жалость

***

Оелане уже кажется, что она и жить заебалась. Её раздражает каждый звук, любой шорох и хоть малейшее телодвижение. И людей всех тоже ненавидит, особенно когда они хамят ей на кассе Пятёрочки. Она из последних сил выдавливает из себя улыбку до такой степени, что, кажется, уже сводит до невыносимых судорог скулы. И она в очередной раз повторяет уж слишком недовольной бабушке: — Женщина, я всё понимаю, но акция уже закончилась, — она закипает прямо на глазах, и нервы уже точно сдают. — Да как же так? — бабушка громко возмущается, много жестикулирует, кричит на всё помещение и этим ещё больше добивает Оелану. — Написано же там! С-к-и-д-к-а! — она разделяет последнее слово по буквам, будто Оелана и так не понимает, что та пытается донести. — Пожалуйста, — она уже чуть ли не молит в отчаянных попытках сохранять терпение, — женщина, я ничего не могу сделать, акция закончилась вчера. Улыбчивая Агния, что расставляла поставку товаров на стеллажи, бросивши всё, примчалась на крик, словно нутром чувствуя, как Оелане становится тяжко. Она подходит сзади и тихонечко шепчет прямо на ухо, чтобы никто из покупателей не слышал: — Сгоняй на перекур, я разберусь. И она меняется с Агнией местами, мысленно зовя её своим спасением, удручающе выдыхает и стремительно выходит через чёрный ход на улицу. Присаживается на прохладный бордюр, ёжится от осеннего холода, который пронизывает даже сквозь ярко-зелёную рабочую жилетку. Оелана жмурится, растирает руками усталые глаза и нервно выпускает горячий воздух из лёгких, что создаёт совсем лёгкое облачко пара. Она достаёт из заднего кармана джинс пачку Винстона с персиком и делает столь желанную затяжку, когда большая дверь рядом с ней раскрывается с характерным скрипом, давящим на уши ещё больше. Агния выскакивает, улыбаясь, в чудесном настроении, будто поцелованная солнцем, которого дождливой осенью и не встретишь нигде. — Разобралась я с этой бабкой, — она отбирает сигарету прямо из рук Оеланы и делает затяжку, пока та достаёт себе новую, потому что слишком хорошо знает собственную подругу, — но она, конечно, и мне мозги поебать успела за это время. Оелана в ответ лишь прыскает от нежданного смеха, но ничего не говорит, тем самым подталкивая Агнию продолжать свой монолог. — Дима утром сказал, что у нас сегодня опять впишутся, — и Оелана недовольно матерится себе под нос. — Блять, заебали меня его эти тусовки, чуть ли не каждый день уже. Спокойно поживём в гробу. И Агния от настолько примитивной шутки застилает внутренний дворик хохотом, параллельно вкидывая фразу: — Ну, зато можем и вдвоём остаться наконец, — и игриво облизывает припухшие губы в неуклюжих попытках развеселить и Оелану, а та это подмечает и мысленно оставляет заметку в голове, написанную её кривым и совсем уж не каллиграфическим почерком.

***

Музыка бьётся о стены гадюшника, заставляя его осыпаться чуть ли не старческим прахом. У Маши всё перед глазами смазано, эйфория окутывает, будто плотная шаль. Она уже не помнит, что именно пила, но этим и уничтожает собственное сознание. Губит себя нещадно и не видит этого от слова совсем. Ей мерещится в такие моменты, что жить безумно хорошо, что она до одури счастлива и всем довольна. Она, шатаясь, возвращается на колени Димы, ютится там и отчаянно пытается заполучить хоть крупицы его внимания в свою сторону. Но тот никак не отвечает, совсем не реагирует. Дима общается с другими настолько же угашенными, наблюдает со стороны за чужими девушками-однодневками, которые чересчур доступны для него, но тем не менее влекут. Маша начинает поглаживать руками лицо, легко царапать короткими ноготками чужую шею. Невесомо прикасается губами к щеке, оставляя немного влажный след, спускается чуть ниже. Выцеловывает явные скулы, обводит линию подбородка языком, отчего там вырисовываются мокрые дорожки. Машу с каждой минутой раздражает, что она так и остаётся незамеченной тенью, и вместе с волной наплывающей злости начинает покусывать кожу на шее с каждым разом всё сильнее, пока там не проявляются явственные багровые пятна и пока Дима с чуждой небрежностью не убирает её лицо от себя грубым движением руки. А дальше как ни в чём не бывало продолжает свой накуренный диалог. Маша злится от такого вопиющего игнорирования ещё больше и потому подрывается с чужих коленей и спешит покинуть комнату, даже не удосужившись вгляда в свою сторону. На кухне никого не оказывается, и при данном раскладе ей это крайне удобно. Маша усаживается под окном, обхватывает ноги в жалеющих объятиях и жмурит веки. Ей в моменте становится противно от собственной глупости и не больше, чем детской наивности. Это щемящее чувство гадостно подпирает кости, проходит сквозь них тончайшими лезвиями. И вместе с ними ненавистно мокнут глаза, крохотные ручейки слёз стекают по щекам, капают на руки и футболку, чем оставляют на ней потемневшие следы. Оелана заходит неожиданно, но так, будто её здесь ждали. Будто ей необходимо было зайти на кухню именно сейчас.

***