Stranger

Дрю, если честно, редко задумывался об одиночестве. Не обдумывал его как явление, как концепцию в целом. Потому что неоткуда ему было взять такие мысли. Почти все свое свободное время он проводил в чьем-то окружении, будь то друзья, знакомые, одноклассники, или еще кто. Дрю так редко оставался один, что это заставляет крепко задуматься. Заставляет напрячься. Заставляет разозлиться. Потому что все это выглядит так, будто по-другому он не может. А он ведь может. Просто вокруг него постоянно кто-то вертится. В младшей школе это была компания его «друзей» (Дрю в принципе не воспринимает свои решения как взвешенные, говоря о младшей школе), в средней это была пара приятелей, через которых он частенько попадал в компании побольше, а в старшей… — О чем задумался, Дрю? А в старшей он решил, наконец, обо всем этом подумать. — Ни о чем, — фыркает он в сторону, стараясь не смотреть на заинтересованный прищур Генри. Дрю вообще теперь все делает в сторону. Смотрит в сторону, говорит в сторону, дышит в сторону. Вернее, одной стороной, потому что второй как будто дышать нечем, вторую сторону как будто пробило, прорешетило. Ему будто не хватает легкого. Или того, что между этими легкими было. — Твое «ни о чем» преследует нас уже каждый день, — устало замечает Лиам, кладя подбородок на сложенные на столе руки. Взгляд у него, как обычно, совершенно вымораживающий, совершенно размораживающий, как обогреватель, как какао с зефиром, как теплый плед. Бесит. — Просто в отличие от вас я способен к критическому мышлению, — Дрю усмехается без усмешки. Он умеет делать так иногда. Когда смешно, но не очень. Когда вроде смешно, но на самом деле вообще нет. Когда, кажется, должно быть смешно, но на самом деле вообще нихуя, нихуя не смешно, не будет он смеяться, что вам от него нужно, что вы от него хотите, отстаньте, это не смешно это не смешно это не… — Ну, если критическое от слова «кретин», — тянет задумчиво Лиам, и Генри подхватывает его шутку смехом. Легким, как летний ветерок. Легким, как облака. Легким, как сахарная вата. Ага, карамельная. Легким, которого Дрю пиздец как не хватает. Поэтому он не смеется. Поэтому ему не смешно. — Кстати, — внезапно говорит Генри, едва не подпрыгивая на месте. И если Генри говорит «кстати», это значит, что то, что он скажет дальше, никак не будет относиться к теме их диалога. Есть у него такая удивительная особенность, такой тупой раздражающий факт. Лиам тут же заинтересованно выпрямляется, повернувшись к Генри. Дрю поднимает на него глаза. И сложность этого действия равносильна его попыткам хоть раз перестать думать о… о… — Погнали куда-нибудь после школы? — лицо Генри светится, как ебучая лампочка накаливания. Томас Эдисон бы, наверное, трижды охуел, узнав, что в этом мире есть Генри, который обскакал его никчемное изобретение одной своей улыбкой. Дрю вздыхает, и его лицо становится светоотражателем вселенской усталости. — Например? — спрашивает он без доли заинтересованности, без доли энтузиазма. Без доли чего-либо. — Ну, мы могли бы пойти в молл, — Генри поднимает глаза к потолку, прикидывая варианты, словно они у него были изначально. Словно он не импровизирует на ходу. Словно у него это получается. — Или-и-и-и-и, на ярмарку на окраине города, — он принимается загибать пальцы. — Или в кино, — зависает на пару секунд. — Или-и-и-и-и… — Я понял, — но Дрю останавливает его раньше, чем тот успевает придумать еще один вариант. Возможно, он мог поступить мягче. Но не то чтобы он поступал так раньше. Не то чтобы он поступит так сейчас. — Ну… — Он скользит взглядом по другим столам, словно он не видел ничего интереснее чужого подноса. — Может, в другой раз, — говорит он снова куда-то в сторону. В сторону, чтобы не напрягать лишний раз несуществующее легкое. В сторону, чтобы не видеть их лиц. Иначе Дрю придется отдать им второе. — Да почему? — Генри как будто вспыхивает. Глаза у него расширяются, ладони со звонким хлопком падают на стол. Он весь едва ли не подпрыгивает, едва ли не подскакивает с места. И Дрю бесит то, что он не может его винить. Потому что это происходит не в первый раз. И не во второй. И не в третий. — Я просто не хочу, — отмахивается Дрю, потому что он действительно не хочет, он ничего не хочет, просто оставьте его, просто оставьте… — Ты никуда не хочешь уже третью неделю, — флегматично замечает Лиам, подперев щеку ладонью. И вот Лиама Дрю очень хочется винить. За то, что он охуеть какой наблюдательный счетовод. За то, что он никак от него не отстанет. За то, что смотрит он так: чем-то страшным, чем-то жутким, в животе все превращается в кровавое месиво, все органы перекручиваются между собой. За то, что он пишет ему каждый божий день, каждый блядский вечер, спрашивая, как у него дела. За то, что он такой проницательный. За «Ты же знаешь, что ему нравится Дейзи?» Дрю очень хочет его винить. Хочет отвести его под трибунал. Заработать ему на пожизненный, на смертную казнь. Чтобы больше не было этого взгляда, не было этих вопросов, не было этого Лиама. Очень хочет. Но не может. Потому что это Лиам. Потому что он уже прочитал все это в глазах Дрю и уже заранее ему все простил. Бесит. — Это проблема? — спрашивает Дрю так, словно не знает ответ. Словно на ответ ему насрать. Лиам и Генри переглядываются. — Ну, — снова тянет Генри, потирая затылок. — Нет? — имитировать уверенность у него никогда не получалось. Поучился бы у Лиама, раз они так много тусуются вместе. — Ты пойми, — Лиам складывает локти на стол, смотрит прямо в глаза, прямо в душу, и Дрю в ловушке. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Шаг вправо, шаг влево — и он все поймет. Неважно, что он уже. Дрю не хочет лишаться прозрачной надежды. — Нас просто напрягает, что… — Так, достаточно, — Дрю хлопает по столу руками, соблюдая все пропорции: недостаточно громко, чтобы напугать, достаточно громко, чтобы привлечь внимание и остановить копание в его голове. — Это был риторический вопрос, — говорит он. Лиам выгибает брови. Не верит. Конечно, не верит. Дрю и сам себе не верит. Кажется, он настолько плохо играет, что ему не верит даже Генри. — Та-а-а-а-ак, — тянет он, переводя неловкий взгляд с Лиама на Дрю. — Мы никуда не…? — Нет, — отрезает Дрю. — Ну, или вы можете пойти, куда вы там хотели, — он машет рукой, отгоняя спертый воздух этого диалога. Пытаясь избавиться от терпкого запаха лжи, повисшего между ними. И он хотел бы на них разозлиться. Разозлиться на Генри за его непрошибаемую наивность. Разозлиться на Лиама за его непрошибаемую проницательность. Очень хотел бы. Но он не может. Сколько бы ни старался, у него никогда не получалось.

***

— Да пошли, чего тебе стоит! — Делать мне больше нечего. — Признай же, что нечего. — …Я вас ненавижу. — Ура! Дрю никогда их не понимал. Он не понимал, чему Генри всегда так радуется. Не понимал, с чего Лиам постоянно ехидно улыбается. Не понимал, с чего они вместе так громко ржут. Это для него всегда было загадкой, всегда было проблемой, всегда было задачей со звездочкой. Блиц-викториной: какой очередной локальный прикол эти двое придумали, пока Дрю моргал? И они, кажется, были такими всегда. Это их характеристики, вбитые по умолчанию. Если сбросить их до заводских настроек, эта их клоунистость все равно останется. Это заложено в их генетический код, вплетено в ДНК. Если попытаться это из них вытащить, попытаться искоренить, они рассыпятся на кусочки, рассыпятся в приступе истерического хохота, потому что больно же, щекотно, не надо тыкать в них скальпелями. Все равно ведь бесполезно. Разберите их хоть до атомов, вы никогда не найдете первопричину. Вы никогда не поймете, в чем дело. Вы их никогда не поймете. И Дрю не понимал. Не понимал, нахрен они постоянно куда-то его зовут. Не понимал, почему приходят к его дому каждый раз. Не понимал, почему так целеустремленно кричат около его дома, когда человечество придумало интернет несколько десятков лет назад. Не понимает, почему ждут, пока он им не ответит, даже если придется разбудить весь квартал. (Хотя, возможно, они этого и добиваются.) Дрю никогда их не понимал. Не понимает и сейчас, спешно собираясь. Не понимает, почему так спешит. Не понимает, чего так ждет. Кого так ждет. Он критически окидывает свое отражение в зеркале. Зачем? Что с ним не так? Обувается медленно, словно оттягивает момент. Словно чего-то боится. Словно ждет настолько, что боится. Выходит на улицу с каким-то липким чувством. Что с ним не так? Чего он ждет? Кого он ждет? Кого… — Ну наконец-то! — восклицает Генри, вскакивая со ступенек на крыльце. — Я думал, придется лезть в твое окно, чтобы вызволять нашу спящую красавицу! — Я повешу на окно москитную сетку, — невозмутимо бросает Дрю вместо приветствия. Для него москитная сетка — не проблема в финансовом плане. Да и в моральном, в принципе, тоже. Это просто проблема. Ведь… а если эти идиоты и вправду полезут? Они ведь могут. А там сетка. И вот как им потом спускаться, а? Поэтому на окне Дрю никогда не будет москитной сетки. — Мы зайдем через террасу, не переживай, — отмахивается Лиам, первым двигаясь по мощеной дорожке от дома Дрю. — Это первая причина, по которой мне стоит переживать, — фыркает он, идя вслед за ребятами. И что-то внутри него скулит. Жалко так, протяжно. Дрю пытается это задушить, убить нахер, чтобы не так громко, чтобы не так очевидно. Но Лиам — наблюдательный мудила. — Прости, бро, — говорит он, закидывая руки за голову. Уверенный еще такой, зараза. — Джейк сегодня не придет. — Наша златовласка вынуждена делать уроки и сидеть с мелким, — слезливо причитает Генри, театрально вздыхая. — Вынужден быть прилежным учеником и заботливым братом, — поддерживает его Лиам, принимая траурный вид. — Вот бедолага. — Надеюсь, это не заразно, — Генри важно кивает. Видимо, его не очень волнует, что ни у кого из них нет младших братьев. — Не переживай, чувак, — ответственно заявляет Лиам. — У нас иммунитет. Оба рассыпаются в хрустящем смехе, схватившись за животы. — Идиоты, — цокает Дрю, уходя на полшага вперед них. Потому что это не смешно. Что смешного в том, что Джейк не пришел? Это же совсем наоборот. Диаметрально противоположно, полярно невозможно. Ведь Джейк же должен идти с ними, они же друзья, настоящие друзья, как они могут бросать Джейка одного, бросать на произвол судьбы, бросать в одиночестве, бросать бросать бросать… — Эй, — Дрю отшатывается от чужих пальцев, щелкающих перед его лицом. Генри делает сложное, кинематографично серьезное лицо и вздыхает. — Кажется, мы его опять потеряли. — О нет, док, — Лиам выгибает брови домиком, молитвенно складывая руки у груди. — Мы можем что-то сделать? Генри останавливается. Молчит драматично, почти трагедийно. Поправляет несуществующие очки на носу. Затягивает паузу еще на пару мгновений. — Боюсь, его спасет только чудесное появление Джейки, — выдает он самым серьезным тоном. — Не надо было с вами идти. — Да ладно тебе. — Даже не думайте меня потом куда-то еще звать. — Да брось, Дрюи, — Генри посмеивается, стукнув его кулаком в плечо. — Никто не осуждает тебя за то, что ты скучаешь по нашему балбесу, — он пытается закинуть руку Дрю на плечо, но ему быстро становится неудобно, поэтому он оставляет эту затею. — Ничего я не… — Дрю пытается увернуться, выкарабкаться, спастись от этого внимания, потому что оно его душит, стягивает шею хомутом. Потому что это неправда, неправда, неправда! С чего они вообще взяли, что он… что он… что? — Так, ладно, не будем нагнетать атмосферу, — Лиам разрывает образовавшуюся тишину, хлопнув в ладоши. Он выходит на пару шагов, чтобы развернуться и пойти спиной вперед, смотря на Дрю с Генри. — Горе Дрю мы обсудим в другой раз, — Лиам кидает на него такой многозначительный взгляд, что нет в мире такого количества значений, не существует, не сосчитали. Ни один толковый словарь столько в себя не вместит, ни один лингвист не опишет. — Может, в молл? — спрашивает он, конечно, больше у Генри, потому что знает, что Дрю сейчас откажется от чего угодно. От похода в кино до обыкновенной прогулки. Он и от жизни откажется, если возможность подвернется. Генри едва не подпрыгивает на месте, и Дрю видит в глазах Лиама, как там бегущей строкой застывает «Аккуратнее, споткнешься». — Погнали! — отвечает Генри, вспыхивая бенгальскими огнями. — Там как раз недавно появился новый вкус конфет в том магазинчике… — Боже, сколько тебе лет? — А что не так? Вот только не надо притворяться, Дрюи. Я видел, как ты уплетаешь шоколад. — Ты не понимаешь, это была твердая нефть. — …Умеешь же ты испортить все, Лиам. По дороге в молл Лиам и Генри успевают еще посмеяться со своих тупых клоунад, едва не поссориться из-за любимого вкуса мармелада (Лиам топил за апельсин, Генри — за клубнику) и закрепить за твердой нефтью статус локального мема. Дрю их не понимает. Никогда не понимал. Но не то чтобы ему это мешает. Не то чтобы это мешает его улыбке тенью лечь на губы.

***

Конечно же, эти придурки не пошли в молл. Конечно же, нет. Кто бы сомневался. Дрю, если честно, в какой-то мере даже ждал, что они попрутся за ним. Он честно старался не обращать внимание, когда Лиам и Генри пошли с ним после школы. Он старался не обращать внимание, когда они прошли поворот, на котором обычно расходятся. Он старался не обращать внимание на неловкое молчание, которое они растянули полотном между ними, словно прямо сейчас из серого, плотно сбитого облаками неба пойдет дождь. Неплохая бы вышла мелодрама. Дрю уже заранее тошнит. И он бы и дальше продолжил не обращать внимание на Лиама и Генри, потому что не было в этом ничего сложного, это был отработанный, отточенный навык. Он мог бы не обращать на них внимание еще долго, до самого дома, до самой своей комнаты, — Дрю почти уверен, что они бы пошли за ним, неловко усевшись на его кровати. Он мог бы игнорировать их сколько угодно. Он мог. Он просто не захотел. — Что вам нужно? — Дрю останавливается резко. Оборачивается, сводит брови к переносице, вглядывается пристально, зло, раздраженно. Лиам и Генри отшатываются от него, как от выстрела, оглушающего и летального. В их глазах на мгновение проскальзывает тень испуга, проносится жизнью на пленке радужки, а потом они почти синхронно опускают глаза на асфальт. — Дрю, — Генри за три года так и не поменял свои привычки, поэтому он пристыжено ведет носком ботинка по земле. Бесит. — Мы… — Я же сказал, что не пойду с вами, — в легких против воли кипит раздражение, варится в груди, лопает альвеолы. Что ж, приятного ему аппетита. — Валите, куда вы там собирались! Чего вы за мной увязались, а? Что происхо- — Нет, — голос Лиама звучит настолько жестко, настолько беспринципно, что можно услышать, как слова Дрю осыпаются о него с жалобным хрустом. — Это ты нам объясни, что с тобой происходит. Тишина. Вы вообще знаете, как звучит тишина? Она звучит как гром среди ясного неба. Звучит удушьем, смертельным ударом прямо в висок, после такого не выживают. Звучит как треск стекла, треск чужого смеха, который резко обрывается. Звучит как стойка для обуви, которую сносят мощным ударом ноги. Звучит как неподъемный груз диалога. Звучит как несколько лет дружбы, схлопнувшиеся в одну секунду. Звучит так, словно этот разговор не переживет никто. — Не понимаю, о чем ты, — Дрю фыркает, отведя взгляд в сторону. Фыркает, потому что кислороду в его легких тесно, не потому, что ему смешно. Нет в этом ничего смешного. — Не прикидывайся, — говорит Лиам, и Дрю понимает, что ему тоже не смешно. Надо же, какая трагедия. Дрю уже заранее тошнит. — Чувак, мы же не идиоты. — Я бы поспорил. — Дрю, — он, если честно, никогда не думал, что собственное имя может звучать так. Лиам осаждает его, скрестив руки на груди, и осада идет полным ходом, сдавайтесь, поднимите уже свой чертов белый флаг. Задушитесь им уже нахер. — Хватит отнекиваться. — Мы же видим, что с тобой что-то не так, — Генри подает голос, и он граничит между уверенностью и страхом, между злостью и отчаянием. — Все со мной так, — Дрю огрызается в сторону, в сторону, в сторону, господи, нужно срочно уходить… — Чего вы ко мне привяза- — Ты ведь все еще не можешь его отпустить, — Дрю застывает. Взгляд Лиама сковывает его, запечатывает в этой секунде. — Все дело в Джейке, верно? Дрю его ненавидит. Господи, как же Дрю ненавидит Лиама. — А вам-то какое дело? — шипит он подбитым зверем, шипит камнем, брошенным в жерло вулкана. Огонь разъедает его изнутри, раздражение кислотой плещется в горле, сворачивается там комом. Лиам усмехается. Усмехается без усмешки. — Какое дело нам? — переспрашивает он неверяще, как будто истерично. Как будто ничего глупее в жизни не слышал. Господи, как же Дрю его ненавидит. — Ну не знаю, может, потому что мы тоже его друзья? — Были, — неловко вставляет Генри. Его слова наждачкой проходятся по внутренностям Дрю. Задевают там, внутри, что-то важное. Ну, или важное косвенно. — Мы были друзьями, — возможно, не так уж оно и имело значение. — Вот именно, — чеканит Дрю сквозь мясорубку в своем горле. Сквозь мясорубку в своем сердце. — Зачем нам обсуждать то, что уже произошло? Он теперь никто для нас. Просто очередной фрик, который… — Да хватит врать, Дрю! — кажется, впервые за годы их дружбы Дрю слышит, как Лиам повышает голос. — Хватит, пожалуйста, — говорит уже тише, говорит тяжелым вздохом, и на контрасте это ощущается куда страшнее, куда хуже. Боже, лучше бы он просто продолжил кричать. — Своим обманом ты никому не помогаешь, — Лиам смотрит прямо в глаза, ввинчивается своим присутствием в голову, вкручивается в черепную коробку, и Дрю не в силах отвести взгляд. — Я… Я понимаю, что ссора с Джейком стала для тебя сильным ударом… — Для нас всех, — Генри снова внедряется в диалог, и в его голосе теперь что-то совсем убийственно тоскливое, что-то неподъемно печальное. И Дрю противно от того, что он чувствует то же самое. — Нам всем было хреново все эти дни. — Джейк был другом для всех нас, — не колеблясь, продолжает Лиам. Его голос ровный, спокойный, чуть ли не умиротворенный. Он звучит так, словно произносит речь на похоронах. Если так подумать, Лиам толкнул бы охуенную речь на похоронах Джейка, думает Дрю. — И нам всем было тяжело. Мы пытались дать тебе время и пространство, чтобы ты смог от этого отойти, привыкнуть, адаптироваться… — Мне это не- — Заткнись, — Лиам перебивает его хлестко, как порыв ветра, как отрезвляющая пощечина. — Пойми наконец — ты не в порядке. Тебе хреново и мы это видим. Поэтому заткнись, будь добр. — Знаешь, ненормально, когда человек почти не вылезает из своего дома уже три недели, — из уст Генри это звучит почти обиженно, да только в его потрескавшихся глазах что-то более глубокое, чем обида. Более серьезное, чем все три года их общения. — Мы думали, что ты справишься с этим сам, — через глубокий вздох говорит Лиам. Он опускает голову, поднимает, окидывает Дрю взглядом с ног до головы, закусывает губу. Ему стыдно, запоздало понимает Дрю. — Но мы ошиблись. Поэтому мы хотим тебе помочь. — Мы понимаем, что не будем тебе ближе, чем Джейки- Джейк, — осечка Генри хрустит где-то под ребрами. Или хрустит его ребрами, тут сложно сказать. — Но у тебя все еще есть мы, чувак. Ты можешь с нами это обсудить, — и смотрит еще так преданно, так по-щенячьи, так проницательно, что сомнений не остается — Лиам его поднатаскал. — Хочешь, мы наделаем с ним тупых мемов? — спрашивает Лиам, и его голос оттаивает, топит лед этого разговора, теплит кожу заходящим солнцем. — Или будем троллить его с фейковых аккаунтов? — заслышав о какой-то глупой херне, глаза Генри тут же загораются. — О, или отрежем его от всех наших совместных фоток? Сожжем их?! — с каждым словом он загорается все больше, все больше искрится, все больше пружинит. — Да, Джейк больше не с нами, — Лиам подходит медленно, осторожно. Закидывает руку Дрю на плечо — касание жжется зудом. — Но, может, он не так уж нам и нужен, — вкрадчиво говорит он почти на ухо. — Мы можем тусоваться и без него. — Втроем, как было раньше, — Генри, бросив робкий взгляд на Лиама, тоже подходит ближе. Легко тыкает Дрю кулаком в плечо — глупейший ободряющий жест. Только Генри так умеет. — Тебе просто нужно это принять, — на лице Лиама сверкает тусклая улыбка — не полная версия, но ее анонс, трейлер. — Принять и отпустить. Тишина. Внутри Дрю сейчас такая тишина, что аж тошно. Внутри Дрю нет ничего, кроме тишины. Господи, как же там тихо. Как же там… Как же он… Господи, как же он их ненавидит. Смешок вырывается из груди сам собой. Едкий, колкий, резкий, Дрю и сам от себя такого не ожидал. Он отшатывается от них, выпутывается из объятий, выпутывается из чужих касаний, они слишком зудят, слишком щекочут, слишком слишком слишком… Смех рвется из него наружу, как приступ тошноты, хотя дождь так и не начинается. Было бы хорошо, если бы он начался. Если бы затопил весь Роузмидоу, как ебаную Атлантиду, и никакие исследовательские экспедиции никогда, никогда бы ее не нашли. Не нашли бы настороженно переглядывающихся Лиама и Генри. Не нашли бы Дрю, задыхающегося от истерического смеха. — О господи, вы что, серьезно? — говорит он, и голос кажется каким-то искаженным, каким-то неправильным. Сломанным. — С чего вы вообще решили, что мне есть до этого дело? — Но Др- — Мне нахер не сдалась ваша помощь! — от отпихивает от себя руку Генри так сильно, что в отяжелевшем воздухе слышится пронзительный звук удара. — Оставьте меня в покое, ясно?! Внутри горит злоба. Горит яростно, голодно, скребется в стенках легких, сжигая дотла всех местных кошек. Горит, опаляя года дружбы с Лиамом и Генри. Потому что он их ненавидит. Потому что они несут хуйню. Потому что их никогда не было трое. Никогда. До Джейка были только Лиам в паре с Генри. И Дрю. Всегда отделенный чем-то: расстоянием, близостью, локальными мемами, точками в предложениях. Неважно, сколько раз они собирались у Дрю. Неважно, сколько они общались в школе. Это было неважно, потому что Генри в первую очередь рассказывал все Лиаму. Потому что Лиам в первую очередь рассказывал все Генри. Потому что Дрю всегда был приложением, дополнением, определением и обстоятельством. И никогда — подлежащим или сказуемым. Он никогда не был с ними в тройке, потому что в паре им было вполне комфортно. И Дрю в эту пару не вписывался. Потому что их никогда не было трое. Так почему так должно быть сейчас? — С чего вы решили, что вы можете копаться в моей голове?! — его злоба шипит углями, шипит тлеющим пепелищем. — Не ваше дело, что я думаю об этом фрике! И не вам решать, что я буду с этим делать! — Но он был нашим другом, — в голосе Лиама еще теплятся остатки самообладания. Дрю почти тошнит. — И твоим другом тоже, — с нажимом говорит Лиам и смотрит на него… Блять. Какой же он уебок. Как же Дрю его ненавидит. Как же Дрю ненавидит этот его взгляд. Этот его «Ты же знаешь, что ему нравится Дейзи?» взгляд. — Я сам с этим разберусь, — шипит Дрю. Не надо, хватит, не надо на него так смотреть. Не надо на него так смотреть, иначе он во всем сознается. Иначе он сделает только хуже. — Не разберешься! — выпаливает Лиам. В его глазах — пожарная тревога. Бригада из тысячи пожарных уже едет тушить злобу в легких Дрю. Не надо, хватит, не надо на него так… — Да откуда ты знаешь?! — Да потому что мы, блять, твои друзья! — кричит Лиам, эхом отражая свой голос в воздухе. Кажется, это был последний уголек. Последний язык пламени. Последний язык, который Дрю мог бы освоить. Он дышит часто, неровно, словно вместо кислорода в нем несколько литров углекислого газа. Он дышит так, словно обжег себе все гланды, и его связки не произведут больше ни одной фразы. Будто они просят только о помощи. Не надо, хватит, не надо… Не надо, иначе он… Иначе он сделает только хуже. — В таком случае, мне такие друзья нахуй не сдались. Тишина. Вы вообще знаете, как звучит тишина? Как разрыв многолетней дружбы, вот как она, блять, звучит. Лиам застывает, как манекен. И что-то в его взгляде меняется. Трескается. Ломается. Резко и бесповоротно. Потому что пожарная бригада не вписывается в поворот. И разбивается нахуй. Страшная авария, не выжил никто. Никто не выжил во взгляде Лиама. Даже Дрю. И Лиам бы не толкнул охуенную речь на его похоронах. Он бы даже не пришел. Лиам поджимает губы. Смотрит на него никак. Так смотрят на что-то, что никогда не имело для тебя значение. Так смотрят на что-то, что значение иметь перестало. Так Дрю пытался смотреть на Джейка. Так Лиам смотрит на Дрю, и этот взгляд для них обоих новый, непривычный, неясный. Дрю никогда их не понимал. — Вот как, — в голосе Лиама нет ничего, что можно было бы назвать человеческим, и Дрю наконец находит в себе силы отмереть. Силы осознать. Лиам издает жуткий звук, который по ошибке можно принять за усмешку. Усмешку без смеха. — Так бы сразу и сказал. Он опускает глаза, давая Дрю возможность дышать. Но Дрю не может. У Дрю ничего не осталось в легких, там только углекислый газ, потому что вся бригада пожарных передохла по дороге. И Дрю жалеет, что не подох вместе с ними. — Идем, Генри, — говорит Лиам и делает несколько шагов назад, потянув Генри за рукав. — Кажется, мы действительно ошиблись. — Но Лиам… — Я сказал, пойдем, — Лиам резко переводит взгляд на Генри, зыркнув на него пеплом. Зыркнув кладбищем из бригад пожарных. Но, увидев, как Генри дергается, громко вдохнув, тот тут же смягчается. — Пожалуйста, — вкрадчиво говорит он. Генри молчит, переминаясь с ноги на ногу. Смотрит на Лиама, хлопая глазами. Потом переводит взгляд на Дрю. Неуютно ведет плечом. И снова смотрит на Лиама. — Хорошо, — тихо говорит он и делает шаг от Дрю. Лиам разворачивается, уходя туда, откуда они шли. Генри кидает на Дрю последний взгляд, — в нем невозможно прочитать абсолютно ничего, там все слишком запутанно, слишком сломано, слишком разбито, — и разворачивается окончательно, догоняя Лиама. Дрю смотрит им вслед, не двигаясь с места. Смотрит, как они уходят. Уходят, не обернувшись. Смотрит, как дорога между ними превращается в пепел. Смотрит, как превращаются в пепел несколько лет их дружбы. Дружбы, в которой их никогда не было трое. Дрю смотрит им вслед. А потом разворачивается, продолжая идти домой. В груди горьким прахом рассыпаются альвеолы. Рассыпаются воспоминания, связывавшие его с Генри и Лиамом. Дрю никогда их не понимал. Да и вряд ли у него теперь будет такая возможность.