blood on the lips

С него спадает маска дорогая, Раскрыв все тайные желания внутри. Но что-то тёмное и с гнилью Оставило все планы позади.

      Волнующий миг — самый сладкий миг. Людишки сходятся друг с другом, дожидаясь следующей части развлечения. Вампиры кланами в сторонах стоят. Хозяин, как подобает, встречал недавно других товарищей по крови — они обещали прийти позже начала, рад, что слова сдерживают.       — Минджэ, добро пожаловать! — Хонжун с улыбкой, еле заметной сквозь маску, руку пожимает главе, что ещё давным-давно обращал. — Добро пожаловать, Джунмин, Сумин, Хёну, Чонхун, а Вас недавно обратили? Не подскажите своё имя?       — Папунгкорн, здравствуйте! — низко кланятся. — Да, меня недавно Минджэ спас от гибели, о Вас истории слышал от него.       — Корн-и, не смущай меня и Хонджуна, — маску на носу поправляет, лёгкие камушки заставляя друг о друга стучаться. — Надеюсь, мы не слишком поздно?       — Всего II акт начался, коль захотите — успеете потанцевать, да выпить, до финала ещё не меньше часа.       — Благодарим.       Вампиры разошлись тогда. Хонджун к Ёсану решил пойти, что одиноко у лестницы стоит, воротник поправляя.       — В случае чего сможешь второй вальс сам объявить? — перстень поправляет, убедившись, что сидит не хуже идеального.       — Конечно. Сбежать надумал?       — Ненадолго.       — Куда собрался? — Чонхо подходит тихо, в руках два стакана воды, смешанные с лимоном и мятой.       — С Сонхва хотим в оранжерее повальсировать, не больше.       — Хорошо, но главное до III акта вернись.       — Не думаю, что больше чем на 10 минут задержимся, — Ким смех тихий подавляет, убирая с глаза чёлку, что мешала видеть. — Надеюсь справишься без нас столь длительное время.       — Беги уже горе-любовник, — Ёсан глаза закатывает, улыбки не скрывая — камней на маске у него явно меньше, чем у Хонджуна, так что эмоции его прекрасно видно.       — Уже ухожу, — оборачивается, глазами начиная поиск своего партнёра. Кан с Чхве за ним начинают разговор о чём-то, уже не слушает.       Сонхва он встречает на кухне за закрытыми полотнами, что повесили, лишь бы люди к ним в личную жизнь не лезли, заходя в любые комнаты, помимо зала, что каждый человек зовёт бальным. К возлюбленному подходит, ладонь на талию кладя, смотрит, как он закидывает травы в чайничек. Угадывает среди них цветки ромашки и чабрец, талию слегка сжимает.       — Так сильно не сжимай.       — Прости, хорошо, — в плечо целует сквозь камни, слегка мешающие. — В меньших пропорциях ромашку клади, нетерпеливый мой.       — Я всё ещё стою здесь абсолютно спокойный, а не увёл тебя уже, а ты именно за этим и пришёл, — Сонхва мягко смеётся, на лицо Хонджуна глядя. — Кто это из нас ещё нетерпеливый?       — Я пришёл тебя в оранжерею отвести, а ты, по-видимому, к кровати меня собирался приковать.       — Одно другому не мешает.       — Оранжерея слегка в другом месте, далековато от нашей спальни.       — Но идти до неё две минуты.       Хонджун тихо смеётся, спуская маску с лица. В шею целует мягко, чувствуя на своей макушке вздох тяжёлый, выше губами ведёт, камни драгоценные с такого же лица отодвигая. По линии челюсти целует быстро, с уха лёгкую красноту сцеловывая, нос губами накрывает на несколько секунд. Сонхва снимает с себя маску, лицо партнёра любовно пальцами беря. На руках его аромат любимых свечей, что так навевают мысли о спокойствии и комфортной обстановке, и лёгкий запах цветущих ромашек, что распространяется по всей кухне.       А Пак прижимается к губам давно манящим, сминая их с особой нежностью, что смешивают оба со страстью. Ким губу нежно оттягивает, глядя в глаза полуприкрытые, и нехотя отстраняется.       — Отвар уже, наверняка, готов, dragostea mea, — ладонь на щёку положил, возле повязки пальцем большим поглаживая.       — Тогда наливай и пойдём, наконец-то, в оранжерею, — кончики пальцев целует. — Скоро уж будет второй вальс звучать.       — На него не успеем — на третий попадём.       — Уж с твоим отваром не уверен.       — Не придумывай уж, Хонджун-и, — глаза закатывает, ладони с лица убирая. Чайный отвар разливает по небольшим чашкам, протягивая одну возлюбленному, из своей в пару глотков опустошает содержимое.       Хонджун повторяет, тоже быстро выпивая. Вкус горьковат, но не противен, моментами мягкость ромашки перебивает, вверх берёт над остальными травами. Пак чашки одной рукой споласкивает, Ким за ладонь его берёт, полотенце передав, как только вода выключается. Кивок в благодарность. Маски натягивают на носы, придерживая пальцами, чтобы не завязывать полностью с нуля, перчатки назад решили не надевать после первого танца. Улыбаются друг другу, незаметно выходя из занавешенной кухни — людям особо нет дела до незнакомой им парочки.       Дверь в оранжерею закрывается, а маски полностью снимаются. Хонджун с улыбкой губы мягкие сминает, чувствуя, как пальцы длинные за талию к себе ближе тянут, держит в руке их бриллианты снятые, наслаждаясь видом настоящих драгоценностей, пока смотрят друг на друга. На крышку рояля Ким кладёт их маски с громким звуком бьющихся друг о дружку камней сверкающих, на банкетку садится, за воротник к себе притягивая возлюбленного. Тот на его коленях располагается, на шею ладони кладя.       Улыбки нежные друг другу дарят, губами еле касаясь, смеются тихо изредка. Сонхва ладони на запястья кладёт, пальцами массируя мозоли, что еле чувствовались сквозь перчатку на одной из рук.       — Сними её, — тон настойчивый. Пак не возражает. Несколько пальцев под перчатку запускает, опуская их, пока та не спадает с рук владельца. — Спасибо, asterics.       — Теперь ты? — лицо оглядывал с нежностью в глазах. — Снимай.       — Что именно?       — Повязку.       Взгляд удивлённый, рукою закрывает глаз, с которого повязка ещё не снята. Сонхва целует мягко в скулу, руки на щёки положив.       — Хон-и, — голос нежный, успокаивающий. — Прошло более тридцати лет, я не хочу, чтобы ты и дальше стеснялся себя.       — Как восстановлюсь — сниму.       — Dragostea mea, пожалуйста, не обманывай себя.       К ладоням на щеках прижимается, закрывая глаз. Правда всегда колет, особенно та, насчёт которой в курсе, но всё ещё не можешь принять. Хонджун запястья Сонхва держит, не отпуская.       — Давай не сейчас, пожалуйста.       — Хорошо, — в лоб поцелуй. — Но просто помни, что я рядом.       — Всегда помню, Хва-я.       Пак ладони кладёт чуть ниже ушей Кима, лицо его несколько опуская, в лоб целует, после чего на волосы непослушные дует. На глаза падают, мешаются. Хонджун улыбается, снизу-вверх на него глядя. Ладони возлюбленного убирает, на плечах их оставляя, свои же руки на затылке складывает, к себе притягивая. В шею утыкается, прикрывая глаз, а руки, для удобства, перекладывает на талию, обнимая с нежностью.       Запах свеч впитался в кожу и одежду Сонхва, Хонджуну уже привычно ощущать это сочетание. Любимым делом становится угадывание, какой аромат сегодня зажигал его возлюбленный, со временем угадывать стал каждую ноту на коже. Пальцы под корсет заводит, одними гладя по рубахе, а большими поверх водя, приближаясь медленно к шнуровке.       "Fermo Dante Marchetti — Fascination".       Оба вампира остановились на мгновение. Сонхва сияет словно, улыбка на клыки вид открывает. Он сам выбирал этот вальс, в саму мелодию влюбился, как только услышал. С колен встал скорее, протягивая руку Хонджуну.       — Теперь я имею честь пригласить тебя на танец.       — Как удивительно, — ладонь в ладонь вкладывает, с банкетки вставая. — Как же прекрасно, что я не имею никаких причин отказать тебе, мой наречённый.       Поклоны неглубокие, просто формальность, в этот раз Пак ведёт в танце. Его рука на талии, рука Кима на плечо легла, ладони голые друг друга держат, в замок нежно соединяясь.       Шаг-другой. Шаг-другой. Шаг-прижат.       Сонхва к себе ближе прижимает, носом в макушку зарываясь, танцевать всё ещё продолжают. Хонджун лицо поднимает, смотря в волшебные, полуприкрытые, красноватые глаза. Губами на щеке проходит, не останавливая танца.       Движение в стороне двери улавливают, оба в ту же секунду оборачиваются. Взор на молодую парочку устремляется. Дама смеётся неестественно, локоны на палец наматывает, кавалер её смущён чем-то. Сонхва моргает быстро, в лицо девушки вглядываясь.       — Прошу прощения, мы вам не мешаем? — Хонджун угрюмо начинает. Танцевать они перестали, как только люди вошли, но ладонь Сонхва всё ещё держит в своей.       — Ох, а мы и не заметили, что здесь есть кто-то ещё, — дама прикрывает рот веером, удивлённо глядя на разговаривающего с ней вампира. Пак рот в удивлении открывает, в лице практически сразу меняется, брови домиком сводит, руку в своей сжимает сильнее. — А Вы?..       — Вам довольно важно было знать кто мы прежде чем входить сюда.       — К чему подобные речи? — дама хмурит брови, сквозь маску видно. — Вы даже законы бала не соблюдаете, раз без масок ходите, а что-то говорите про то, что я должна что-то знать?       — Мы на закрытой территории, — Хонджун подходит ближе, за спину людей заходя, дверь преграждая. — На территории нашего дома, а Вы здесь — чужаки, так что не смейте что-либо надумывать о нас, грешники.       — Кто здесь ещё грешит, Господин? — мужчина подал голос. Сонхва пальцы нервно крутит. Вздыхает. — Быть может Вы здесь грешники главные, не думали?       — Думали, — Пак ближе подходит медленно. Взгляды людей к нему оборачиваются, меняясь так быстро, как только возможно. С самоуверенности на страх и ужас довольно скорый переход. — Пришли к выводу, что подобные Вам боле твари, нежели мы.       — Сонхва?! — дама вся сжалась. — Как… мы думали...       — Нет, Вы не думали, — холодный взгляд пронзает людей. Хонджун внимательно смотрит и за реакцией грешников, и за настроением возлюбленного следит. — Именно поэтому здесь и оказались.       — Хва-я, — взгляд Пака яснее становится, глаза на вампира переводит. Люди как вкопанные стоят, от них страх исходит невероятный. — Это те самые людишки, про которых ты рассказывал? — голос спокойный, скорее даже нежный. К Сонхва иначе он не обращается.       — Двое из четырёх.       — Тогда уж "твари" к ним слишком слабое словечко ты выбрал.       — Мы думали твоё проклятие посмертно сработало! — мужчина выпрямляется. Под взглядом холодным сжимается вновь. Живых мертвецов не так уж часто встречает, по-видимому.       — Это не мои проклятия работают, а людские мрази, — Пак приближается почти вплотную, на лицах людей эмоции играют яркие. — Я никогда не хотел, чтобы моя родная деревушка сожжена была охотниками, но предпочёл бы, чтоб Ваша компашка горела вместе с ней за то, что собирались сделать Вы со мною.       — Это всё были шутки!       — Шутки? — Хонджун руки в кулаки сжимает, а в голосе ярость кипит. — По-вашему попытка надругательств — это не больше, чем "просто шутка"? Да Ваши души куда боле гнилые, чем я думал!       — Позвольте!..       — Ни за что не позволю, — Хонджун оборачивает грешников к себе, внимательно им в глаза смотря. — На колени, живо.       Повинуются. В глазах не сожаление, лишь страх за жизнь и боль от воздействия на них.       — Хва-я, кто из них тебе больше страданий причинил? — Ким мягко указывает на людей перед ним, дожидаясь ответа. Сонхва кивает на девушку. — Она ведь всё придумала, я правильно помню?       — Всё верно, — Сонхва прикрывает глаза, воспоминания будто отгоняя. Хонджун глядит на него с болью, дай время ему остановить — он остановит, лишь бы возлюбленного успокоить. Знает, что ему ужаснее было знать, что кто-то просто за тем кошмаром просто наблюдает, да руководит, терзая его гордость и душу, чем переживать все это, когда губили его тело.       — Значит ею займёшься ты чуть позже, asterics. Не против ведь, если мы раньше начнём пиршество?       — Ни капли, dragostea mea.       — Что Вы…       — Молчать, — договорить не дал, глядя в испуганные женские глаза. — Сидеть на месте и внимательно смотреть на всё, что происходит, ясно?       Нервные кивки в ответ. Хонджун в глаза внимательно смотрит, медленно оголяя шею мужчины, что в его руках продрог, Сонхва с них маски снял, открывая вид на заплаканные лица. Услада для глаз вампирских — смотреть на ужас тех, кто давно жизнь одного из них перевернул.       — Услышу хоть писк — умирать будешь медленно и болезненно, — чувствует на ладонях чужие слёзы, но человек ни слова не произносит. — Молодец.       Клыки впиваются в артерию, дрожь тела неимоверно сильна, а слёз всё больше и больше. Хватает минуты и пары глотков крови, чтобы в руках Кима оказался не живой человек, а подвешенная кукла, не в состоянии сделать ни шагу и не сказать ни слова. Последние капли. Труп отпускает, позволяя тому упасть наземь. Дама всё также смотрит на вампира со страхом на лице.       — Наречённый мой, теперь твой черёд, — Хонджун нежно улыбнулся, в глаза Сонхва глядя.       Он торопиться не стал. Ту, что жизнь смертную испортила, в поле зрения держит, но сам лишь подходит к возлюбленному, медленно по губам и подбородку языком проводя, остатки крови слизывает.       На павшего взгляды падают. Сонхва нехотя от губ любимых отодвигается, на шею мужчины смотря, кровь не течёт, славно, убираться легче. К даме ближе подбирается, в глаза смотря.       — Поздно желать чего-то, дорогая, — Пак улыбается легко, бездушно. — Свои надежды на спасение нужно было проявлять давным-давно.       — Сейчас тебе остаётся — лишь молча свою участь принимать, — глаз краснее становится от долгого воздействия, под маской болеть начинает фантомно.       Сонхва за подбородок держит грешницу, голову её контролируя, поворачивает как надо. По артерии клыками проводит, но кусать не торопится, припугивает слегка. Вздрагивания под руками Пака видит, раздражает, по-видимому, не только Кима — возлюбленный глаза закатывает на момент.       За шею кусает, с силой зубы стискивая. Дама выбраться старается, тихо молит о спасении. Делать ничего не остаётся — Хонджун её затыкает ладонью, пару пальцев в рот засунув, чтоб тяжелее было говорить. Слёзы на руке скапливаются, а дрожь грешницы не унимается, но Пак продолжает медлить, растягивая пытку. Кровь льётся медленно, а силы теряются у человека постепенно, некоторые капли падают на дорогое платье. Интересно, что ей пришлось сделать, чтобы оказаться в такой роскоши на один вечер?       На грани жизни и смерти Сонхва отодвигается, сплёвывая часть крови на всё то же платье.       — Хотелось бы кое-что тебе сказать перед смертью, — дама бледнеет с каждой секундой всё сильнее, из шеи кровь течь продолжает. Буквально минута, и её не станет. — Твоя кровь отвратительна на вкус.       Хонджун ладонь со рта убирает, пальцы растопыривая, неприятные ощущения. Другую руку протягивает Сонхва, помогая встать. Его дрожь ощущает сразу.       Тело падает наземь, оставляя после себя небольшие кровавые следы. Убираться всё же придётся. О платье мёртвой руку вытирает наскоро, после чего сразу к себе прижимает возлюбленного.       — Ты как, Хва-я? — по затылку гладит, внимательно в глаза глядя. В них сожаление улавливает.       — Двоякие чувства, — пальцы на плечах складывает, перебирая ткани рубахи и жилетка. — С одной стороны — я их знавал давно, собственноручно их убить звучит пугающе, — вздыхает, глаза прикрывая. — С другой стороны — я всё ещё возвращался к мыслям о том дне, отомстить им было приятно.       — С ними двумя покончено — это главное, — Хонджун в виски нежно целует, придерживая Сонхва за талию, гладит медленно, словно успокаивает. — Я рядом. Я всегда буду рядом. The iubesc la infinit.       — Я верю. Верю, — уголки губ поднимаются слегка, голову наклоняет слегка. — Ești dragostea vieții mele.       Пак к лицу тянется, дыхание тяжёлое оставляя на устах Кима. Кровь в голову обоим ударила, скорее даже плюс к их планам. Хонджун ладони на щёки перекладывает, к себе возлюбленного пододвигая, в губы жадно впиваясь. Дышать обоим тяжело, уста мягко мнут, стараясь насладиться этим жаром.       Хонджун от губ отодвигается, получая разочарованный вздох в ответ и вид на затуманенные глаза.       — Сейчас нам нужно убрать трупы в сторонку, чтоб не мешались, — ладонь по плечу скользит. — Я первым отсюда выйду, чтобы внимания не привлекать. Ждать буду у нас.       — Хорошо, — в лоб напоследок целует.       Тела складывают друг на друга, одеждой вытирая пятна крови, пока не застыла, после бала от всех тел избавятся вместе, эти подождут. Хонджун выходит с оранжереи, сразу же руки промывая на кухне. От отвара остаётся пару чашек, хоть и было больше, когда уходили. Наливает немного себе, выпивая залпом. С кухни незаметно к лестнице проходит, останавливая взгляд на батисте, закрывающем зеркало. Жмурится, да в комнату уходит.       На кровать кидает плотные кружевные полоски, спички достаёт и свечи зажигать начинает. У изножья кровати встаёт, смотря на стену, на которой некогда виднелось зеркало, сейчас же оно завешено всё тем же чёрным батистом. Вздыхает тяжело, облокачиваясь на рельефную кроватную спинку. От раздражения виски пульсировать начинают, а от боли хочется снять уже повязку и забыть о ней.       Это Хонджун и делает. Повязка летит на кровать, в пару шагов к завешенному зеркалу подходит, ткань срывая с него. Некоторые свечи почти гаснут от резкости.       А Ким на своё отражение смотрит. Впервые за тридцать лет. По коже бегают мурашки, рассудок подсказывает отвернуться, ведь противно, а тело не двигается, лишь осматривает себя же. Пальцы тянутся к зажившему шраму и отсутствующему глазу, уже давно не больно касаться, правда не значит, что он привык. В последние года он открывал пустую глазницу лишь перед двумя личностями, один из которых самостоятельно снимал повязку, дабы обработать, а второму невозможно было не показывать.       Смотрит в отражение долго, изображение мутнеет в миг. Возможно, стоит обработать, чтобы после не тратить на это время? Сонхва мазь хранит в комоде у постели, самое легкодоступное место для них обоих, как сам объяснял причину такого расположения. В глазу всё ещё размыто всё, сквозь эту пелену в ящике старается найти лекарства, отодвигая в сторону другие медикаменты первой необходимости и записные книжки, исписанные почерком двух влюблённых по очереди.       Мазь находит, тумбу закрывая. Дверь в это время тихо открывается, пропуская в себя громкий шум людской и тихого вампира, что сразу замечает свешенную ткань и медикаменты в руке у Кима.       А сам Хонджун же только в этот момент осознаёт, что всё это время у него в глазу копились слёзы.