Рамки свободы

В квартире шумела вечеринка, и Миха, посравшись с каким-то ебланом за понятия панк-рока, ввалился в пустующую комнату – Андрей буквально вытолкал его из гостиной, взяв разруливание конфликта на себя – то есть, пытаясь уболтать зарвавшегося мудака и не дать им с Горшком разнести хозяйскую мебель о головы друг друга. В другое время Горшок обязательно взбрыкнул бы и устроил драку, но сейчас его накрыло разом – шумом, алкогольными парами, голосами людей – Миха умел куролесить ле-ген-дарно, но иногда его вырубало из реальности в самый неподходящий момент. Хотелось выключить голову, закрыться в себе, зажать уши и игнорировать окружающий мир. Хороший мордобой или битье бутылок легко помогали себя же раззадорить и из подобного состояния вывести – но сейчас Князь обломал ему даже это. Миха крепче зажмурился, пытаясь унять навязчивый шум шепотов в голове – не тех, голосов буйной вечеринки, а каких-то других, вкрадчивых и далеких, не отсюда. Тех, которые зудели в преддверии ломки. Которые подначивали: ширнись, разбей окно, рявкни, обматери журналистку, чтоб она, сука такая, даже подумать не смела, что ты совсем не тот, кем пытаешься казаться. И Князь ему затирал то же самое, вторил голосам, сам не ведая – прежде, чем в их разговор вклинился посторонний пьяный еблан. Они с Андрюхой спорили, о свободе и анархии, кажется, и Андрей ляпнул: для того, кто так топит за свободу, Горш, ты слишком сильно зависишь от чужого мнения. Миха завелся с пол-оборота, психанул, но сорвался не на Князя, а на ненароком вклинившегося в разговор мужика. Так что пришлось Князю же их практически разнимать, ловко лавируя в диалоге, и отправить Горшка в коридор, подальше от провокаций и пьяных доебок. Миха прошел в чудом найденную пустую комнату, залез на подоконник, задернул над собой штору, чтоб никто его здесь не потревожил, и прижался лбом к прохладному стеклу. Зависит от чужого мнения, хуя се. Да нихрена он ни от кого не зависит – пылко и самозабвенно внушал себе Горшок. Больше – ни от кого. Теперь уже – ни от кого. Теперь больше не надо бояться. Он сам себе хозяин и король. Андрюхе, конечно, легко говорить – Андрей просто банально, наивно и счастливо не в курсе, что от мнения других людей можно страдать. Что мнение других людей может причинить боль. Князю в детстве не говорили, что все, чем он занимается – дерьмо. Что нужно жить, как положено, ни на шаг в сторону – иначе, что люди подумают. Что витать в облаках – это тупое лентяйство, а человек должен трудиться, слушаться старших, заслужить у-ва-жение. Жить по правилам отца Миха не мог, жить в постоянном с ним конфликте, отвоевывая свою территорию каждый день – никакая психика не выдерживала, поэтому Миха ушел и поклялся себе, что теперь навсегда станет свободным. Отсюда и анархия – люди должны быть хозяевами сами себе, добровольно помогать друг другу и не покушаться на свободу окружающих – чтоб вот так вот маленькие дети не просыпались по утрам в своих кроватях, зная, что им сегодня влетит, если они откажутся делать то, что требуют родители. Каждый день, день за днем. Когда внутри просит, зудит: жить так, как самому хочется, как запрещают, как можно другим. Вон, таким, типа Князя. Но какая-то хуйня в его голове с детства все же засела, и Горшок считал, что должен чему-то соответствовать. Сводам правил. И чтоб быть панк-рокером и анархистом – тоже должен соответствовать своду правил. Не позорить панк-рок, так сказать. Потому что он по жизни никуда не вписывался – а вписываться хотелось. Ну, в каноны панк-рока, то есть, тоже. От Миши даже мать уставала – не кричала, не укоряла, но выматывал он ее сверх меры – гиперактивный ребенок, то не умеющий сосредоточиться, то ухающий в свои мысли на полчаса. Короче, Миха очень хотел вписаться – да в общество это триждыебанное, только не как примерный гражданин, а как отвязный панк. Но у панков тоже существовало общество, вот же сюрприз. Общество, в котором можно было зашквариться и утратить авторитет. И Миха где-то на уровне подсознания понимал, что желанная его свобода не должна иметь рамок и свода правил, но, понимая, уходил в глухую агрессию – он всегда агрессировал и наезжал, если боялся. Заори первым – и люди на бешеную собаку не бросятся. Заори первым – и люди, может быть, послушают тебя. Наркотики, кстати, давали свободу. Свободу от страха. Свободу от страха жить. Так что, в общем, правда заключалась в том, что трезвым он был совершенно другим человеком. Бояться Миха переставал либо под кайфом, либо под градусом. В остальное время он себя буквально переламывал, заставляя быть сильным. Беги, кричи, дай шума, войди в образ, отвлеки себя сам собственным полыханием – и тогда у страха не останется шансов. Страх не успеет поглотить тебя с головой. Так что Горшок мечтал только о свободе. Что бы там ни втирал Андрюха о его зависимости от чужого мнения. Но мечтать о свободе – еще не значит ее иметь. Абсолютной свободой для любого человека является смерть.

***

Вот так иногда накатывало – на шумной вечеринке посреди большого дома, Миха «выпадал» и начинал думать, думать, думать невеселое. Ну, стоило еще накатить, разогнать эти мысли и пойти ворваться в толпу гостей – куда ж без Горшка? Но именно сейчас почему-то не хотелось. Миха пялился в окно, привалившись лбом к стеклу – внутри зудело от желания покурить, но и сходить за сигаретами оказалось влом. Квартира была большой – пять, что ли, комнат, всем бы так жить, поэтому хозяйская спальня, в которую завалился Горшок, пока еще пустовала. Пока еще – наверняка по мере опьянения уважение к хозяину и неприкосновенности его вещей у гостей быстро рассосется. Горшок даже выглянул за штору и осмотрел комнату на предмет – чего бы тут начудить? Вон, может, выкинуть вазу и цветы из нее в чей-нибудь потерянный берц на туалетный столик водрузить – можно будет потом устроить такую хохму. Посмеявшись сам с собой, Миха опять ухнул в мысли и потерял счет времени.

***

Сколько он просидел – неизвестно. В коридоре что-то орали, включали тяжеляк, то и дело раздавались шаги, беготня, даже звуки падения. Горшок от каждого шума думал – надо идти и врываться, но опять залипал в стекло. Пока, наконец, дверь не хлопнула – и в хозяйскую спальню ввалились неожиданные визитеры. Миха хотел откинуть штору и гаркнуть на них хорошенько: во-первых, ебланы испугаются, и будет смешно, во-вторых – пусть валят из логова Горшка нахер. Собственно, Миха не сразу выскочил, а тихонько выглянул в щель между шторами, чтоб подгадать момент и эффектнее испугать. А, но это оказался Андрюха с какой-то девчонкой. Закатив глаза на тот факт, что Князь на любой вписке кого-нибудь склеит, Горшок хотел деликатно откашляться и отдернуть штору – и в то же время его подмывало скорчить свою любимую страшную рожу, заорать и посмотреть, как шарахнется девушка Андрея. Горшок быстро убедил себя, что не надо устраивать Андрюхе такую подставу – но пока он всего лишь несколько секунд тормозил, ситуация в комнате стремительно изменилась. Князь, что называется, легким движением руки подсадил девчонку на стол, стоявший перед кроватью, опрокинул на спину, задрал юбку, сдернул белье, закинул стройную девичью ножку себе на плечо и, повернув голову, начал выцеловывать лодыжку. Теперь, если бы Горшок выскочил, а девочка тут лежит без белья на столе, расставив ноги – это было бы уже не ржачно, а пиздецки неудобно, да и не по-пацански – пялиться на девчонку, которая разделась, не зная о твоем присутствии, и вообще... в уязвимом положении, короче, окажется девочка перед каким-то дебилом из-за шторы. Хотя остаться тут и подслушивать с точки зрения морали было еще более пиздецово – но Князь и девчонка-то об этом не узнают – мимолетно утешил себя Горшок. Смотреть в щель между шторами он перестал – да вообще это уже жесть что выходит, сам вогнал себя в идиотское положение, осталось только снова прилежненько пялиться в окно. Вообще, в жизни Михи регулярно происходили треш, хаос и балаган, поэтому, вроде, привычному к идиотским ситуациям Горшку оставалось бы только поржать, но в этой ситуации было что-то такое... смущающее? неправильное? Что-то Горшка напрягало... Девчонка на столе стонала, и почему-то единственная мысль, которую вызывали эти стоны: как ей, должно быть, хорошо. Че там Князь с ней, епт, делает? Нет, ну ясное дело, что, но Миха чего-то думал, что так стонать могла бы, допустим, Анфиса, с которой они друг друга любят и вообще даже дышат в унисон, а не девица, склеенная двадцать минут назад на вписке. Горшок слышал, как скрипит стол – ритмично, с равными частыми интервалами, слышал стоны и всхлипы девчонки – с искренним наслаждением, которого не подделаешь, и, кажется, даже частое горячечное тяжелое дыхание Андрюхи он слышал тоже. Рука сама потянулась к шторе. Пальцы подрагивали, и на Миху накатило удушливое стыдное возбуждение – ну да, если рядом трахаются люди, от этого можно завестись. Почему-то до сих пор очень хотелось чем-то выдать свое присутствие и покаяться, что вот такой вот он еблан – но было уже, что называется, слишком поздно. Миха выглянул в щель между шторами – и тут же об этом пожалел. Девчонка распласталась на столе с расстегнутой на груди кофточкой, и Андрюха положил свою ладонь на одну из ее сисек, поглаживая большим пальцем сосок. Ноги девушки по-прежнему были скрещены где-то у Андрея за шеей, Князь склонялся над ней, уперев вторую руку в столешницу возле головы, и вбивался сильными глубокими движениями, закусив губу, скользя взглядом по лицу и рассыпавшимся по столу волосам девчонки. Миха подумал, что, наверное, ей охуенно, этой девочке, когда ее вот так вот вколачивают в стол, согнув, словно куклу, закинув ноги за плечи. Что, блять... О чем вообще он думал? Максимум, что должно было сейчас крутиться в его голове – какие у девочки классные сиськи и стройные ножки. Или он хотел, чтоб и под ним девки так стонали? Дак Анфиса стонала не хуже. Миха правда, в любое время мог бы отвести взгляд в потолок и подумать о чем другом – хоть о бренности бытия или несовершенстве общества. Как-то раз в притоне на дырявом матрасе парочка маргиналов устроила сексуальные игрища – отпустило их резко, что ли? Горшок тогда продолжал валяться и пялиться в никуда – ему было на них однохуйственно. Но сейчас он задернул штору обратно – а перед внутренним взором стояло лицо Андрюхи с закушенной губой. И как его сильные пальцы стискивают грудь девушки. Миха потянулся рукой и сжал собственный член сквозь джинсы, едва ли осознавая, что делает. Возбуждение накатило, присутствовало и мучало, требуя разрядки. Впрочем, именно в аспекте физиологии Горшок часто не понимал своих потребностей или не умел в них разобраться – он сейчас прикасался к себе, но как-то еще не задумался, почему у него встал, и насколько это хуево – дрочить на секс других людей, спрятавшись за шторкой. Девчонка приподнялась со стола – Миха опять припал к щели между шторами – и девочка скинула ноги с плеч Князя, придвинулась по столешнице ближе, обхватила ногами бедра Андрюхи, скрещивая щиколотки на пояснице, руками обвила его широкие плечи, прижимаясь всем телом, принялась целовать шею и хватать зубами эту идиотскую блестящую сережку-колечко Князя, оттягивая, потом отпускала и кусала мочку уха. Короче, эта девочка оплела всего Андрюху собой, и Горшок снова подумал что-то типа: классно ей, она может позволить себе это сделать. И снова мысль была настолько подсознательной и бесконтрольной, что Горшок ее даже не отследил. Андрей подхватил девушку ладонями под бедра и принялся двигаться в ней, сжимая пальцами ягодицы. Юбка девочки сбилась куда-то на пояс, и Миха, конечно, не видел графических подробностей их секса, самого проникновения – девушка сидела-то к нему спиной на столе. Но он видел само это сцепление двух людей: что Князь двигается, что девочку трясет, у нее дрожат бедра, а руки царапают плечи Андрюхи, а зубы прикусывают то мочку уха, то шею беспорядочно, и из девчонки продолжают вырываться всхлипы, стоны и даже поскуливание. Горшок вжикнул ширинкой на джинсах – благо, Князь за стонами своей девочки точно бы этого не услышал. Смочив руку слюной и обхватывая член, Горшок пытался заставить себя не думать – он подумает об этом потом. Или подумает, и испугается, и пойдет заторчит – а в приходах можно вообще ни о чем не думать, или, наоборот, можно думать, думать что хочешь: в приходе не страшно, в приходе не бывает мыслей неправильных или плохих, в приходе все можно, ты витаешь над бренным миром, ты сам себе бог. Короче, сейчас Миха может сделать... что хочет. А потом, если ему от этого станет страшно, муторно или неуютно – он знает проторенную дорожку, чтоб вернуть былую беззаботность. Миха прикрыл глаза, и, уже не отказывая себе, принялся дрочить в полную силу. Он больше уже не смотрел за шторку – ему было достаточно звуков: Князь таранил девчонку собой так сильно, что с грохотом содрогался стол, она всхлипывала и издавала какие-то междометия типа «м-м-м!», «да», «еще», а Андрей часто свистяще дышал и иногда тоже постанывал, но как бы сдерживаясь, с мычанием – он потому и закусывал губу. Горшок дрочил с прикрытыми глазами, растворившись в звуках и, если бы он отдавал себе отчет, то смог бы сказать, что завели его больше всего эти стоны человека, которого трахает Князь: как девочка вскрикивает, потому что ей хорошо, как меняется длина ее стонов и криков, когда Андрюха меняет ритм, как она обхватывает его, чтоб притиснуться полней, как ее... каково ей от Князя внутри? Поэтому Горшку не обязательно было даже видеть картинку: он по голосу слышал, как девочка доходит до грани, и по голосу же понял, когда она кончила, захлебнувшись вскриком, который взвился, а потом упал до расслабленного стона. Конечно же, Мишу завела именно эта девочка – ведь от издаваемых ею звуков удовольствия он принялся дрочить. Миха кончил, как ни странно, в унисон с ней, и член его внушительно торчал из джинсов, поэтому заляпал Горшок не одежду, а ту самую многострадальную штору. Он быстро и тихо заправил член в штаны, вжикнул молнией – надо будет сразу убираться, как только Андрюха с дамой уйдут. Если обкончал штору – нельзя быть застуканным возле этой шторы хозяином, укромное место утратило свою безопасность. Пока Миха возился с ширинкой, он не уловил... Какого-то движения в комнате – там, определенно, возились с одеждой, приводя себя в порядок, а потом раздался шелест, такой, когда мнут пачку сигарет... Князь произнес: «Я покурю в окно», подошел и отдернул штору. Заорали все, слаженным воплем в три голоса. Девчонка оказалась громкой не только во время секса, но и громкой в принципе – она визжала хуже пожарной сирены. – Какого хуя?! – орали Князь и Горшок одновременно, обвиняюще уставившись друг на друга. Князь покраснел до кончиков ушей – что при его светлой коже было особенно заметно. Миха щурился и прикрывался рукой. Мише в голову внезапно ударила стратегия – единственная стратегия, которая смогла бы вывести его из данной ситуации и позволить не потерять лицо. – Че орешь?! – просипел Горшок. – Князь, бля... Та я заснул тут на подоконнике... Бля... сколько времени? Че ты так орешь? О, здарова! – Горшок сделал вид, что только заметил прикрывающуюся блузкой девчонку за спиной Князя. Она была большеглазой – с выразительными «оленьими» глазами, миленькой и курносой. Миха все же предпочел теперь рассмотреть ее лицо – раз она так сильно его сегодня завела. – Вы чо, пришли сюда уединиться? Изви-няюсь, – Горшок грузно свалился с подоконника, продолжая изображать из себя сонного дебила. – Уже ухожу. Дюх, возьму сигаретку? – он отнял из руки опешившего Князя пачку и достал себе сигарету. – Миха, блять! – Князь отмер и отвесил ему подзатыльник. – Какого хуя?! Ты спал? Правда спал?! – Князь краснел пятнами и смотрел подозрительно, а девчонка продолжала визжать, и крикнула: «Он был тут, пока мы тут..?!» и начала всхлипывать и, в общем, контору она заложила. – А вы че тут... прям того?! Во, выходит, я пропустил самое интересное? – Горшок принялся ржать, сгибаясь напополом, похлопывая себя по коленкам и делая вид, что он гораздо пьянее, чем есть на самом деле. – Слыш, Князь, а чо так слабенько, что я даже не проснулся? – Ой, да иди ты! – Андрюха от души отвесил Мише подсрачник, придавая ударом ему направление в сторону двери. – Лиз, извини. Он правда спал, или отключился, или обдолбался, или все вместе, это ж Миха, не расстраивайся. Он ничего не видел, – Князь пинал Горшка и параллельно оборачивался на всхлипывающую девушку через плечо. – А я не храпел? – со ржанием подначивал Горшок. – А, может, храпел? А Лизонька подумала, это Князь так пыхтит! – Миха хохотал уже искренне, Андрей шел пятнами кажется со злости, а Лиза надела свою блузку, и выглядела растерянной: как будто хотела то ли окончательно расплакаться, то ли закатить глаза на то, какие они дебилы. Князь вышвырнул Горшка в коридор, напоследок прихватив за шкирку и отвесив еще один подсрачник – так вышвыривают провинившегося кота. Дверь перед носом Горшка захлопнулась с силой Князевых психов, Миха пошатался, сделал шаг в коридор, повернулся, оперся спиной на стену и сполз вниз, хохоча. В пальцах он мял уворованную сигарету, но зажигалки не было. Миха все не мог унять нервный смех, который вот-вот грозился перейти в смеховую истерику с сорванным животом и икотой. Смешно было до пизды.