Рамки свободы

– Миха, да стой ты, блин, ровно. То есть иди ровно. Еб твою! – Андрей выругался и заржал, когда Горшок второй раз за десять минут свалился в сугроб. Миха тоже смеялся, даже не пытаясь вернуть утерянную координацию. В сугробе было тепло, снег ощущался мягким, обжигающим порошком. Миха упоролся чем-то безобидным – то есть был обдолбан не настолько сильно, чтоб Князь на него взъелся, но достаточно для того, чтоб плавать на волнах легкого кайфа. Для Горшка, сидевшего на тяжелой наркоте, такой приход ощущался, как первые пару литров пива для матерого алкоголика, однако сейчас его постигло эйфорическое веселье – достаточно для мимолетного бесоебства. Миха шатался, ржал, падал и отказывался куда-либо идти, потому что ему и здесь было хорошо. Здесь – это в каком-то из безымянных ночных питерских двориков, через который они решили сократить дорогу. Страдал, как всегда, Князь, взявшийся дотащить Горшка до дома. Впрочем, не сказать, чтоб Андрюха страдал так уж сильно – он сам был пьян и угорал над Горшком, стремившимся занырнуть в каждый сугроб. Один раз Миха уже навернулся через лавочку, запорошенную снегом и счастливо им не замеченную. – Мих, ну не дури, а? Ты ж замерзнешь. Тебе снег в воротник набился, – бухтел Андрей, принимаясь выгребать снег у Горшка из-за шиворота. Ладони Андрея были горячими – и снег на коже был горячим тоже. – Да не замерзну, – Горшок замахал руками, как ветряная мельница. – Он же теплый. – Кто? – не понял Андрюха, все еще старательно отряхивавший Горшка. – Снег. Дюх, снег, – хихикнул Горшок, а потом уже заржал в голос и повалил Князя в сугробы. Тот вначале брыкался, чихал – кажется, Горшок окунул его в снег мордой. Лицо Андрея тут же раскраснелось, но румянец расцветал здоровый, яркий – такой, что хотелось прикоснуться рукой и потереть щеки, проверяя – настоящий ли? Миха не стал себе отказывать в этом желании, протянул было руку – но промахнулся и ткнул Андрея в глаз. – Горшок, блять! – Князь дернулся назад и занырнул с головой в снег. Если подумать, «Горшок, блять!» была любимая присказка Андрюхи и всех прочих близких и не очень близких окружавших Горшка людей. Горшок заржал, припоминая, как часто он эту фразу в свой адрес слышит. Князь возился в снегу – а снега этой лютой зимой намело немерено – и Миха, не задумываясь особо, навалился на Андрея и принялся нагребать на него снег, чтоб не одному быть вывалянным в сугробе и промокшим. Они сплелись в клубок и принялись кататься, пинаясь – в шутку. Андрей, когда оказывался пьяным и не злился на Горшка из-за героина, тут же выключал в себе зануду и поддерживал любой кипиш. А довольно часто сам же любой кипишь и инициировал. Двор освещал тусклый желтый свет одинокого фонаря под козырьком ближайшего подъезда. Миха и Андрей возились недалеко от детской площадки, и пространства, заметенного снегом, тут нашлось вдоволь – есть где разгуляться. Они прорыли своими телами борозды и тоннели, и Горшок, скатившись с Князя и упав на спину, махал руками – так дети делают «ангела» – только из-за высоты сугробов снег не разгребался ровными «крыльями», а сыпался Михе на лицо. Рядом распластался, тяжело дыша, Князь – Миха то и дело задевал его рукой. – Да не пинайся ты! – хекнул Андрюха после третьего взмаха, пришедшегося ему по макушке. – Я не пинаюсь. Я тут это... Крылья, короче! Андрюха про ритуал «ангела» не знал, что ли – он рассмеялся и выдохнул: – Ну ладно, крылья – не худший из твоих глюков, бывало и позабористей. Че, уже летаешь? Миха перекатился, приподнялся и снова завалился на Князя сверху – чтоб сказать, что тот не так понял, а это Горшок делает крылья, как надо – и сказать это хотелось со всей серьезностью, глядя в глаза – ну, чтоб доказать, что он вменяем и без глюков сейчас, вообще-то. Именно для того, чтоб посмотреть в глаза, Горшок и взгромоздился на Князя. – Ты не понял, Андрюх. Эт игра такая. Ты – ангел. Помаши вот руками, ну, типа, по снегу! – Че? – весело переспросил Князь и снова заржал. Смеялся он всегда звонко и заразительно. – Да ангел ты, говорю! – Горшок аж схватился руками за руки Андрея, чтоб показать, как правильно – и донести свою мысль. Андрей же его косноязычие всегда прекрасно понимал. – Да какой я тебе ангел? Ангел панка? – Андрей щурился от рвущейся наружу улыбки. – Да и не панк я, Горш, как ты много раз мне затирал. Андрей и правда не был похож на панка. Весь такой светленький, сияющий – изнутри сияющий будто, искренний и смешливый. Горшок думал иногда «Да как же тебя ко мне занесло?» и «Да что ж ты со мной делаешь?!» – но это, второе, уже менее явственно. – Короче, если руками махать – там в снегу крылья получатся, – сказал Горшок и вдруг подвис, пялясь на Князя. Он делал это без малейшей неловкости – ему было хорошо сейчас, и обдолбанный Горшок всегда ощущал себя другим человеком – смелым, борзым и свободным. Че хочет, то и воротит. Он глядел-глядел на Андрюху, и вдруг подался ближе и поцеловал его в уголок губ – ну, просто потому, что захотелось. Эйфорическое состояние вытеснило из головы способность свои действия анализировать. Андрей, вместо того, чтоб рассмеяться и продолжить пьяную возню – весь как-то настороженно замер. – Знаешь, Мих, ты иногда не видишь берегов, – сказал Андрей, зачем-то вознамерившись испортить настроение веселящемуся Горшку. – Вот что ты сейчас, по-твоему, делаешь? – Ну, чмокнул тебя по-братски, – немного растерявшись, ответил Горшок. – А че? Зачем, спрашивается, Андрюха заставляет его думать – сейчас, когда ему так хорошо именно от того, что нет никаких навязчивых мыслей в голове? Не думает сейчас Миха, живет на рефлексах и на эмоциях – всегда бы ему так жить, потому что жить трезвым – совсем другое, жить трезвым – серо, муторно и постыло. – Как же с тобой тяжело, – раздраженно выдохнул Андрей через нос – и Горшок видел его очень близко, и видел, как затрепетали крылья носа от сдерживаемой... злости? Или чего там Князь сдерживал? – А вот мне сейчас очень легко, – заржал Миха. Он все так же лежал на Андрее – ему было абсолютно комфортно и умиротворенно даже. – Ты понимаешь, что если бы кто-то увидел твои телячьи нежности – он бы подумал чего-то не то, – Андрей хмурился, и его живые брови тут же пришли в движение, а на лбу залегла морщинка, в которую Михе захотелось ткнуть пальцем и разгладить. – Чего не то подумал бы? – без задней мысли продолжал тупить Горшок. – Ну, то, что мужики мужиков в губы не целуют, – быстро и даже смущенно проговорил Андрей. – Я просто пытаюсь понять, ты дурачишься, или что это... – Ты че такое имеешь в виду?! – мигом взревел Горшок и скатился с Князя, как ошпаренный, чуть только снегом обтирать себе лицо не начал. Он же... ну захотелось просто! А Андрюха... че он вообще несет?! – Я ж... Мы же... Ну друзья лучшие, ну! Че мне теперь, поцеловать тебя нельзя? Че ты хуйню всякую выдумываешь... извращенскую... – Миха тут же ощутил взвинченность, неловкость, мысли – мысли полезли в голову, заполонили, вытесняя эту блаженную легкость бытия. – Да я же не против, – Андрей приподнялся на локтях в снегу, выглядя потерянным и несчастным. – Я просто... Ну, пытаюсь тебя понять, что и зачем ты делаешь. Че ты завелся, Мих? Ну пошутил я неудачно. – Да иди ты! – злой Горшок на реактивной тяге своего возмущения вскочил на ноги, пошатываясь. – Такого мне еще не задвигали! Вон, Ренегат вообще мужиков на колени себе все время сажает – че, дурака повалять уже нельзя? Горшок, на самом деле, и сам не мог объяснить, зачем поцеловал Андрюху едва ли не в губы – и от этого злился еще сильней. Он развернулся и пошуровал сквозь снег, ломая гадами девственные сугробы – куда-то. К выходу со двора, наверное. Подальше от Андрея с его идиотскими предъявами. Как это выглядит со стороны? Нормально это выглядит! Просто по-дружески поцеловал – Горшок ведь никогда бы... В каком-то другом смысле... Тьфу, мерзость! Панки не пидарасы – это только попса галимая напомаженная себе такое позволяет, а если он целует или обнимает Андрюху, то это – от чистого сердца, ну! Сознание вдруг подкинуло картинку, подсмотренную в комнате за шторой – как Андрюха трахался. Миха и тогда ведь тоже – ну, просто застукал секс лучшего друга. Без задних мыслей. Остался и смотрел – потому что выйти и помешать было очень уж тупо. Тупая ситуация, короче. Почему сейчас мысль об этом неловком моменте влетела в голову? Они просто настолько близкие друзья, что и вот такое вот может случиться – и ничего это не изменит в их дружбе. Горшок видел, как Андрюха трахается, блюет с перепою, храпит, отливает, не может поутру в затяжном туре продрать глаза, прыгает с голой жопой в палаточном городке, пока ищет свои штаны в ворохе общих шмоток – много че он видел. И это нормально, когда люди так близки, и столько времени проводят друг с другом. Андрей догнал его и пошел рядом, засунув руки в карманы косухи. Пяное веселье куда-то улетучилось – Андрюха косо поглядывал на Горшка, как на бомбу замедленного действия. – Миха, ну все, проехали. Я не против твоих телячьих нежностей, и не против, чтоб ты меня целовал, – потом Князь напряженно рассмеялся и ткнул Миху в бок локтем: – Ты так выбесился от одной фразы, что и идиоту понятно – ничего такого ты не имел в виду и не хотел. Просто чмокнул по-братски. Ты ж, когда обдолбанный, готов обниматься хоть с бомжами, хоть с бездомными собаками, и ластишься ко всем. Я ляпнул, не подумав. – Ну вот и не ляпай, – процедил сквозь зубы Горшок, все еще не готовый сменить гнев на милость. – У нас такая дружба, что пиздец! – он эмоционально взмахнул руками. – Ни у кого такой нет! Мы ближе даже, чем братья, чем друзья детства – потому что ни Леха, ни Шурка меня так не понимают. И мы можем... вообще что угодно делать! Ты че, считаешь, нельзя очень близкого... ну, друга, от избытка чувств поцеловать? У меня к тебе избыток чувств, во! И не надо тут это, опошлять, понял! Андрюха, хоть все еще напряженный – разулыбался глупо и счастливо, и даже снова заалел щеками на морозе. И мигом стал выглядеть как распоследний довольный жизнью дебил. – Спасибо, Мих. Ты же знаешь, я чувствую то же самое. И, кстати, приятно слышать, что я тебе ближе, чем Балу, – это Андрей сказал уже с ехидцей. Все-таки существовало между ним и Балуновым какое-то незримое едва уловимое соперничество за Горшка. Миха этого не понимал и, конечно, не хотел, чтоб ебланы ссорились – но было приятно. Что Андрей хочет быть ему лучшим и самым главным другом. – Ладно, Мих, зато, смотри: тебя перестало шатать по сугробам, – прыснул Андрей, совсем уже замяв неловкую тему. – Пойдем, давай, – он взял Горшка под локоть, чтоб придать ему нужное направление. – Так, глядишь, к утру и домой доберемся. – Да мы все равно проебали развод мостов... – Горшок шел, откровенно говоря, только подгоняемый твердой рукой Андрея – а то так бы и заночевал на ближайшей лавочке. – Мих, ты че, какой развод мостов? Сейчас же зима... – Андрей вскинул бровь в немом вопросе: выросший под Питером Горшок чудит, или совсем уже окончательно ебу дал? – Ну, снег же горячий, – Миха невозмутимо пожал плечами. – А вдруг это лето? Андрей смотрел-смотрел на него, потом, не сдержавшись, прыснул – и через минуту они уже оба хохотали в гулкой тишине ночных дворов, петляя походкой вдрызг пьяных счастливых бездельников – как в ранней юности почти.

***

Миха валялся в своей квартире в приходе – и все у него было хорошо. Мысли парили, в голове зарождались новые мелодии, потолок транслировал картины невиданных чудес, а Анфиса мурлыкала под боком, явно ловя свои, отдельные от Михи, одной ей известные трипы. И Михе казалось, что на потолке как будто волшебный лес, только вверх ногами, и над кронами летают гарпии, очаровательно скалясь в зубастеньких ухмылках. Одна гарпия взмыла выше всех – ближе, ближе к Михе, достала откуда-то симпатичненькую скрипочку и начала играть. Лицо у нее сделалось лицом Мышки-Машки, и Миха помахал бы ей приветливо – но у него сейчас не было тела. Тело не нужно, когда ты витаешь вне физических материй – дальше, глубже, шире – и можешь объять собой больше, чем вмещает примитивный человеческий мозг. Мышка-Машка и другие знакомые лица виделись Михе довольно часто, поэтому он совсем не удивился, когда картинка изменилась, и на потолке в каком-то безымянном номере на широкой кровати материализовался Князь – ну, видится и видится, Княже всегда живет в его голове, мелькает на периферии сознания – то занудным голосом совести, то развеселым товарищем идиотских приключений. На кровати рядом с Князем ниоткуда появилась та самая Лиза – и Горшку это не понравилось. Он нахмурился – но нет, он не мог хмуриться, у него же не было тела. Но тело вдруг захотелось обрести – чтоб подойти и вышвырнуть Лизу с широкой отельной двуспалки. Лиза странным перекадром очутилась под Князем, обхватила его поясницу ногами, и, глядя через плечо Андрея на Горшка, ехидно ему улыбнулась. Зубы у Лизы были, как у гарпии. Она прикусила острыми зубами сережку Андрюхи, сережка хрустнула – но Князь этого не замечал, исступленно двигаясь на девушке в древнем, как мир, танце совокупления. Горшок подумал: «Исчезни!» – на Лизу, не на Андрюху – и девушка действительно тут же испарилась – ха, выкусила! Это был его, Михин мир. Андрей, оставшись на кровати один, перевернулся на спину и протянул Горшку руку – ладонью вверх, призывно и открыто. В глазах Андрюхи плясали черти, он прикусил губу, как тогда в комнате, выдохнул и позвал: – Миш, иди ко мне. И Горшок мигом обрел тело, чувства, желания – и протянул руку Андрюхе в ответ, и ринулся вверх – или это на него рухнул потолок? Миша упал на Андрея, лицо Андрюхи оказалось близко – как тогда в горячих сугробах – и ничто больше Горшка не сдерживало, он поцеловал Князя – в губы, вначале сомкнутые – и Андрей приоткрыл рот ему навстречу, Миха с голодным стоном хотел ворваться в его рот языком, но картинка начала отдаляться, рассыпаться, поверх видения проступили стены комнаты, реальный – серый в полутьме потолок, и Горшок с трудом моргнул пересохшими веками, потихоньку въезжая в реальность и с сожалением понимая, что его только что отпустило. Вначале Миха долго лежал в полуанабиозе и ни о чем не думал, пока через какой-то долгий промежуток времени – понятие времени отсутствовало как факт – пока через долгое время мысли не начали ворочаться у Горшка в голове. Он лениво вспоминал свои глюки, желая посмаковать прелести минувшего прихода по второму кругу, вспоминал... вспоминал свои глюки... Гарпий, лес, скрипку, кровать... Вспоминал... Помимо того, чтоб вспомнить, их требовалось еще осознать... Миха думал, натужно и осоловело, со скрипом... Горшок вскинулся на кровати так, что даже Анфиса, свернувшаяся у него под боком клубочком, удивленно приподняла голову. – Миш, ты чего? – мягко и чуть заторможено спросила жена. – Блять! Еб! Че за! – Горшок бессвязно отчаянно заругался, потому что мозг наконец подгрузил факты и услужливо их проанализировал. Пиздец, это что... какой же пиздец! Какой же пиздец ему привиделся! Горшок вскочил, желая... помчаться в ванную и плеснуть в лицо ледяной водой? Стереть себе память? Срочно упороться заново, чтоб только... Что угодно – чтоб только избавиться от этого знания, что он мог... вот такое вот вытворить – пусть даже в приходе, на уровне подсознательного, в собственной голове. Едва Горшок попытался вскочить и куда-то мчаться – мчаться подальше от своей памяти – как голова закружилась, его придавило всей тяжестью мира, и он рухнул обратно на взмокшие простыни. Это не могло быть правдой. Не мог он сделать такого по собственной воле! Хуевый, хуевый приход, худший бэд-трип, какой с ним когда-либо случался. Такое могло чудиться только гнусным пидорам – чтоб так вот, с лучшим другом. Мише тут же представилось лицо отца, кривящееся в отвращении. Бездельник! Наркоман! Больной, ненормальный, неуправляемый! Позорище! Пидарас?! Горшок прикрыл глаза, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в желудок. Интересно, лечить его будут так же, привязав к кровати? Или сразу электрошоком? – Миш, ну ты чего маешься? – Анфиса развернулась, потянулась, как большая сытая кошка, провела ладошкой по загривку, успокаивая – ее острые коготки послали по телу волну мурашек, а мягкий голос пытался погасить костер зарождающейся паники. Нет, не помогло, ничего не погасло. Горшок испытывал такой ужас, ужас перед самим собой, подтверждение неоспоримого факта, что он больной, поломанный и неправильный – даже воркующему голосу Анфисы этот ужас было не заглушить. – Анфис... – просипел Миша пересохшим горлом, – Анфис, там на тумбочке че осталось? – он покосился на лежащий на тумбочке ополовиненный пакетик рядом с закопченной ложкой как на единственное спасение. – Анфис, поставь мне, я сам не могу... – Горшок вытянул вперед руки – его трясло диким тремором – и – первостепенно – его трясло сейчас совсем не от наркоты. Внезапно обрушившейся правдой могло переебать куда сильнее, чем предчувствием ломки. Правду стоило загнать обратно, откуда вылезла – как можно быстрей.