Stranger

Просыпаться в школу с каждым днем становится все труднее. И дело даже не в бессоннице, не отпускающей его уже которую ночь подряд. Это его вообще не беспокоит. Дрю вообще мало что беспокоит в этой жизни. Но ходить в школу действительно трудно. И дело не в бессоннице, не в домашнем задании, которое он благополучно не делает уже как неделю, и не в бессоннице… он уже это говорил, да? Нет, вовсе нет. Просто невыносимо каждый день видеть одни и те же стены. Невыносимо каждый раз видеть Роузмидоу. Она как энергетический вампир — высасывает из тебя все соки, все чаи и весь кофе, который Дрю литрами заливал в себя вечерами. Просто сложно каждый раз возвращаться туда, где все уже приелось. Знакомые коридоры, знакомые кабинеты, знакомые повороты и… — Хэй, Дрю! …знакомые люди. Генри и Лиам растерянно переглядываются, прежде чем посмотреть на Дрю, идущего рядом. — Что? — недовольно цедит он сквозь зубы, старательно не оборачиваясь. Старательно делая вид, что он ничего не замечает. И получается у него, на удивление, легко. Слишком легко. Настолько легко, что даже самому себе объяснить сложно. — Ты, — природа настолько очищается, настолько отравляется молчанием Дрю, что взгляд Лиама становится прозрачно озадаченным. Ему как будто неловко. — Ты ей не ответишь? — спрашивает он, краем глаза поглядывая назад. — Тебе не кажется, что это немного… — Дрю! Звенящий голос режет уши, но не режет по живому. Дрю вздыхает, когда прямо перед его лицом возникает перекошенное злобой лицо. Генри и Лиам неуютно ежатся. — Да как ты вообще смеешь?! — Зои останавливается, уперев руки в бока, и, пересилив себя, приходится остановиться. Но ничего нового он не услышит. Все это знакомо. Даже слишком. — Ты не отвечаешь на мои звонки, — она демонстративно загибает наманикюренные пальцы на руке, нахмурив брови. — Блокируешь меня везде, отписываешься от моего Инстаграмма… А теперь что, и в школе меня будешь избегать?! Дрю смотрит на нее, подавляя в себе желание зевнуть. И дело даже не в бессоннице. На самом деле, официально они не расставались. Дрю ничего ей не говорил, не то чтобы они оба стремились разговаривать. Дрю просто не хотел с ней говорить, не было нужды. Не было нужды озвучивать то, что и так было очевидно. Его хватило только на то, чтобы на сотни ее сообщений написать «Отстань». И заблокировать. И Зои, кажется, не стремилась что-то наладить. В первый же день она носила себя по школе с напускным безразличием. И взгляды, полные презрения и обиды, что она кидала на Дрю, вызывали разве что насмешку. Разве что ничего. Потому что Дрю такими уловками не провести. Он встрял в сетях куда покрупнее, куда кровожаднее, чтобы вестись на дешевые манипуляции. У Зои никогда не получалось выводить его на эмоции. Странно, если бы сейчас что-то изменилось. Поэтому Дрю принял все быстро. Возможно, быстрее, чем нужно. Возможно, ему и не было особо больно. Ну, разве что чуть-чуть. «Ты, наверное, захочешь спросить свою девушку о том, с кем она на самом деле проводила свои «занятые выходные». Дрю сжимает кулаки. Да, определенно было. Совсем немного. Но дело было даже не в ней. Но его злость, — жалкая, отчаянная, обессиленная, истощенная и истощающая, — в итоге сошла на нет. Взгляд прояснился, разум отрезвел, и все как будто встало на свои места. И кажется, встало криво, подвернулось, переломалось, такое и гипсом не спасешь, и без рентгена все понятно. Неоперабельно. Потому что в тот момент Дрю почувствовал что-то странное. Почти то же самое, что бабочки в животе, только они отчего-то перестают щекотать желудок, а перебираются куда-то повыше, протискиваются сквозь ребра, и царапают веточки альвеол. И становится отчего-то так тепло, так горячо, как в печке. Воздух заливается в разодранные легкие, и каждый вдох слаще предыдущего, каждый выдох легче перышка. Такое странное чувство… — Ау-у-у! — приходится отмереть, когда Зои щелкает пальцами у него перед глазами. Острые ногти оказываются в опасной близости от лица, но Дрю совсем не страшно. — Я что, со стеной разговариваю?! — в ее глазах — кислота, авария в химической лаборатории. Яд расползается по ее радужке медленно, перламутрово. — Так и будешь молчать, или, может, тебе все же хватит совести что-то сказать?! — все ее движения острые и угловатые, от одного взгляда на них можно порезаться. И Дрю смотрит без зазрения совести. — Может быть, как-нибудь потом, — бросает он, и, мельком кивнув Генри и Лиаму идти за ним, он огибает опешившую Зои, продолжая дальше идти по коридору. За спиной слышатся крики, превышающие все возможные показатели децибел, но Дрю нет до этого дела. Только Генри и Лиам встревоженно оборачиваются, а потом косятся на него. В момент их расставания Дрю действительно что-то почувствовал. И, кажется, это было облегчение.

***

Зои правда славная. Она красивая, милая, веселая… Много ли в Роузмидоу таких? Много ли в таких в мире? Они начали встречаться около месяца назад, и Дрю действительно нравится. Нравится встречаться с Зои. Она постоянно тащит его на какие-то свидания, вытаскивает на улицу. Они много гуляют вдвоем, много разговаривают и много ни о чем, много переписываются по ночам. И это действительно круто. Мало кто в их возрасте может завести отношения. Вернее, завести их осознанно, вдумчиво, решительно. А Дрю смог. И они ведь действительно решили. Решили, когда Зои предложила, а у Дрю сорвалось это с языка быстрее нужного. Будто на автомате, будто он этого ждал, будто он каждый день репетировал перед зеркалом. И неважно, кому это согласие предназначалось. Потому что Зои правда славная. Она хорошо одевается; у нее приятные волосы — блондинистые, почти золотые, с розовым отливом; у нее красивая прическа, — хотя она думает, что каре ей не очень идет и думает отпустить волосы пониже; у нее приятный смех — перелив колокольчика, тонкий и звонкий; у нее очаровательная улыбка, а ее глаза… Ее глаза… Ох, в этом вся проблема. Ее глаза… Они не карие. И в сущности в этом нет проблемы. Какая кому разница, какой у тебя цвет глаз. С этим ведь можно жить. С этим можно ужиться. Это можно и потерпеть. Ведь Зои милая. И Зои не Джейк. Когда Дрю сказал, что они начали встречаться, ребята за него очень обрадовались. Генри и Лиам, правда, в унисон начали голосить о том, что кончилась его холостятская жизнь, что теперь он бросит их и будет проводить все свое время с какой-то девчонкой, забыв о своих верных друзьях. А потом спотыкались на полуслове, желая ему с Зои счастья и благополучия. Дрю слушал их без особого энтузиазма. И улыбался так же. А Джейк… Серьезно, лучше бы он послал Дрю нахер. Потому что Джейк, кажется, был рад больше всех. Он рассмеялся россыпью цветастых камней, как те, что обычно висят на шее Зои, в его глазах медом растеклось золото, запеклось тепло. Он по-свойски пихнул Дрю локтем под бок, и ребра в этом месте превратились в крошево. Сказал, что это круто. Круто, что Дрю начал с кем-то встречаться. И в этом моменте Дрю ненавидел все. Ненавидел каждую его секунду: от своих дурацких щек, застывших двумя красными пятнами — «Тревога! Тревога!», — до тошнотворно искренней улыбки Джейка, засветившиейся на его лице. Слишком искренней для того, кому могло быть, кого ревновать. Потому что его открытость бесила, его открытость сбивала с толку, его открытость раскрывала грудную клетку и ворошила все, что там есть. А там у Дрю ничего, кроме карамели. А там у Дрю ничего, кроме «Ты даже не ревнуешь». «Ты даже не ревнуешь меня к ней, тебе абсолютно все равно, а мне нет. Мне не все равно, мне так не все равно, что я готов вырвать себе ребра, раздвинуть их, как дверцы ебучего шкафчика, чтобы ты увидел, чтобы ты понял, как сильно мне не все равно, как больно мне не все равно, чтобы ты все понял удавился своей глупостью, захлебнулся своими сожалениями, чтобы ревность в тебе вспыхнула пожаром, взрывом, пороховым складом, и чтобы ты взял нитку с иголкой и наконец зашил. Починил то, что ты разъебал до основания.» Правильно, ведь зачем ему ревновать? Джейк ведь хороший человек, эмпатичный. Он хороший друг: радуется за чужие успехи, искренне улыбается, искренне смеется, искренне живет. Искренно-искренно, искрами. Всегда поддержит, всегда поможет, всегда выслушает. И никогда не полюбит. Ну чудо, а не человек. Как жаль, что Дрю выбрал Зои. Как жаль, что у нее не карие глаза.

***

Дрю всегда думал, что игнорирование помогает. Он, в принципе, и сейчас так думает. Просто не все вещи получается игнорировать. Потому что Дрю думал, что игнорирование помогает. Потому что он думал, что если не замечать проблему, если пройти мимо нее в школьном коридоре, то она исчезнет из твоей жизни, словно ее никогда и не было. Однако вечером субботы проблема приходит к нему под дверь, принявшись непрерывно в нее стучать. Дрю слышит этот беспредел со своего второго этажа, лежа в кровати. До этого в его окно с глухим стуком прилетала всего пара камешков, поэтому он решил не придавать этому значение. Ему бы, в сущности, было все равно, если бы его окно все же выбили. Хоть проветрилось бы наконец. Да и ходить по стеклу бывает полезно, разве нет? Но пока Дрю думал, провалившись в мысли, обстрел его окна успел прекратиться. Но едва ли он успел обрадоваться, как в его дверь начали яростно стучать. Дрю не собирался открывать, у него даже в мыслях такого не было. Однако стоило слегка прислушаться, как до ушей донесся чужой пронзительный голос с истерическими нотками. И тогда Дрю обреченно выдохнул, на языке горечью осело: «Тебя еще не хватало». Проблема не приходит одна, говорили они. Однако взгляните. Дрю насильно спускает себя с лестницы, чуть не упав на третей ступени. 0308, ага. Стук между тем становится все громче и настойчивее, и все четче удается расслышать свое имя. Из груди вырывается тяжелый вздох. Дверь открывается нехотя, будто заржавела, будто отлита из свинца. Зарево заката бьет по глазам, сверкает бриллиантовое колье, которое Дрю когда-то дарил на годовщину. Дверь распахивается чужой рукой, едва не стукнувшись о стену. — Дрю! — кричит она не то удивленно, не то все еще зло. Брови ее изламываются во что-то сложное, что-то нечитаемое. Дрю устало приваливается плечом к дверному косяку, складывает руки на груди. На губах недосказанностью оседает: «Что тебе здесь нужно?» Но он не спрашивает. Потому что он знает, что. — Нам надо поговорить! — Разве? — Дрю медленно выгибает бровь, смотря на свое запястье, будто там есть часы. «На какое время вы записаны? Ни на какое? Ну и идите нахуй» — Не прикидывайся идиотом! — кажется, это только больше распаляет Зои, ее лицо медленно багровеет. — Ты знаешь, зачем я пришла! — И зачем? — Поговорить. — О чем? Вместо ответа она рычит. Ее голос медленно срывается, хрипнет, будто она кричит уже не первый час. Не первый день. Не первому человеку. Дрю бы сказал, что ему жалко Марию, которой пришлось все это слушать, если бы ему было дело до подружек Зои. Если бы ему было дело до Зои. — О том, что ты меня бросил! — цедит она, прищурившись. — Ты даже не дал мне объясниться, — она шипит, подаваясь вперед, и ее золотые сережки мелко гремят. В голову Дрю против воли приходит сравнение, сказанное не его ртом. Змея. — Неужели тебе есть, как объясняться? — спрашивает Дрю, смотря в сторону. Потому что он не хочет на нее смотреть. Ему не о чем с ней говорить и не о чем с ней смотреть. Ему с ней настолько не, что даже страшно. — Разве то, что ты сделала, можно как-то объяснить? Дрю давит на нее, давит намеренно, и он об этом прекрасно знает. Если честно, он не понимает, зачем это все делает. Он мог бы просто закрыть перед ней дверь, просто не отвечать. Но в груди от ее выражения лица что-то зреет, что-то теплится. Пригревается, как змея на груди. — Это было не то, о чем ты думал! — восклицает Зои. В ее глазах стоят слезы, и сложно определить, часть ли это спектакля, или Дрю действительно перегнул палку. — Я ходила с ним только ради подарков, я его даже не любила, это все был обман! — А никто и не отрицает, — голос Дрю спокоен, как море в штиль. Спокоен, как кардиограмма мертвеца. — Это был один сплошной обман. — Да ты-! Зои всхлипывает внезапно, резко. И это становится единственным моментом, когда каменное лицо Дрю дает трещину. Зои плачет, по-настоящему плачет, на удивление, тихо. Она втягивает голову в плечи, опускает глаза, когда маленькая слезинка, скатившись с ее щеки, глухо разбивается о порог. Дерганым движением она вытирает ее запястьем, размазывая тушь. — Дрюи, — говорит она, и в животе скручивается что-то мерзкое, что-то скользкое, слизкое. — Я просто хочу вернуть все назад, — она шмыгает носом. — Я правда не хотела тебе изменять, мы с ним даже не целовались. Я люблю только тебя, — она поднимает глаза. Они почти кислотно зеленые, кислые, как лайм. И Дрю бы мог поверить ей, но ее глаза… — Дрюи, прости меня, — она делает неловкий шаг вперед, Дрю не двигается. Не двигается, потому что ее глаза… — Прости меня, пожалуйста, я такая дура, — она медленно обвивает его тело цепкими руками, — змея, — и утыкается носом в его грудь. — Мне никто больше не нужен, — бормочет она в складки его футболки. — Давай вернем все, как было. Я так тебя люблю. Пожалуйста. На улице повисает молчание. По дороге проезжает машина, глухо гудя. Легкий ветер треплет кожу, вызывая мурашки. Солнце утекает за дома, подсвечивая их апельсиновым ореолом. На улице тепло. Тишина. И Дрю мог бы ей поверить, но ее глаза… — Иди домой, Зои. …они не карие. Она отшатывается от него так быстро, что Дрю не успевает и договорить ее имя. — То есть как? — спрашивает она, и в ее голосе уже больше неверия и меньше слезливости. — То есть, ты сейчас идешь домой и больше никогда не появляешься на моем пороге, — каждый слог он проговаривает четко, словно эти слова он учил, словно знает их наизусть. Словно репетировал перед зеркалом. Словно всю жизнь готовился это сказать. Зои округляет свои не-карие глаза. И ей хватает одной секунды, чтобы в полной мере осознать услышанное. — Придурок! — эмоции на ее лице меняются по щелчку пальцев: она воинственно сводит брови к переносице, ее щеки становятся пунцовыми, дорожки от слез благополучно высыхают. — Я же перед тобой извинилась! — Все верно, — Дрю делает шаг назад. — И я не принимаю твои извинения. — Ты ублюдок! — Может быть. — Я тебя ненавижу! — Мои поздравления, — Дрю берется за ручку двери. — Я испорчу твою жизнь! Ты еще об этом пожалеешь! — О, я уже жалею. — Да ты, — Зои скрипит зубами и делает шаг вперед. Смотрит на него своими не-карими глазами. — Да ты просто ебаный муд- Но дверь закрывается прямо перед ее носом. — Иди домой, Зои, — более вкрадчиво повторяет Дрю. — Я тебя убью! — в дверь начинают громко стучать. — Жду с нетерпением. — Ты просто придурок! — дверь жалобно скрипит под натиском чужих кулаков, но Дрю, не сомневаясь в ее прочности, медленно уходит в свою комнату. Зои по ту сторону глухо рычит. Слышится громкий стук у самого низа. Кажется, она пнула дверь. — И все этот тупица Стерлинг! — теперь она как будто говорит сама с собой. Дрю останавливается. — Если бы этот придурок не проболтался!.. Если бы не он… Не надо было ему рассказывать! — в дверь прилетает еще один стук. Дрю опускает взгляд в пол. Возможно, она права. Не надо было. Не надо было рассказывать Джейку, когда Дрю и Зои начали встречаться. Может быть, тогда все было бы по-другому. Может быть, у них был бы шанс. Может быть, тогда бы Зои ему не изменила. Может быть, тогда бы Джейк не бросил ему это в лицо: «Ты, наверное, захочешь спросить свою девушку о том, с кем она на самом деле проводила свои «занятые выходные». Дрю сжимает кулаки. Внутри колется, режется, препарируется само собой. Потому что он тогда правда не ожидал. Не ожидал услышать о том, что его девушка ему изменяет. Услышать это от Джейка. Услышать желчь в его голосе. Не желание помочь, не заботливый жест заботливого друга, — всегда поддержит, всегда поможет, всегда выслушает, — нет. В голосе Джейка не было ничего, кроме желания задеть. Ничего, кроме яда. Змея. И Дрю тогда действительно задело. Задело за живое, за мертвое, за динамичное и статичное. Его задело так, что тут уже и скорая не поможет, такое уже не собрать, не зашить, не склеить. И дело даже не в Зои. Дело в карамельных глазах. В том, что их нет у Зои. И в том, что на Дрю эти глаза смотрят только чтобы сказать: «Ты бы не понял». Дрю разжимает кулаки. Идет к лестнице. Поднимается в свою комнату, игнорируя шум на улице. Кажется, он забыл добавить номер Зои в черный список.