blood on the lips

И вот она — болезненная правда,

Которая не оказалась страшным сном,

Поэтому лучше Вы присядьте,

Ведь вот он — рассказ о лучике одном.

      Невинный детский смех отдавался в стенах уютной гостиной, освещаемой масляными светильниками. Довольно редкая вещица для простого люда XV века.       Маленький мальчик с большой искренней улыбкой и небольшим родимым пятном у глаза рос быстрее своих сверстников: в свои девять он выглядел значительно взрослее детей постарше; в свои шестнадцать он выглядел точно на десяток лет мудрее; а в девятнадцать выглядел на фоне остальных как хрупкая кукла.       Кан Ёсан — потомок чистокровных вампиров. Лакомый кусочек.       В любом возрасте любим. В любом возрасте ненавистен. Такая участь ждала Ёсана в разном окружении.       — Мамочка, а почему я взрослею быстрее моих друзей? — невинный детский вопрос. Само очарование.       — Мой лучик, они люди, а ты — вампир, — госпожа Кан в кресло села, сына на колени посадила. — Нам свойственно более быстрое формирование организма и замедленное старение, людям же, к сожалению, такого не дано.       — Это значит, что я буду всегда самым высоким?       — Не всегда, лучик.       — Дорогая, помоги, пожалуйста!       — Иду, милый! — мать ребёнка с колен спустила. — Пойдём, Ёсани, отец зовёт.       Ёсан был счастливым ребёнком. Не смотря на различия от сверстников-людей, он всегда пользовался авторитетом — богатое семейство и ангельская внешность имели свой вес не только среди детей.       Вот он уже не ребёнок, как-никак шестнадцать исполнилось, пришло время выйти на свою первую работу. Сидеть на всём пристроенном к нему не хотелось, он жаждал самостоятельности.       По своему статусу пристроиться к простой работе не считалось возможным. Даже если семья любящая, то сохранять статус бояр считалось необходимостью, Ёсан понимал. Родители состояли в государственной службе, маленькому мальчику казалось, что пойти за ними будет лучшим решением. Грамотности был обучен — подьячим стать вполне себе мог. Как минимум на переписчика взяли бы с удовольствием.       С работой Ёсан справлялся замечательно. Более опытные дьяки хвалили его за скорость переписки, аккуратный почерк, его красивые руки и лицо с бёдрами, читаемость текста. Ему казалось, что эта работа прекрасно подходит для одарённого мальчика вроде него.       Дни работы тянулись быстро. На Ёсана с каждым днём обращало внимания всё больше и больше писарей старше по чину. Каждый говорил о том, как хотел бы взять к себе в ученики этого молодого гения.       Ёсан сиял.       Его старания ценят по достоинству.       — Прекрасная служба, малыш Ёсан!       Пуговица шубы расстёгивалаь, обнажая штаны-чулки.       — Твои родители чудесно тебя воспитали!       Вторая пуговица слетела. Младший писарь всё не понимал.       — Нужно будет написать твоим родителям благодарности.       Последняя пуговица. Старший дьяк скидывал шубу с Ёсана на пол. Тянулся поднять, на что его лишь на собственные колени посадили.       — Умница, малыш, сам всё понимаешь.       Ёсан не понимал ничего. Большие наивные глаза смотрели вверх, ожидая ответов на свои внутренние вопросы.       Что происходит?       Почему с него снимают одежду?       Почему ему так страшно?       — Смотри мне в глаза. Уверен твой жалобный взгляд будет прекрасным дополнением к общей картине, малыш.       Старая рука неаккуратно волосы за ухо убрала, обнажая маленькое пятнышко Ёсана, а по коже будто ток прошёлся. Та же рука за волосы на затылке схватила, прижав голову ребёнка к паху неприятному.       Страх всё больше усиливался.       Ёсан руки подрагивающие на бёдра старика положил, стараясь отодвинуть его от себя, но он был слабее в несколько раз.       — Малыш, не противься, тебе же легче будет, — гадкая радость дьяка слышалась.       Старик волосы на затылке назад резко оттянул, вызывая болезненный стон.       — Невероятная красота! И вся она в моих руках!       Вторая старая рука линию челюсти оглаживала, заставляя рот открыть. Слёзы на глазах Ёсана собираться стали. Глаза зажмурил, а челюсть сомкнул, отворачиваясь от любых прикосновений.       Старший писарь сильнее волосы оттянул, заставив кричать ребёнка. За руки схватил, перед собою их держа.       — Будь послушным мальчиком, — тихое шипение звучало прямо перед лицом, а капли слюны на лицо попадали. — Ослушаешься — мало не покажется, знай!       Слёзы по щекам стекали.       Как же хотелось домой.       Рука старая к чулкам тянулась, намереваясь снять.       Ёсан ногами бил старика, попадал — не попадал, не было важно. Как фокус внимания переключился с рук на ноги он тут же отполз от дьяка. Ронял всё, что можно, но не считал это важным. В руки первую попавшуюся деревяшку взял, направляя её на противного старшего по службе.       — Я же сказал тебе быть послушным! — голос на крик перешёл. — Ты прохвост недоделанный! Вернулся живо, иначе хуже будет!       Хуже? насколько хуже могло быть?       Рука старика вновь к волосам Ёсана потянулась, от неё же деревяшкой отмахнулся, по ладони ударив. Слабо, зато отмахнулся.       — Ах ты отвратительное дитя!       — Прошу не трогайте меня! — слёзы по щекам стекали.       — Вот не наглел бы, всё хорошо было бы!       Ёсан с пола поднимался медленно, смотря на дьяка, что на руку свою дул. Чулки свои подтянул одной рукой, да к выходу бросился. Шуба на полу осталась лежать, не до статуса было.       Боярский сын без опознавательной одежды казался неопрятным и глупым в глазах прохожих. Но пелена из слёз перед глазами мешала видеть презрение в чужих взглядах. И славно. Только чужих глаз не хватало.       До поместья добежал уже весь в слезах. Волосы больше не лежали идеально гладко, а вся одежда в пыли была. В гостиной сидел отец, читавший новый роман. Как сын домой вернулся с улыбкой глаза поднял на него, но быстро эта радость испарилась. Роман отложил, загнув страницу, к ребёнку подбежал, руки на плечи положил, на колени присел.       — Ёсан, лучик, что случилось? — руки осторожно слёзы вытирали. — Кто-то обидел? Лучик мой, почему ты плачешь?       — Я. меня… — голос дрожал, срываясь на всхлипывания.       — Сынок, что такое? — вот уже матушка прибежала.       Ёсан расплакался, руками лицо закрыв. Плечи дрожали. Отец к себе прижал, гладя сына по затылку. Матушка на кухню ушла чай заварить.       — Всё хорошо, лучик, всё хорошо, — тихо шептал. — Мы с матушкой тебя любим, что бы не случилось, знай, ты можешь нам всё рассказать.       На руки взял сына, да к груди прижал. Господин Кан до комнаты донёс, переодеться помогал и в лоб целовал ребёнка. Госпожа Кан с ромашковым чаем пришла, возле сына села и чашку с блюдцем протянула.       Ёсан носом хлюпал, чай пил, но пока не говорил. Матушка по спине гладила, отец возле сидел, на лица своей семьи глядя.       — Меня… — Ёсан сжался. — Дьяк трогал. Раздевал…       Родители глаза округлили. Отец руки в кулаки сжал, у матушки глаза заблестели, слезинки поспешила вытереть. Ёсан чай продолжал пить, блюдце дрожащей рукой держа.       — Ёсан, ты не будешь больше туда ходить, — отец ближе подсел. — Я не допущу, чтоб эти черти, называемые людьми, что-то делали с тобой.       — А как же…       — Гроши не проблема, сынок, мне твоя безопасность важнее.       Госпожа Кан в макушку сына поцеловала, к груди прижав, убаюкивая.       — Пойдём умоемся, Ёсани.

***

      Тянулись недели. Ёсан ушёл с государственной службы, писарем больше быть не хотелось. На улицу практически не выходил, предпочитая оставаться наедине с книгами о художниках тех веков или научных исследованиях.       Если же и выходил…       Все глаза были направлены на него.       Все всё знают.       Двери в дом закрывались и никому не было дела до него.       Друзья всё спрашивали, когда Ёсан выйдет, но он отмалчивался. Люди стали страшны ему.       На дом врачи приходили, старались помочь справиться со страхом. Ничего не получалось, как минимум сейчас. От врачей хотел запереться, не принимал никого, кроме родителей, страх полностью кутал его изнутри.       Заперся в себе.       Первый полноценный выход на улицу заставил себя ждать месяц с момента происшествия.       Ёсан вышел на задний двор поместья, где никогда не было людей. В беседку с книгой по медицине зашёл, словно спрятаться сильнее захотел. Во все описания лекарств, мазей, отваров, настоек погрузился. Интересные же какие, из простых ингредиентов получалось что-то такое, что лечило тело! Ёсан поражался такому.       Медицинские книги точно отправлялись на полку для перечитывания, возле художественной литературы и научных статьей на различные темы.       Среди книг он нашёл свой покой, в который, к сожалению, люди не вписывались.       — Лучик мой.       Матушка во дворик вышла. Ёсан глаза поднял, помахал ей с улыбкой.       — Нашла тебя, наконец-то, — Госпожа Кан возле сына присела. — Как ты себя чувствуешь, Ёсани?       — Получше, матушка, честно.       — И славно.       В лоб поцеловала, Ёсан улыбался.       — Люблю тебя, сынок.       — А я тебя люблю, матушка.       Последний раз он говорил эти слова.       Поместье верх-дном перевёрнуто.       — Ёсан, беги, прошу!       Отец собою закрывал жену и сына от дьяволов в людском обличии. Охотники на вампиров прознали о семействе Кан. Нагрянули.       — Лучик наш, не стой, прошу, прячься!       Глаза Ёсана слезились. Делать ничего не оставалось. Матушка переодела в самую простую одежду, что у них была, да вывела через задний двор.       — Беги куда глаза глядят, умоляю, лучик, — у матушки слёзы на глазах. — Мы с папой любим тебя, запомни!       Дверь заперла изнутри. Ёсан пытался открыть, старался к родителям вернуться.       Крики людей напугали. Убегать начал, через забор дома перебравшись. Гарь почувствовал. Их поместье жгут. Вместе с его родителями. Слёзы на глазах побежали, он уже не понимал куда бежит, лишь бы туда, где он не будет слышать этих криков.       До соседней деревушки добежал, у большого дерева спрятался. Уже давно за полночь. Силы покинули его. Что делать дальше он не знал.       Осознание нагрянуло.       Он совершенно один. У него только что убили родителей. Слёзы рекой потекли, руками по лицу их размазывал, не в силах успокоиться.       — За что? За что? За что? — голос на крик переходил. — Мамочка, батюшка, пожалуйста, я не смогу! За что так с вами?       Их маленький лучик лежал на траве, в подоле накидки прячась, а лицо руками закрывая.       — Пожалуйста… Мама, папа… Я люблю вас.       Их маленький лучик остался совсем один.       Погас на век. Больше его никто не видел тем жизнерадостным ребёнком. Сквозь века его теперь знали только как Древнего вампира.       Кан Ёсан — в одно время приближённый к королевской семье, в другое международный дипломат и судья, но всё такой же одинокий Кан Ёсан, развивший способности ко внутреннему причинению боли.       Кан Ёсан, так и не решивший больше открывать своё сердце никому.       Терпеть одиночество ему было легче, чем вновь терять близких.       Их маленький лучик погас не на один век.

🩸🩸🩸

Там, где кости с пеплом сплелись,

Где настал когда-то чей-то конец

Они наконец-то встретились

И это начало объединения многих сердец.

      Тёплый вечерний ветер застревал в волосах. Следуя моде XVIII века, Ёсан приобрёл себе лёгкий кафтан, подчёркивающий статус его родословного древа, которого уже давно не существовало.       Смирение со своей участью пришло не сразу. Отнюдь. Ему пришлось сменить не одно место проживания, чтобы привыкнуть, как и к одиночеству, так и к своей новой роли — благого путника, работающего на общество.       Несколько раз он возвращался в родимый дом.       Каждый раз наступая на одни и те же грабли.       Сгоревшее поместье никто не реставрировал, никому до него не было дела. Да и использовали его как показатель мощи людей над сверхъестественным:       «Да поглядите! Как простой люд справился с дьяволами, посланными Сатаной!»       Противные.       Входя в свой дом Ёсан внутренне сжимался. Воспоминания накатывали каждый раз, а слёзы непроизвольно начинали литься.       Он даже не знал, где погибли его родители. Даже не знал, как и от чего: от людских орудий или от огня? Тела с костями слились с пеплом мебели и стен.       Свои книги он не нашёл в библиотеке. Также сгорели.       После первого похода в старое поместье Ёсан надеялся больше не приходить сюда. Дел у него здесь не осталось, да и всё покрыто чернотой. Ничего не сохранилось.       Но вот он приходит назад уже в седьмой раз. Каждый раз открывать дверь страшно. Каждый раз надежда вернуться в старый дом не угасала до самого захода внутрь. Каждый раз его слабо бьющееся сердце на куски разрывалось от вида того, что с его жизнью сделали люди.       Со слезами на глазах из поместья выходил, кончиками пальцев вытирая капли. Скучал. По всему. Легче было б, умерев он тогда. С родителями вместе.       Неподалёку чует кровь. Откуда лишь понять не мог.       — Ёсан! Здравствуйте, давно не виделись!       Ёсан голову поднял. Кто к нему обращается? К нему ли? Хотя его зовут, а голос знаком.       — Сан, Хонджун, здравствуйте, давно не виделись, — кончиками пальцев стёр слезинки.       — Вы на долго в этот раз? — Хонджун ближе подошёл. — Вы плачете? Что-то случилось? — искренне интересовался.       — Всё в порядке, — фальшивая улыбка. — Просто изучал поместье, трагичная судьба интересует.       — Ох и правда, — Сан вздохнул, взгляд слегка поник. — Мне жаль этих людей. Не важно люди они или всё-таки вампиры, как в сплетнях, они всё ещё живыми были.       Не послышалось? Кто-то, хоть и не напрямую, жалеел его?       — А… что-то ещё в сплетнях говорят? — в голосе появилась некая надежда. На что, правда, не понятно.       — Много чего, многое противоречит друг дружке, — губы надул. — У большинства вяжихвосток нет сочувствия, все как одни кричат, что эти вампиры во всём виноваты. Мне просто жаль их.       — Того же мнения придерживаюсь, — глаза поникли.       Ёсан на братьев глаза поднял. Оба сочувствовали искренне. Не уверен, что по данной теме, но и не мог просить о таком. Его боль осталась с ним навек, делиться ею он не готов.       — Ладно, давайте овлечёмся, — ямочки от улыбки появились. — Вы так и не ответили, на сколько Вы вернулись?       Прекрасный ребёнок. Приятно думать, что Ёсан принял какое-то участие в его жизни.       — Хорошая идея, — Хонджун кивал. — Ёсан, Вы не могли бы помочь?       — С чем?       Хонджун волосы за ухо убрал, висок открывая. Запёкшаяся кровь. Так вот откуда запах чуял. Сан глаза опустил.       — Как же так случилось? — Ёсан мягко пальцами касается ранения.       — Ох, не знаю как и сказать… — Сан затылок потёр.       — Мать разгневалась.       Откровенно. Втроём молчали, обдумывая слова. Хонджун прикрыл рану.       — У вас бинтов не было перевязать?       — Я снял по пути, кровью пропитались и давило больно.       — Понятно, — Ёсан с печалью братьев оглядел. — Пойдёмте ко мне, я обработаю.       На лицах расцвели улыбки. Искренняя, хоть и небольшая, улыбка у Ёсана и две благодарные. Он давно с братьями знаком, за всякую помощь всегда так улыбались.       — Спасибо Вам большое! — Сан ямочки показал.       — Я ещё ничего не сделал.       — В любом случае, спасибо, — Хонджун легко кивнул.       Путь до небольшого домика, в который возвращался Ёсан ни раз, был не долгим, по сравнению с другими местами проживания даже быстрый. По дороге Сан спрашивал о цветах, как и каждый раз с момента, как Ёсан рассказал о различных их видах. Хонджун же больше сосредоточен был, молчал.       В дом вошли втроём, сразу идя на кухню. Из своей походной сумки, что на столе лежала, достал мазь с лекарствами. Не самые дорогие и качественные, но их наличие всегда удивляло братьев.       — Может немного щипать, потерпи.       — Хорошо, — руку Сана в своей сжал.       Глаза его от боли зажмурились, но терпел. Ёсан уважал этих двоих, что бы с ними не случилось, они старались виду не подавать и друг за друга держались.       История этих братьев виделась трагично. Ёсан, потерявший давно веру в человечество, искренне сочувствовал этим двум приятным людям. В них себя увидел будто. Они оба просто хотят остаться вместе. Остаться семьёй.       При первых встречах пообещал себе пересмотреть своё отношение к некоторым людям. Хотя бы к этим двоим и ни в чём неповинных детях. Кто-то из людей да заслуживает счастливой жизни.       Пускай и не самой «живой».