жалость

***

Здесь слишком холодно и мрачно. Нет ни единого окна, но Машенька всем нутром чует, что время точно уже перевалило за полночь. Металлическая лавочка оттдаёт промерзью, что проникает зябкостью даже сквозь все слои одежды. Маша сжимала руки в попытках хоть как-то удержать тепло, но оно ускользало, казалось, даже сквозь клеточки кожи. На студёных щеках засохли солоноватые разводы от слёз, а руки до сих пор подрагивали под волной точёного страха. Маша плакала несколько часов подряд от всей абсурдности ситуации, и если бы не это, то уже может быть и забыла бы, как попала в камеру предварительного заключения. Её телефон разрядился до нуля после пятидесятого звонка Диме, который за всё это время так и остался недоступным. Машенька ощущала себя главной дурой ещё и от того, что менты могли найти для неё миллионы поводов хоть на пожизненное засадить, но глупо забрали по сущей случайности… Её взяли вместе с пьяной компанией, когда та шумела в спальном районе. И плевать всем было на то, что Маша всего-то курила на лавке рядом, они её удосужили только кратким: — Дамочка, нас не интересует, вы находились в непосредственной близости. И сейчас она мёрзнет в каталажке, наслушавшаяся по дороге сюда сильных «комплиментов», окружённая лишь стальными решётками и тусклым освещением из коридора участка. — За тобой тут пришли, — мужской крик из коридора разбивает почти что полную тишину, словно чёртово кривое зеркало.

***

Апатия окутывает сущность Оеланы, словно пурпурная тень, затягивая её в бесконечность. Она теряется в себе, теряется в окружающем её. Тишина, которая поглощает ум Оеланы, прерывается лишь поверхностным, безжизненным дыханием. Внутренняя пустота стремительно растёт, подавляя любые проявления энтузиазма. Надежда на изменения или пробуждения кажется слишком далекой и недостижимой, но только время и способность пережить эту трудность могут привести Оелану на путь возвращения к нормальной жизни. Вибрация от телефонного звонка когтями возвращает Оелану в реальность происходящего. — Да? — Добрый вечер, беспокоят из участкового пункта отдела МВД, — звучит на другом конце, — вы не могли бы подъехать к нам?

***

— Да как ты вообще туда угодила? — под влиянием ночной умиротворённости Оелане даже чудится, что сегодня она может позволить себе ненавидеть Машу немного меньше, чем обычно. — Я клянусь, по ошибке это получилось, — ту настиг неожиданный восторг от того, что её наконец вытащили из пучины ужаса, а потому, несмотря на все слёзы, Маша уже смеялась с этого. Оелана сама легонько улыбается уголком губ, потому что сейчас она кажется ей до одури безобидной и спокойной, такой, будто в их гадюшнике живёт совсем другая Маша. Не та, что покладистая, что любит чуть ли не облизывать Диму, клеится к нему, словно липкая полоска от насекомых. — Ну и как ты дошла до того, чтобы мне звонить? — она отчего-то и не думает сдержаться сейчас, не портя всю краткосрочную идиллию. Оелана в такой ситуации не задеть за больное не может. Видимо оттого, что жалеть не способна. — Или чё, Димка нахуй послал, пришлось меня вызывать? И даже не Агнии, не кому-то другому, — теперь Оелана усмехается, уже скорее злорадствуя от собственной ложной остроумности. Маша моментально мрачнеет, ведь уже успела скоро сделать выводы, выстроить дворец из внутренних ожиданий, который в один момент рухнул. Она имела жуткую для самой себя способность бесконечно верить в чужую совестность, до конца надеяться, что в других также есть частичка доброй, ребяческой души. При попытках выбраться из изолятора Оелана была последней в списке тех, кому Маша желала звонить оттуда. Она была уверена, что та сейчас в притоне под чем-то и уж точно ради Маши пальцем руки лишний раз не пожелает лениво шевельнуть. Но когда каждый из впереди стоящих в списке Маши просто-напросто не отвечал в очередной раз на звонки, у неё, казалось, и выбора уже не осталось. — Ну и обязательно сейчас было всё этим портить? — она начинает идти чуть поодаль от Оеланы, чтобы та не подметила печальный блеск в чужих глазах. — А ты так говоришь, как будто я пизжу, — Оелана намеренно громко усмехается с простодушности Маши. Машенька устала от того, что все вокруг её считают безмозглой дурой. Словно она пустоголовая совсем и ничего дальше собственного носа не видит. Её обижает бестактность Оеланы, все попытки надавить на болезненную тему, будто та и не замечает, как мир строится кругом. — Ты серьёзно блять думаешь, что я нихуя не понимаю? Что я не вижу, насколько Дима любит меня? — Маша начинает сильно жестикулировать, хмуриться, действительно не смекая, как Оелана не понимает. — Да всё я вижу! Только до меня не доходит, схуяли тебя это так ебёт! — переходит на крик, который летним громом среди ясного неба окутывает одинокие улицы. И она ускоряет шаг, обгоняя Оелану и чуть ли не убегая в нужную ей сторону, когда на кромке смоляных ресниц собралась новая порция выразительных слёз.

***