blood on the lips

Неважно нам как ты себя ведешь,

Что говоришь, о чем ты думаешь.

Ведь вскоре лишишься всяких нужд,

Глубоко в лесу в снегу оставшись.

      Слова. Они на вкус бывают разнообразны. Кому-то мед на кончик языка, другому — яд, вылитый в глотку беспощадно. Но все знают прекрасно и на шкуре собственной — какой же тяжкий груз они несут. Нет, не только действия горазды вам всю свою силу показать. Ведь, правда в том, что люди, прогнившие внутри, одним лишь словом способны жизнь чужую оборвать.       Но об этом не в данный час. Вернёмся к главному. Вампиры.       Довольно интересно это всё, ведь так? Когда чего-то мы не знаем, когда ответов не найдем — находим строчки у других, среди обычных местных жителей, соседей чьих-то. Ох, как же все-таки легко суматоху навести, стоит лишь о мертвых поговорить.       Во всех бедах не мы виновны! Это всё они — дети Сатаны, под гадким мраком скрытые! В конце концов, если ты не можешь жить обычным, значит, только безумцем тебе и быть.       Лишний волосок, зубок, а что уж говорить о втором сердце, изредка случавшимся в столь грешном мире — все это признаки вампира. А может быть и мать сама, про соль забыла, наплевав на свое дитя. Но хуже будет, если ты родился в полнолуние иль в свете всех остальных святых. В то время, когда рождаться было запрещено.       Тогда уж всё предрешено. Стоит лишь сделать первый вдох — как жизнь закончится, так и не начавшись. И лишь отчаянные промолчат, не рассказав всю правду о том самом дне.       Так было с ним, чье имя — Пак Сонхва.       Первая четверть XIX века прятала за собою не одну печальную историю. Отец помер от болезни, так и не дождавшись сына своего. Осталась только мать. И если правду говорить — прекрасной женщиной она была. Но к сожаленью, лишь снаружи, внутри — давно душа её мертва осталась. Когда ты одинока, этому легко способствует разбитое сердце.       Однако внешность ее была необыкновенна. Кожа мягка, волосы, прекрасным черным отливая — всё чаще привлекали остальных, желающих этого добра коснуться. Не часто встретишь среди сельчан такую красоту, поражающую душу.       Что уж говорить о сыне. Пошел он и в отца и в мать. Высокий, стройный, холостой. Последнее всё чаще заставляет улыбку ладонью закрывать, хихикая как можно тише.       И волосы. О да, конечно, Сонхва от матушки своей подарок ценный получил — цвет черного сапфира, казалось, только тронь, так сразу ты богатством заразился. А улыбка? Она легка, души других всё продолжая освещать, касалось и глаз его прекрасных. Стоило лишь взглянуть — как мысли выплывали наружу.       Вот уж чья красота выявляла сокровенные желания.       Вот так и жили — сын да мать. Не бедствовали, но и не шиковали. Всё как у людей. С утра поел, да за работу взялся. Парнишка тот любил порядок — вот уж завидный жених. Да и женщина сама ухажерами не была обделена. К несчастью для семьи, состоящей из них двоих.       За матушкой Сонхва, казалось, ухаживала вся деревня. Даже те, кто узами с другими был связан, взгляды всё равно кидали. Вот уж беда завистливых людей. И тех, кто хотел на чужое позариться.       Как тяжело жилось среди тех, для кого твое собственное счастье — их кошмар.       В начале этого рассказа все было тихо, без лишних глаз. Мать, хранящая секрет, любила только одного. После смерти мужа заботилась лишь о своем сыне. И жила бы так и дальше, не завлекая в дом абы кого. Однако закон подлости таков — не позвала, так заявились сами.       Вот так и ходили целыми днями, напрашиваясь на обед. Как будто дома их не кормили. Сонхва не глупый паренек, всё понимал. А от того свое жилище охранял и посторонних не впускал.       Нет, правда, своей матушке всегда желал он одного добра. Но вряд ли это чувство подарили б эти господа. Поэтому запросы ставил собирать свои манатки и уходить туда, где их ждали жена и дети, а не сюда, где им подобным были не рады.       Однако как часто это бывало — что бы ты не говорил, все остальные уже всё решили. С такими спорить было бесполезно, ярлык повешен, с ним ты навсегда. Вот и дамы, чьих мужей сердца захватила темноволосая красавица, настроены весьма серьёзно.       И с этого, пожалуй, началось падение Сонхва.       Начиналось все невинно. Каждый знаком с подобным чувством. Казалось, будто это ничего не значило, пока вода не переливалась через края.       Затапливая всё вокруг.       Сначала женщины пытались мужчин подальше от чужого дома удержать. Занимали домашними делами. Однако изучали уже этот урок — запретный плод всегда сладок. Поэтому как бы они не старались, подари людям рамки и они захотят их сломать.       — Твоя вина — это красота. И за неё будешь ты осуждена!       Довольно грустно, что какие бы это не были века — тема красоты всегда была остра.       Решили женщины совместно разобраться с корнем всех проблем. В тот день, лишь за руку схватив, осталась вдова без длинных прекрасных волос. А взглянул бы на её лицо — увидел шрам, что не зажил легко.       Тогда познала вся деревня гнев сына, любящего мать. Он не кричал, нет. Ведь сила — быть спокойным, когда другие не могли удержать себя. Тогда Сонхва не понимал — в чем смысл их деяний, затронувших невинную крестьянку.       Ответа не нашел. И не уверен был, что в будущем найдёт.       Ведь вот порок людей, чьи мысли занимала месть — себя любимых поставить выше. Готов ли был пройтись по головам, ради достиженья цели?       А что ты думал о трупах? И думал ли о них вообще?       Ирония этой чертовой жизни — не обязательно было подтверждать убийство, чтобы стать убитым. Когда душа мертва — ты не жилец, лишь тело, что существует.       Поэтому и мать, потеряв былую красоту, почувствовала лишь пустоту. Когда-то эти волосы любил её мужчина. А позже сын, ещё совсем ребенком, за локоны дергал, всё время смеясь. Но муж мертв, а вот дитё еще живо. Значит, переживут.       Сонхва на это вечерами с ласковой улыбкой волосы матушки за уши убирал, смотря в её пустые чёрные глаза. Не боялся он шрама, ведь красота её была в душе. Отрадно было с каждым днём лишь крепче убеждаться в том, что внутренняя красота матушки пропадать начала, на своём месте оставляя лишь черноту бескрайнюю, всё такую же завораживающую, но больше не влюбляющую в себя.       Ох эти отвратительные люди. Им казалось, заставив люд честной переодеться, молчать, да внимания не привлекать — как тут же все отстали. Как же. Ведь для этого зверя, что был воспитаньем обделен — надень ты хоть мешок картошки — всё равно желанным плодом остаёшься.       Мужчинам было всё равно на то, как выглядит крестьянка. Им дай лишь повод порезвиться, от кричащей жены скрыться, да заманить в сарай, не спрашивая согласия чужого.       Таких Сонхва и сам порой знавал. От таких он сам порою убегал. А после тер до крови кожу, пытаясь смыть противные касанья. Твой пол и внешний вид не важен, когда на тебя нацелилась эта чертова свинья.       Поэтому, как бы не старались женщины, а от семьи никто так и не отстал. С вдовой хотели порезвиться, а мальчишку все и так желали. Тяжелое вышло нынче время.       И вот проблема — как бы люди не старались, а Пакам все внимание доставалось. Тогда и поняли — беда, в том, что вдова всё цеплялась за Сонхва. А без него бы давно погибла.       Так значит, все дело было в сыне?       И стали думать. Вот это да! У этого отребья сохранился разум?       И помните, о чем же говорилось уж в начале?       Слова.       Слова.       Слова.       Достаточно было просто что-то рассказать и вот из уст в уста передавались слухи, словно это была чума. Ведь если говорили, значит, было что-то, заставившее сплетни распространиться по округе.       Однако каждый в здравом уме знал — как люди, что-то говоря, на самом деле просто клеветали. Титуба, Сара Гуд и Сара Осборн, а также многие другие — о эти салемские времена. Достаточно найти лишь пешку — и вот перед тобой представала ведьма.       Но ведьмы ваши — это прошлые уже года. Надо бы что-то поновее.       И вот они — вампиры.       Дьявольские существа, питающиеся кровью. Быстры, выносливы, бессмертны. Последнее так и манило, ведь все страшатся смерти. А может быть, боялись не исхода, а то, в каком же виде они предстанут перед Богом? Сгорбленные, с морщинами и без зубов. Вот уж зрелище, пожалуйста, не для людей, кого волновала только своя душа, как кстати, погружённая во мрак.       Но как бы не хотелось всем жить вечно, об этом вслух не говорили. Ведь чуть что — ты сам станешь жертвой клеветы. Ну, а другие? Их надо проучить.       Тогда пошла молва о Паках. Точнее, о Сонхва. Спустя двадцатый жизни год узналось, что мальца-то на свет встретила в небе полная луна. А каждому известно — полнолуние — их времена. Что значило — мертво то самое дитя, а жизнь его принадлежала вампирам.       Сначала хоть и было нелегко, но семья не уделяла и вниманья. Подумаешь, что молвили другие. Однако очень скоро позабыла вдруг вдова о сне спокойном, да тихом дне. Ведь про луну была то правда. Родился Пак Сонхва той ночью, когда на свет являться было запрещено. Солгала мать о сыне, ну что вы, появился он на утро, когда в небе царствовало солнце, а не сияли звезды.       А что, если все это правда? Что если он — не человек? Неужто дома поселился монстр, что вечерами пьет кровь людей, свои желанья утоляя? Сонхва смеялся. Матушка, ну что за вздор? По вечерам же время мы проводили вместе, огонь горел и нам тепло. Где ж кровь могла взяться?       Пока не случилось то, что глубже потопило Пак Сонхва.       То был солнечный денёк. Нечасто встретишь его зимой. Поэтому и не случалось той беды, которая покрыло тело парня. Буквально говоря.       Провёл тогда на солнце Сонхва уж целый день. И утром было тихо, хоть и не уйти ему от разных слухов, что продолжали распространяться по деревне. А позже, через несколько часов, в то время, когда одежда от холодов не так спасала, вдруг кожа начала зудеть. Сначала Пак терпел. Ему не привыкать. Потом же становилось хуже. В попытке он себя спасти, кожу он приоткрыл навстречу солнцу, чтобы холодным ветром успокоить, да лучами кожу напитать.       И вот тогда пришло начало. Начало его конца.       Кожа покрылась волдырями, все чесалось и болело. И всё это было на руках, что увидели другие.       — Вы посмотрите! Только гляньте! — испуганный крестьянин закричал. — У Сонхва все руки в волдырях! И явно видно, не от работы получил такую сыпь! От солнца, точно!       — Проклят малый — всем нам известно, что встретила его луна! — люд злорадный подхватил возглас одного. — Дитя дьявола, он же вампир, сейчас страдает на солнце, что оставляет ему ожоги, как от огня! Монстр среди нас! Изгнать его давным-давно пора!       — О чем вы говорите! — Сонхва ладони прятал, глазами напуганными оглядывая людей вокруг. — Я не вампир! Да и никогда до этого я не получал такие волдыри, ну что же вы! Тут дело уж в другом, поверьте! Я не вампир!       Пронёсся голос парня по округе, но его перекрыли крики остальных. Вот уж безумные господа несут вилы, да факела, чтобы прогнать этого дьявола.       Загнали Пака в круг. Пальцы все вдруг подняли, показывая на виновника «торжества». Сонхва же, не переставал искать глаза знакомых ему людей, все повторяя: «Я не вампир! Ну же! Все не так!».       Первый удар пришелся в спину. Колени проехались по снегу, а руки заболели сильнее. Затем другой удар, уже ногой. Так местные пытались выбить зло, таящееся внутри его. Сонхва ладонями себя прикрыл, продолжая уже не говорить, о нет, а умолять: «Я не вампир».       Увидев проблеск света среди обезумевших людей, встал парень резво, боль игнорируя, вдруг убегая. В родимый дом его несло. Там спрятаться, увидеть мать, всё объяснить и вместе убежать. Давно пора.       Ворвавшись в дом, глазами бегая, Сонхва сменил порванную рубаху. Накидку поменял, свои вещи взял, да в путь готов. Тут вышла и сама мать.       — Матушка! — с испуганной улыбкой быстро умолял ребёнок мать. — Прошу, послушай ты меня! Я сейчас все объясню!       — Уйди прочь, чудовище! Свою я кровь не дам, даже не смей! — гневный взор на сына обратился.       — Матушка, ну что же ты… Ну же, погляди, клыков же не видать!       — Я знала! Знала, что тогда должна была лишить жизни я тебя! Вбить кол в грудь проклятого вампира!       — Я НЕ ВАМПИР!       Впервые закричал Сонхва. И на кого — на мать родную. А женщина, уже давным-давно сходя с ума, перед собой не видела дорогого сына. Ведь разум уж ее окончательно погиб, под тяжестью голосов других.       Вот так, ничего больше не говоря, выбежал из дома Пак Сонхва. Все хорошо, он спрячется в сарае, подождёт, пока матушка придёт в себя. Забыл юноша тогда, что вся деревня не менее сошла с ума. В сарае поджидало четверо — трое парней и девушка одна. Последняя локоны на палец всё крутила.       — Поглядите, а вот и Пак Сонхва! — волосы трогать перестала, ладоши сложив перед собою. — Заставил же ты нас ждать тебя. Ну ничего, так даже стало интересней.       — Ты уж не обижайся, тебе ведь все равно дорога к Богу закрыта. И так живёшь наверняка уже половину века. Дай и нам повеселиться.       Двое держали, пока третий своими грязными руками касался его бедра. Пальцы потянули штаны вниз, оставляя знакомые касанья. Вот только сейчас не убежать, не смыть это с себя. Сонхва ногами дёргал, дрался, пока на фоне последняя девчушка все смеялась.       — Не трогай! Убирайтесь!       — Ну что же ты, не маленький уже, чего стесняться! Все свои, тебе должно понравиться!       — Проклинаю, слышите! — крик отчаянный вышел со слезами в краях глаз. — Всю вашу чертову семейку! Деревню всю, что заставила меня, да матушку мою сгорать в настоящем аду! Прольется ваша кровь, всю землю покрывая, а сами вы умрёте жуткой смертью!       А после, зубами вдруг вцепившись, до крови плоть кусал, заставив всех кричать. Под крики этих нелюдей, штаны на ходу поправил, выбегая из проклятого сарая, сталкиваясь с матерью родной, что направляла на него огонь.       — Уйди же нечисть! Иди же к черту своему, вампир!       — Я не вампир, я повторяю! Ну же, матушка, пойми!       — Убью! Своими руками прибью! Слышишь, чёрт поганый?!       Не желая умирать от этих рук, что когда-то его защищали от всех невзгод, сбегает юноша из родимого двора. Последнее его воспоминание — безумная вдова, некогда жена, а после мать. И лишь теперь — желающая смерти.       Бежал Сонхва, не понимая куда и для чего. Сколько времени, как далеко деревня. Чужие голоса всё продолжали следовать за ним, ни разу отдохнуть не позволяя. Снег часто принимал в свои объятья юношу, что спотыкаясь, практически уже не дышал. И легкие горели, а кожа все зудела. Ещё немного и уйдет та сила, что продолжала его вести.       Тогда закончится дорога.       В голове всё вспоминались слова.       Вампиры.       Вампиры.       Вампиры.       Так уж страшны были эти существа?       Сонхва уверен — страшны не дети дьявола, а люди. И как бы хотелось ему ошибиться в этом, но это он знал всегда. Ведь настоящие чудовища — не те, кто напивались чужой кровью для жизни, а те, кто обрекал на смерть, порой простой забавы ради.       Сил больше нет. Пак больше ничего не чувствовал. Ни боли, ни холода, ни слез, катящихся из глаз. Ни дерево, по которому сполз, сжимая в руках накидку лёгкую.       Вдали виднелся чей-то силуэт.       Ну вот пришла пора для Пак Сонхва увидеть свою смерть.       Слова. Слова. Слова.       Раз, они способны погубить, то и спасти горазды?       Уверенности в этом нет.

🩸🩸🩸

Разбилось всё в пух и прах в твоих руках,

Ты не человек теперь, всё, как они твердили.

Никогда не желал ты о таких благах,

Но тебя тогда об этом и не спросили.

      Сонхва глаза открывал медленно. Перед ним стояла полная неизвестность. Пугала.       Чужая комната, кровать, одежда.       До него добрались?       Тогда почему он ощущал себя в безопасности?       На край присел, ноги свесив. На стене у койки зеркало широкое висит, хозяин специфичен. Одежду осмотрел, он точно не в такой был, а в более простой, подобных рюш у Сонхва не находилось. К зеркалу подполз, себя осмотреть поближе. Здесь точно что-то не так.       Глаза обычные, кожа слегка бледна, не удивительно, от холодов сбежал ведь, но точно чует неладное. Он будто умирал, но как-то выжил. Вдохнул, лицо руками потирал.       — Ай…       Язык прикусил сильнее обычных разов. В зеркало глянул вновь, по ощущениям из языка кровь так и хлестала.       Клыки высмотрел вместо некоторых зубов своих.       Откуда?       Он не вампир и никогда им не был.       Дверь в комнату открылась, входящему открывая вид на испуганного Сонхва. Зашедший рад был искренне. К кровати подбежал, да на колени сел, руками не касаясь только пробудившегося.       — Сонхва, ты как? В порядке? — глаза напротив засверкали. — Я уж думал, ты не проснёшься, напугал меня.       Воспоминания в голове крутились. Как он оказался здесь? Да, чёрт, почему у него клыки? И почему лицо перед собою такое знакомое?       Хонджун улыбку открывал. Сонхва на зубы перевёл глаза. Попадание.       Глаза округлились, на край кровати отполз, глотая воздух, в позу закрытую сел, не подпуская к себе ни на шаг. Улыбка у Хонджуна потерялась. Переживал может?       — Сонхва, ответь, пожалуйста…       — Ты вампир? — испуг в голосе точно слышен.       — Да. Скрываться смысла больше нет.       — А я…       — Не человек.       Паника приходила медленно. Сонхва к себе колени прижал, глаза слезами наполнялись. Руки за грудь схватились, стараясь сердцебиение уловить. Уловили. Слабое. Слёзы по щекам полились, не позволяя ни на миг успокоить рассудок. Хонджун на край кровати сел, руку к Сонхва протягивая. Тот в угол забился лишь сильнее.       — Не трогай меня! — сиплый голос, он еле держался, чтоб не закричать. — Почему я вампир? Почему? За что такая участь?!       — Сонхва, пожалуйста, успокойся…       — Успокойся?! — сжался сильнее, ноги к себе поджимая. — Я не вампиром был, я человеком всегда был и хотел остаться!       — Ты был на грани гибели, Сонхва!       Слёзы остановились на момент. Тишина. Хонджун голову в руки положил, жмуря глаза.       — Я сожалею, Сонхва, — голос стал тише, глубже ощущался. — Я сожалею, что не сказал раньше, что не спросил твоего мнения, но я не мог…       — Ты обрёк меня на вечные страдания.       Звон в ушах. Громкие слова остановили речь Хонджуна. Рукой висок тереть начал, второй глаза закрыл. Продолжать дальше смысла нет. Сонхва определённо нужен покой и время, оба это понимали в глубине души, но не озвучивали.       — Прошу простить меня. Я пока оставлю тебя.       Тяжело с кровати поднялся. Пак на его лицо глянул. От радости не осталось ни следа, только печаль и краснота в глазах. Дверь мягко закрылась. Сонхва голову на колени положил.       — Я не вампир… Матушка, я не вампир.

***

      Глаза жмурились, голова по швам трещала. Тяжёлый разговор. Испуг сковал Хонджуна. Не за себя, за новообращённого. Он не хотел его пугать. Он не хотел оставаться в его глазах злодеем. Глаза слезились. Не уж то боль из-за кого-то почувствовал? Самому себе удивлён был.       — Джуни?       Глаза поднял на брата, из комнаты вышедшего. Рука у лица застыла, так и не вытерев слёзы, только подступившие.       — Что-то случилось? — Сан возле оказался. — Он не очнулся?       — Очнулся, не переживай.       — Переживаю. За тебя, Джуни, — слёзы брата вытирал рукавом рубашки. — Ты давно не плакал, что случилось?       — Даже и не знаю, что сказать. Честно.       Глаза опустил. Давно он в глазах брата не являлся таким слабым. Сан по плечам погладил, с сочувствием глядя.       — Он напуган?       — Очень.       — Дай ему время. Вы знакомы всего ничего, и большую часть времени вы провели, пока он мертвецом лежал.       — Я волнуюсь, — Сан глаза округлил. За человека? Точнее уже вампира. — Вдруг он в целом будет против меня. Мне, почему-то, не хочется его отпускать.       — Не говори, что влюбился, — нежная улыбка.       — Конечно нет, просто его судьба меня печалит, не хочу его одного оставлять, — Хонджун глаза поднял. — Чувство есть, что он достоин большего.       Сан по плечам брата гладил, обнимал. С ним всегда спокойнее становилось, а мысли в порядок приходили.       — Спасибо, Санни.       — Я всегда рядом, Джуни.       Тихий всхлип из комнаты обоих насторожил.       — Почему всё так… — оба брата слышали частые всхлипы. — Почему Бог так невзлюбил меня?       В комнату никто не решился заходить.       Им всем нужен покой. Им нужно успокоиться, чтобы быть готовым к дальнейшим разговорам.       А Хонджун готовился мысленно ещё и к долгому восстановлению. Не сил, отнюдь, они медленно, но вернулись.       К долгому восстановлению доверия к себе, ведь просто так он не оставит человека, ныне вампира, которого сам же спас.