жалость

***

И, закрывая глаза на вопли и ссоры, Маша всё же в притоне обитает. Она еженедельно делает безразличный вид, будто новая шалава рядом с Димой совсем её не задевает. Хотя на деле задевает до грубины души. Маша на них смотрит и испытывает огромное отвращение, будто она такой же не была, когда как ветви ядовитого плюща вилась около Димы. А может, та и понимает, что была абсолютно такой же, и от этого себя начинает ненавидеть только сильнее, потому что вместе с этим стёкла розовых очков звонко бьются о скалы чужого безразличия. Машенька уже которую ночь проводит в ванной. Заперевшись на защёлку, совсем одна. Ей тут компанию составляют только споры чёрной плесени по углам, тусклая, мерцающая временами лампочка с неприятным глазу зеленовато-жёлтым светом и полупустая пачка дешёвых сигарет. Маша сидит прямо на старой стиральной машинке, чтобы была возможность непрерывно наблюдать за собой в зеркале. И это точно одна из разновидностей её личного мазохизма. Когда по щекам стекают солёные слёзы, уже разъедая нежную кожу, Маша принципиально не отводит взгляда от отражения, продолжая тем самым легко ломать собственные кости и наслаждаться этими жуткими страданиями. Она себя этим тычет носом в липкую лужицу унижений, на которые соглашалась. Маша нуждается хоть в чём-то стабильном, но пока что стабильность — это ежедневные издевательства над собой. В чём-то тёплом и приятном в этой жизни, потому что по-другому уже просто невыносимо. Она до глубины души несчастлива, и с этим приходится мириться. Маше хочется забыть всё, что было как чудовищный ночной кошмар, но реальность происходящего такого не позволит. И смыть эту мерзкую грязь, чужие следы, которые словно въелись в каждую клеточку, тоже не получается никак. Маша и так готова рвать на себе кожу, лишь бы сжечь все мосты и избавиться от щемящего чувства в груди, которое не даёт никакого покоя. И, утерев рукавом толстовки слёзы, с пониманием, что совсем сил уже нет, Машенька лезет в тумбочку под раковиной в поисках новой упаковки лезвий. Кровью запачкано всё вокруг, она стекает и мажется по бедру. Каждое касание равняется сотням новых ран на теле. И везде это багровое безобразие, оно мельтешит перед глазами. Когда режет себя, она даже не думает о том, насколько сейчас больно, а только о том, что Дима в следующий раз, когда будет её трахать, не заметит следы её тихих истерик в ванной.

***

Агния сегодня точно в настроении, потому что опять может забыться в пошлости чужого тела. Для неё это уже почти что святой ритуал, который способен вытащить из самой глубокой и безэмоциональной ямы. Новые выходные равны новой девушке. Какой-нибудь короткостриженной малолетке с Тиндера, у которой всего-то в голове бушуют гормоны, а ещё желание поскорее лишиться девственности. Агния не сильно падка на романтику, ей хватает пиццы по купонам, пива за гаражами и втихаря притащенной палёной водки в клуб. Имена она уже тоже запоминать не утруждает себя, ведь смазливые клички по типу «малышка» и «киса» звучат куда сексуальнее. Будучи под шалью алкогольной эйфории, она и более грязные вещи способна бархатисто шептать на ухо, прикусывая несильно мочку. Агния едет в автобусе по маршруту номер восемнадцать. Она почти что одна, если не брать в расчёт бабулек где-то впереди. На задних сиденьях её сильно трясёт из-за плохих дорог окраины, и бутылка вискаря в рюкзаке подпрыгивает вместе с Агнией каждый чёртов раз, а потому она молится, чтобы ничего не разбилось. На остановке она выходит последней и моментально ёжится от вечерней прохлады спального района. Олимпийка совсем не греет, и это причина, по которой она сегодня здесь. В подъезде хрущёвки стены разрисованы бессмысленными рисунками и тегами, не оставляя и метра оголённых стен, выкрашенных в дурацкий зелёный. Мутные окна завешены пыльными шторками с рюшами, впуская тусклый свет уличных фонарей. Агния аккуратно стучится в квартиру номер тридцать восемь на третьем этаже и не испытывает и капли волнения, ведь это столь привычное занятие для той. Тяжёлые двери открывает девчонка на вид лет двадцати. Её короткие волосы торчали во все стороны, а щёки раскраснелись из-за сильного стеснения. Девушка даже взглянуть на Агнию боялась, и из-за этого та чувствовала себя определённо увереннее. — Привет, я Света. Проходи, — и дверь распахивается шире, впуская её в чужую квартиру. Тут пахнет чем-то до боли родным: пряной выпечкой, свечами и старой мебелью времён совка. Здесь по-детски уютно и приятно находиться. Квартирка чересчур маленькая, всего с одной комнатой и крохотной кухонькой, которую не сходя с порога можно разглядеть. В таком отчаянно ледянящем душу месте этот закуток тепла ощущался чересчур ярко и непривычно, ведь Агния уже давно не помнила, как может выглядеть настоящий дом. Фоновый шум создаёт телевизор с бесполезной передачей по левому каналу, а Света, красная уже от алкоголя и лёгкая на подъём, заливает своим смехом всю маленькую кухню. Хохот звонко отталкивается от стен, растёт, подавляя всё вокруг. Агнии определённо льстит то, что от её элементарных глупых шуток кому-то так хорошо. Она и не замечает, что совсем не пересекает грань между новыми знакомыми и одноразовыми партнёрами. Ей сейчас тепло и очень хорошо. Агния давным-давно успела позабыть, как прекрасно может ощущаться настоящий дом. Где нет грязи, щемящего чувства отчуждения и бесконечной печали, что течёт по рекам потерянного пространства. Дома у Светы было приятно, спокойно. Умиротворение кутало тяжёлым пуховым одеялом. Она позабыла о тревоге по малейшему пустяку, о бесконечных тяготах своего ежедневного бытия. Этим вечером её умиротворяло то, что жизнь растекалась с кровью по венам, задерживалась покалыванием на кончиках пальцев и улыбкой на губах.

***