Листок с крестиками-ноликами, полностью исписанный черточками и изрисованный какими-то каракулями, уже отодвинут в сторону. — Чего тебе? — Дрю весь ощетинивается, топорщится, заостряется, выдавив из себя демонстративный усталый вздох. Однако доля правды в нем есть. Потому что он действительно устал слушать одно и то же. — Хей, чувак, ты… можешь так не пялиться? — Генри весь рассеивается, рассыпается, неловко потирая затылок. Если бы он не сидел за партой, то точно бы виновато ковырял носком ботинка пол. — О чем ты? — Ну… просто ты… смотришь… очень пристально… — Ты можешь собрать свои мысли в кучу и выдать связное- — Такими темпами ты своим взглядом прожжешь в Остин дыру. Конечно, Лиам прямолинеен. Не собирается ходить вокруг да около, не жмется и не нервничает. Швыряет Дрю правду в лицо хлесткой пощечиной, отправляет в нокаут одним осознанием. И осознание это сжирает Дрю изнутри. Прогрызает дыру копошащимся червем где-то в сердце, медленно и мучительно. Он переводит взгляд на Хейли. Она шепчет что-то Джейку, тот улыбается в ответ. На ее щеках багровеет омерзительный румянец, и она улыбается улыбается улыбается… Дрю ее ненавидит. Ненавидит остро, колото, ненавидит вдоль и поперек, ненавидит лезвием ножа по горлу. Он ненавидит ее, ненавидит этого ебаного фрика. Он ненавидит фриков. Он ненавидит Джейка.

***

— Да почему так! — Тебе просто не хватает сноровки, Джейки. Джейк только щурится на Генри, растянувшегося, растекшегося на кровати Дрю позади него. Тот в ответ только расплывается в улыбке, подмяв под себя подушку и сложив на нее подбородок. Однако даже это не может скрыть его шкодливую улыбку. — Просто ты меня постоянно отвлекал! — Джейк не унимается, грозя ему геймпадом. — Невозможно отвлекаться настолько, чтобы проиграть восемь партий подряд, — Лиам скептично вскидывает брови, откидываясь на подушки. Джейк звонко цокает, скрестив руки на груди почти по-мультяшному. Кажется, еще чуть-чуть, и из его ушей пойдет пар. Дрю на фоне общего гомона вздыхает почти бесшумно. — Еще раз? — спрашивает он, кивая на экран, где над финишной полосой эпилептично мигает кнопка "New game". Джейк ему сначала не отвечает. Он еще пару секунд пыхтит, разыгрывая шоу, возводя свои эмоции в апогей. Дрю никогда не понимал, делал ли он это умышленно, или это чистейшая импровизация, черта характера, яркая, гипперактивная, радиоактивная, взрывоопасная. Потом Джейк кидает подозрительный взгляд на Лиама и Генри, которые уже хрустят откуда-то взявшимися чипсами (Дрю никогда не понимал, где они их достают), и только потом, проморгавшись, как перегорающая лампочка, он поворачивается к Дрю. — В этот раз я тебя сделаю! — он крепко цепляется руками в геймпад и намертво припаивает свой взгляд к экрану. Дрю коротко фыркает. Джейк начал тусоваться с ними относительно недавно. Не прошел и первый триместр, а они уже общаются так, будто были знакомы всю жизнь. Ну, с Генри и Лиамом это вопросов не вызывает, хоть они и неотделимы друг от друга. Они слишком быстро приняли Джейка за своего, едва тот представился. С Дрю было немного сложнее. Ему вообще всегда со всем немного сложнее. В большей степени с общением. Потому что к Джейку он изначально относился более лояльно. Как к хорошему знакомому, странному парню, с которым при желании можно пообщаться. Не более. Но что-то явно надломилось. Там, в школьном туалете. Там, на расстоянии пары шагов. Там, в бездне чужих глаз, подернутых влажной пеленой. И это было так странно. Так странно… быть заинтересованным. Быть затянутым, поглощенным в эту бездну без права выхода, без желания выйти. Так странно хотеть, так странно ждать, так странно чувствовать. Дрю не понимал, что с ним. Не понимал, какое дать этому название, есть ли у этого название, и нужно ли оно. Не понимал, нужен ли ему Джейк. Готов ли Дрю осилить такое. Потому что Джейк был куда более сложным, чем казался. Казался до своей истерики. Потому что только потом Дрю начал замечать. Каждый неосторожно спрятанный взгляд, каждую смену в тоне, каждую нервную улыбку. Это начало все чаще бросаться в глаза, и Дрю не мог не наблюдать. Из чистого научного интереса. И чем больше Дрю замечал, тем больше он за это цеплялся. Тем больше ждал его реакции, ждал его слов, его эмоций, каждого микродвижения его мимики. И каждое угаданное действие становилось победой. Потому что Джейка постичь невозможно, нереально. Сначала он громко смеется, искрится, слепит своим смехом, который на вкус как сахар: рассыпчатый и сводящий сладостью зубы. От такого только кариес, флюороз и эрозия эмали. Он сиял, светил своими невозможными глазами — карамель. Чистая, густая и вязкая. В такой тонешь, как в болоте. В такой тонешь, и тебе не страшно умирать. Но уже через секунду он мог по щелчку пальцев измениться до неузнаваемости. Словно и не он вовсе, словно его кто-то подменил. Как в фокусе с ящиками: два человека заходят в два разных шкафа, раз, два, три, и, — бац! — они поменялись местами. И Дрю смотрел на другую версию Джейка, которая блекло улыбалась, оттеняла улыбку, неумело ее пародировала, которая задумчиво отводила взгляд в пол, которая выпадала из диалога и реальности, которая рассеивалась, выцветала, становилась более монохромной версией Джейка Стерлинга. Дрю смотрел и думал, что что-то не так. Может, Джейк там, в другом ящике? И как его оттуда достать? Как найти, как выскрести, как вернуть? А может, Дрю сам в этом другом ящике? Может, он заперт в душной темной коробке, но ему не выйти с другой стороны, фокус пошел не по плану, и недовольные зрители уходят, а Дрю никак не может до них достучаться, никак не может позвать на помощь, потому что в голове у него Джейк, запертый в другом шкафу. Потому что в голове у него Джейк со своей сахарной улыбкой, со своими карамельными глазами, со своим смехом, который сладкой ватой обволакивает его мысли. В его голове только Джейк, Джейк, Джейк, и Дрю не понимает, что он там делает, не понимает, зачем он там делает, не понимает, почему он там делает, и почему он оттуда не выходит. Ну же, пора выйти из шкафа. Пора наконец понять, что там забыл… — Есть! Так его, Джейк! Дрю отмирает, едва не выронив из рук геймпад. На экране мигает вырвиглазное «Финиш», аватар Джейка прыгает с кубком в руках. Лиам и Генри сзади ликуют, шурша отброшенной пачкой чипсов, и вся комната превращается в какофонию победы, в адский круг проигравших. — Я же говорил! — восклицает Джейк, подпрыгивая на месте. На его лице столько эмоций, в его движениях столько нетерпения, что кажется, его сейчас разорвет на части. Он поворачивается на Дрю, сияя улыбкой, самой сахарной из всех. У Дрю уже кариес, флюороз и эрозия эмали. — Я же говорил, что обыграю тебя! — Джейк тычет в него геймпадом, как тычут победители шпагой в тело проигравшего: еще живой? И Дрю не жив. — Теряешь хватку, Дрюи, — тянет Генри, медленно стекая с кровати с пачкой чипсов. — Это всего лишь одно поражение, — Дрю недовольно бубнит, скрещивая руки на груди. А в груди все клокочет, взрывается, тычется геймпадом под ребра. — Дальше — больше, — серьезным голосом декламирует Лиам. — Нужно просто меньше витать в облаках, — Джейк растекается по креслу-мешку, вслед за ним течет улыбка. Эмоции теперь рассеялись, заспиртовались, застыли в его глазах карамелью. Он переводит взгляд на Дрю. — Просто признайся, ты отвлекся на мою сногсшибательную красоту, — он щурится, и Генри с Лиамом дружно подхватывают его заливистый смех. И Дрю в этот момент замирает. Отмирает. Умирает. От кариеса, флюороза и эрозии эмали. Потому что Джейк смеется, запрокинув голову. Потому что сережка в его ухе тихо звенит, блестя с свете лампы. Потому что его плечи трясутся в клокочущем смехе. Потому что он жмурится, прикрыв лицо ладонью. Потому что он милый. Потому что Джейк. Раньше Дрю не понимал, что с ним. Не понимал, какое дать этому название, есть ли у этого название, и нужно ли оно. Теперь, кажется, понял.

***

Они победили. Они победили в этом ебаном конкурсе. Дрю не хотел этого знать от слова совсем, от слова никогда. Но, увы и ах, он все еще не отписался от Джейка в Инстаграмме. Все еще не смог себя пересилить. Поэтому, когда посреди ночи он бездумно скролил ленту, ему попалось фото улыбающихся ребят из музыкального клуба, среди которых был Джейк с призом в руках. И, поборов желание швырнуть телефон в стену, он просто его выключил и положил себе на грудь, сверля взглядом темный потолок. Шумный выдох. Это просто фото. Ничего более. Просто фрики, случайно попавшие в его ленту. Дрю берет телефон в руки, снова поднимает над головой. Вводит пароль. «0308» жгутся на подушечках пальцев, плавят ему руки до костей. Надо будет поменять. Телефон снова открывает ему Инстаграм. Роговицу снова ослепляет фото музыкального клуба. Они стоят на фоне сцены, счастливые донельзя, особенно Джейк. Он весь как будто светится, освещает комнату Дрю вместо люстры. На лице Джейка улыбка, засахаренная, карамельная, разъедающая эмаль. Надпись под фото гласит «Мы сделали это! И все благодаря этим ребятам, моей второй семье! Что бы я без них делал!!!». Корпус телефона жалобно трещит в сжимающейся ладони. Внутри кипит злоба. Он должен был писать это нам. Дрю выключает телефон. Утыкается носом в подушку, сжимает ее пальцами, жмурится, закусив губу. Раньше Дрю не понимал, что с ним. Не понимал, что чувствует. Не понимал, в чем дело. Теперь, кажется, понял. Он просто ненавидит фриков. Он сложно ненавидит Джейка.