Рамки свободы

В этот раз Горшок чувствовал, что попал действительно по-крупному. И, в конце концов, возможно, он все-таки сдохнет? Сколько может выносить его тело ломки, впивающиеся в запястья ремни, голодовки неделю, дикую жажду – он снова оказался в рехабе и, по ощущениям, от такой боли давно уже пора было умереть – и умереть хотелось, потому что смерть была бы счастливым избавлением от какой-либо боли, но умирать было чертовски страшно. Хотя, казалось бы, чего бояться: надо всего лишь пережить (точнее, не пережить) мучительный момент смерти – а потом наступит вечный покой. И Анфису у него теперь заберут, точно заберут – их растащили в совсем невменяемом состоянии, Горшка отправили в рехаб, а Анфиску... он даже не знал. Он плохо помнил события последних дней. В этом была главная мука ломки в рехабе, помимо непосредственно ломки: Горшок оставался наедине с собой. Он мог только пялиться в потолок и думать, накручивая себя – в те моменты, когда боль переставала хоть ненадолго выкручивать каждую клеточку его тела. И сейчас у него тоже случались видения. В отличие от глюков в приходах, они Миху пугали – если ему видится и слышится что-то без веществ – значит, это просто шиза, окончательно едет крыша. Шут, единожды появившийся на крыше Юбика, теперь витал где-то на периферии сознания, подначивал, мерзко хихикал, щелкая по-акульи острыми зубами. – Хорошо тебе тут, Горшочек? – картавил шут с потолка. – Твоим-то уж точно хорошо, что от тебя избавились. Музыку какую хотят напишут, протащат говно какое-то, Горшок, да? Не по-панковски, что они в панке понимают? А Княже петь вместо тебя будет. Зачем ты им? Ты же как прокаженный. Психически больной человек, с которым нужно обращаться, знаешь, ну, с опаской... как с больным! Ха-ха-ха-ха-ха-ха! – хохот шута разбивался о стенки черепной коробки Михи, но ему было даже плевать. Хотелось пить. Хотелось, чтоб боль ушла. Слова, конечно, ранят – но все это просто пиздеж. Слова не могут ранить, если испытываешь физическую боль, сравнимую с пытками. Скажите человеку, которого секут плетьми или поджаривают на медленном огне, что слова могут принести боль большую, чем телесные муки – и он плюнет вам в лицо. Миха прикрывал веки, но веки были сухими, глаза пекло, и он бессильно пялился в потолок снова, путая картины, порожденные измученным мозгом, с реальностью, потеряв счет времени. Шут болтал, какой Горшок убогий, никчемный и никому не нужный, и шута можно было игнорировать, но, очевидно, разобидевшись, шут завертелся на потолке волчком, развоплотился – а потом на его месте появился Андрей. Андрей посмотрел на Горшка с жалостью, но, кажется, эта жалость относилась не к тому, что Миха в таком вот бедственном положении сейчас привязан к кровати. – На самом деле, где-то в глубине души, ты хотел бы быть со мной, Миш, да? – снисходительно спросил Андрюха с потолка. – Только вот ты мне нахер не нужен. И если бы ты хоть словом, хоть делом проявил эту свою тягу – я бы тебя тут же возненавидел. Понимаешь, да? – передразнил он манеру Горшка – и Миха действительно прекрасно это понимал. – Мне ведь нравятся бабы, Горшок, красивые горячие девчонки, я без них жить не могу, – доверительно сообщил Андрей, и тут же рядом с ним на потолке появилась Лиза. Андрей притянул ее к себе и принялся шарить по девичьему телу, а Лиза смеялась и выгибалась в его руках, чутко реагируя на прикосновения. – Ты бы тоже так хотел, да, Миха? – продолжал издеваться Андрей. – Но если я об этом узнаю, придет конец нашей дружбе, нашей группе, всему. Тебя что, папа в детстве не доучил, что плохо быть пидором? Миха хотел бы заткнуть уши и бежать сломя голову от этих правдивых слов – но все происходило в его голове, и от видений было не сбежать. – Ты, конечно, можешь сам себе не признаваться в этом, – руки Андрея сместились на талию Лизы, потом одной широкой ладонью он смял ее грудь, перекатывая между пальцами сосок, а другой скользнул ниже, к разведенным ногам. Лиза распласталась спиной на Андрюхе, разлеглась на нем на потолке, перестала смеяться и теперь чувственно постанывала. Впрочем, это могла быть и не Лиза, Горшок не слишком фокусировал на ней внимание. Главным фактом оставалось лишь то, что Андрей ласкал женщину. – Тебе конец, Мишаня, конец, если я узнаю, – глумливо растягивал слова Князь. – Узнаю, что великая дружба и единение душ, о котором другие могут только мечтать – на самом деле прикрытие стыдной навязчивой похоти. Так что лучше держи это запертым поглубже в своей тупой башке, Миш. А то выглядит не то, что некрасиво – это все мерзко, Миш, совершенно мерзко. Я, конечно, знаю, что ты на голову двинутый, но не настолько же... Такого тебе никто не простит. Ты все проебешь, Горшок, – Андрей ритмично двигал рукой у девушки между ног в такт своим словам. – Проебешь вообще все, если проколешься. Хотел бы так же? Что, за хуй мне за твой подержаться? Какой же ты больной, Горшок, нет, ну правда. Оставайся привязанным к кровати, здесь тебе самое место. Музыку мы сами напишем. Ты не замечал, Миш, что ты настолько заебал всех вкрай – мы давно хотим от тебя избавиться, все, вся группа. Вот увидишь – без тебя мы сможем справиться гораздо лучше. Ты ведь прешь вечно как танк и приемлешь только свое мнение, потому что боишься ты, боишься, Горшок. Кому ты будешь нужен, если твоя правда никому не нужна? – Андрей продолжал ласкать Лизу, но это отвлекало недостаточно, чтоб Миха не мог вникнуть в смысл его слов. – Знаешь, наверное, в моих объятиях ты мог бы расслабиться и ничего не бояться? Ты же доверяешь мне больше всех на свете, на самом деле. Но ты никогда не узнаешь, что испытал бы в моих руках, понимаешь, Миш? Андрей, порожденный подсознанием Горшка, мог бы гонять, наверное, эти мысли по кругу снова и снова, но Миху скрутил очередной приступ боли. Андрюха мог бы этого ничего не говорить. Горшок даже самому себе не решался признаться, чего хочет – куда уж сказать настоящему Андрею. Просто сейчас мозг оказался обессилен, все защитные механизмы слетели, и измученное подсознание Горшка транслировало ему то, чего он боялся в самом себе, что забивал всеми силами как можно глубже. Миха очень хотел бы, чтоб все мысли, все видения, преследовавшие его в рехабе, стерлись из памяти начисто. Когда он выходил из рехаба и постепенно вливался в прежнюю жизнь – ему и так казалось, что все муки в психушке – всего лишь сон. Слишком дико, чтоб быть правдой. Слишком непохоже на их привычную жизнь в угаре. И все же, сон или явь – Горшок слишком хорошо все помнил. И чувство пугающего одиночества, когда ты наедине с самим собой – и можно поедом грызть себя собственными страхами и сомнениями. Лучше гореть. Лучше жить на износ. Лучше куда-то мчаться – чтоб не было времени думать. И, конечно, лучше как можно больше всего успеть. Потом, когда ломка отпустила, и мир стал тусклым и... безвкусным, Горшок еще лежал в ожидании, когда его наконец отсюда выпустят. И видения его больше не преследовали. Но мысль о видении противно скреблась в черепной коробке: значит, ты этого хочешь? Да? Да нет, конечно! Он просто дружит с Андрюхой! А еще ловит глюки, потому что наркоман. А еще рядом с Андрюхой ему приятнее и лучше, чем с кем-либо на свете. Ну и что? Друг может быть важнее всех в жизни. Важнее, там, жены, или семьи. И это нормально. Это совершенно нормально. Так бывает. Так бывает, и Миха не мог больше думать об этом – он был слишком измочален морально и физически. В любом случае, если б кто-нибудь сказал ему это вне его головы: что Горшок хочет от Андрея чего-то неправильного – Горшок порвал бы сказавшего в кровавые ошметки. Потому что это неправда. Он хочет от Андрея только дружбы и волшебного чувства единения душ, когда кажется, что их разумы переплетены. И эта любовь не подразумевает ничего плотского. Хоть он очень, очень, очень сильно любит Андрея. Но ничего предосудительного в этом нет. В целом, свобода, о которой он мечтал, кажется, подразумевала, что никто его судить не смеет? Беда заключалась лишь в том, что Миха вполне мог и умел осудить себя сам.

***

Миха вышел из рехаба – снова – и в этот раз все было гораздо хуже: Миха с Анфисой сидели так плотно, что обе семьи совместными усилиями решили их разлучить. Горшок даже не стал пытаться искать Анфису: умом он понимал, что рядом с ним жена имеет куда большие шансы откинуться. Что ж, ебучая ирония: он является для человека, который любит его больше всех на свете – смертельным риском. Любить Горшка – верная дорожка в могилу, вот что получается. И все же Миха злился: им что, по пять лет, что их развели с женой, как в детском саду, в разные стороны песочницы? Ну, он же из психушки, псих, недееспособный, да? Поэтому все решили, что могут решать за него? Это было нестерпимо. Миха хотел делать все по-своему. Когда все будет, как он хочет – тогда он успокоится, тогда ему станет наконец хорошо, так ведь? Горшок приперся на репетиции, ожидая увидеть в глазах группы «как же ты заебал». А может, ему просто казалось, что мир говно – когда он слезал с наркоты, ему всегда это казалось. Андрей, по крайней мере, точно выглядел раздраженным, побледневшим и осунувшимся. Наверное, Князю хорошо было без «диктатуры» Горшка пропихивать свою музыку, которая, на взгляд Михи, оказывалась откровенно слабой, в отличие от текстов – Андрюхины тексты Горшок искренне любил. Горшок зыркал на всех зверем, и когда уже довел группу своими доебками до белого каления, Андрей хлопнул его рукой по плечу: – Пойдем, покурим. Они вышли вдвоем, и ребята не присоединились – кажется, Пор радостно стукнул палочкой по барабанам, а остальные вздохнули с облегчением. – Че блять, будешь мне здесь мозги лечить, как я хуево себя веду? – буркнул Миха, падая на лавочку. Сраться почему-то особо не хотелось. Хотелось... чтоб все было как раньше, когда Горшок не чувствовал себя куском агрессивного или депрессивного дерьма, а Андрюха не злился на него за неспособность завязать с героином. – Да Миш, – Андрей присел рядом на лавочку, положил руку ему на плечо и судорожно стиснул пальцы. – Я знаю, что когда ты после рехаба, тебе мир не в радость. Но в этот раз ты чет вообще... И ты, и Анфиса... Совсем за край зашли, знаешь? Давай... Прошу, давай это будет в последний раз? И Князь как-то так развернул Миху за плечо и уложил себе на колени на лавочке, и погладил по голове, как маленького. Миша хотел было возмутиться и встрепенуться, но потом замер. Что в этом такого? Он точно так же приходил лежать на коленях у мамы, когда ему было плохо. Это Мише кажется, что все странно и ненормально – после его дурных видений в рехабе. А Андрей ничего не имеет в виду, только поддержать его хочет, наверное. Миша прикрыл глаза и расслабился, позволяя чужой руке бережно поглаживать себя по волосам. Он наблюдал за Андрюхой из-под полуприкрытых век, а Андрей глупо сентиментально улыбался, полагая, что полудремлющий Горшок совсем не считывает его выражение лица. – Прости, Андрюх, – хрипло выдохнул Миша и замолчал, потому что с языка рвалось его извечное «я завяжу», и Горшку было самому тошно от своей лжи. Развяжется он, совсем скоро, и опять все по новой – увеличение дозы, передозы, ломки, психушка. Миха прекрасно это знал. Ему было тошно. Ему, правда, всегда было тошно после рехаба – мир превращался в беспросветный мрак. Андрей смотрел на него, смотрел, думая, что Миха не видит под опущенными веками, а потом вдруг наклонился и быстро чмокнул в губы – мимолетно, воровато, тут же снова выпрямившись и моргая – будто сам не вполне понимал, что сделал. – Ты чего, Андрюх? – просипел Горшок оторопело. Вскочить и дать Андрею в морду не хотелось – Миха ведь, на самом деле, желал его поцелуев – только такого нельзя, совсем нельзя: ни жаждать, ни допускать. – Так... Ну... – Андрей нервно сглотнул, глядя на все еще лежащего головой у него на коленях Горшка. – Ты ж сам говорил, помнишь, тогда, в снегу? Что в этом ничего такого. Просто чмокнул. Я тоже – просто. Соскучился за тобой, просто. Переживал. Андрей, веселый, упертый и прущий напролом Князь, который в упрямстве уступал разве что Михе – сейчас сам выглядел как-то неуверенно и ранимо. Тоже как будто ожидая, что Миха пошлет его нахер. Иронично, что Горшок был сейчас чистый – а будь он под кайфом, он сам бы к Андрюхе ластился, и расцеловал бы его в ответ – ну, тоже, просто так, по-дружески, осыпал лицо поцелуями. Под кайфом Миха не боялся, что его поймут неправильно. Он, вообще, кумир, заводит толпу, заставляет зал биться в экстазе – так может себе позволить, все что хочет, потому что панки – они делают, что хотят. Вот такими сумбурными мыслями Миха зачастую оправдывал свои дебоши по пьяни. Но был он сейчас чист и трезв. Поэтому замер у Князя на коленях, ощущая, как заполошно бьется собственное сердце. Но... он ведь тогда, зимой, в снегу, и правда сказал, что в этом нет ничего такого. И Андрюха вот сейчас согласен, значит, с ним, раз полез целовать. Согласен, что это просто по-дружески. Миха набрал воздуха в грудь, рывком приподнялся и быстро чмокнул Андрея в губы в ответ, тут же снова падая ему на колени. – Да, в этом ничего такого, Андрюш, – быстро, заискивающе проговорил он, потому что Андрей неверяще прикоснулся кончиками пальцев к губами и смотрел очень уж внимательно. – Я тоже вот, соскучился просто. Правда, очень-очень. Андрей моргнул, его голубые глаза стали ясными, как небо в погожий день, и он улыбнулся Мише, ободряя, давая молчаливое согласие. Главное для Миши было – убедить самого себя, что ничего плохого и предосудительного они не делают. Но от поцелуя Андрея ему стало чуть-чуть не так пасмурно на душе – впервые после этой последней, затяжной, самой кошмарной реабилитации в рехабе.

***

Итак, Горшок правда, правда пытался не употреблять ничего тяжелого. Хотя бы несколько месяцев он мог бы продержаться? А потом, конечно, покатится по наклонной – Миха не сомневался в себе. Но чем на дольше он оттянет возможность снова плотно сесть – тем на дольше оттянет и перспективу вернуться в пыточные застенки психушки. Вначале, оклемавшись слегка и ощутив, что к нему хотя бы вернулась способность чувствовать вкус пищи и напитков, Горшок начал азартно бухать. Разумеется, он бухал – чтоб хоть чем-то заглушить тянущее желание ширнуться. И когда бухло уже совсем не вставляло, Миха принялся искать по впискам и афтепати что-нибудь безобидное из наркотиков. В отеле после концерта он нормально так, впервые после рехаба, хапнул дури. Его даже взяло. Хотя трава на Миху давным-давно почти не действовала. Однако то, что он несколько недель проходил чистым, возымело эффект, и Горшка вштырило от такой ничтожной смехуевины, как травка. В мир вроде бы вернулись краски, ему стало весело и хорошо. Он у-го-рал весь вечер. Накурились все, а Андрюха еще смешал траву с бухлом, отчего его обязательно позже потянет блевать. И это тоже казалось Горшку уморительно смешным. Миха-то сам спокойно пил водку под героином. Ну не умеет Андрюха употреблять – не брался бы. Хотя, на самом деле, упоротый, веселый и не ебущий мозги Андрюха – беззаботный Андрюха, как во времена реставрационки – нравился Горшку больше всего. Они в то время как раз все больше дымили косяками, не дорвавшись до чего потяжелее. И вечер удался во всех смыслах этого слова, но в какой-то момент Горшка нагнал навязчивый стояк – он и не уловил, что послужило причиной. Проблема была в том, что под травой это случалось – и под травой обычно долго не можешь кончить. Изнурительно долго. Миха четко помнил, что такие состояния его накрывали – и от них бывало хрен избавишься. Группа бухала после концерта в номере, какие-то девчонки, привезенные с раздачи автографов, щебетали вокруг Балу и Князя, и Миха мог бы, наверное, склеить одну из них – но ему совсем не хотелось. Потому что Анфиса... Их совсем недавно разлучили с Анфисой, и Миха не то чтобы от этого отошел. Быстрого перепиха он не искал. Просто гребанная трава вштырила по полной – укуренно смеяться уже не хотелось, хотелось избавиться от стояка. Миха тихонько и незаметно свалил в их с Князем номер. Совершенно типично для него: пригрузиться и слиться. Никого не должно было удивлять. Зачем портить ребятам веселье? Скорее всего, никто и не заметил, что Горшок исчез. Рады, небось, мудилы, что он сегодня быстро вышел из сценического образа и не стал устраивать дебош. Тихий Горшок – беспроблемный Горшок, и больше группе, наверное, ничего для счастья и не надо. Ну, бухло, трава и девочки еще, конечно же. Миха раздражался, потому что предчувствовал унылую бесперспективную дрочку. От травы действительно вставал крепко и надолго, а дрочить он даже как-то отвык – после рехаба, полной апатии без наркоты и, что уж, будучи морально разбитым из-за Анфисы – он совсем ничего не хотел. А иногда вспоминались эти безумные видения из больнички – про Князя, и желать с кем-то близости становилось даже страшно: а вдруг в нем что-то сломалось? Вдруг не встанет на девчонку? Или вдруг он в адрес Андрюхи что-нибудь учудит? Короче, как всегда позабыв запереть дверь номера, Горшок ввалился в душ, смежный с туалетом, нашел на полке какой-то... блять, шампунь в пакетиках. Ну а че, ниче подходящего больше не было. Спустил штаны на щиколотки, отчего они застряли на высоких берцах, и принялся дрочить – быстро и механически, запрещая себе о чем-либо (ком-либо; не-думай-не-думай) фантазировать. Шампунь начал пениться, и Миха поржал. Во! Самое оно: под дурью остается только дрочить и угорать, причем одновременно. Потом, когда пенистый шампунь на ладони и на члене начал подбешивать, Горшок вытащил лейку душа, попытался отмыть себе член над раковиной – холодной, между прочим, водой, с надеждой, что стояк отпустит. Ну, пену с хуя он смыл, но хуй при этом не упал ни разу. Миха снова взялся за хуй, предчувствуя хуевую ночку – вообще не факт, что он сможет кончить. Давным-давно, в совсем юные времена, под травой он трахал Анфису всю ночь, и она даже сказала, что устала, а Миха так и не спустил – потом его только отпустило, и от травы, и от стояка. Словом, Горшок дрочил и раздражался – так себе состояние. Кулак двигался по члену, который Миха опрометчиво отмыл от скользкого пенистого шампуня водой, и даже удовольствия Горшок особого не получал – он собрался было пойти на кровать, развалиться удобненько на спине, расслабиться, продолжить дрочить там – вдруг поможет, но в этот момент дверь в номер с грохотом распахнулась. – Миха, схуяли ты в душе, дозу где-то раздобыл?! – взвинчено и зло заорал Князь, врываясь в ванную. Скорее всего, Андрюха слегка упал на измену, иначе с чего он взял, что Горшок добыл дозу – в этом ебанном отеле не было никаких барыг, город незнакомый, и из отеля Миха не выходил. Это все Горшок подумал уже потом, задним числом. А в первую секунду он резко обернулся на крик Князя, нелепо сжимая в кулаке свой стоящий колом немаленький хуй. Андрюха осекся и поперхнулся. Немая сцена была, наверное, фееричной – у Князя округлились глаза, пока он соображал, что Горшок в ванну ушел совсем не ширнуться. – А-а-а э-э-э, Мих, я... – растерянно пролепетал Андрюха севшим голосом – и только потом вспомнил, что стоит отвести глаза. И мигом выскочил за дверь. – Мих, да чего ты тут, в номере у ребят столько девочек. С тобой бы любая пошла, ты ж кумир, великий и ужасный Горшок. Знаешь, дрочить в одиночестве после абсолютно успешного собственного концерта, где девки готовы трусы тебе на сцену кидать – это как-то даже... – и Андрюха сконфуженно, тонко захихикал из коридора. Судя по неестественному тембру голоса – ему было чертовски неловко. А уж каково было Горшку! Миха только-только отмер, разжав кулак, и попытался натянуть штаны обратно. Стояк, сука, топорщился – а мог бы и опасть от шока и стресса! И разумеется, вдвойне хреново Михе было оттого, что его увидел именно Князь – спасибо, он хоть не на Князя дрочил, до такого еще не докатился! (а вот мыслишки опасливые, что он мог бы что-то подобное сделать – фантазировать об Андрюхе – начали появляться) – Андрюх, да не надо мне девочек! – ляпнул Горшок в сторону приоткрытой двери, за которой мялся в номере Андрюха, и тут же прикусил язык. А потом начал быстро сбивчиво объяснять: – Не хочу я ни с кем. Оно само так получилось – трава, зря я дунул, до этого ж чистый ходил. Вот только я, ну... Знаешь же, я Анфису люблю. И то, что нам нельзя видеться, это ж не значит, что я ее по вашим хотелкам разлюблю! Не нужны мне те девчонки в номере. Не пойду я к ним. А тут, ну. Стоит, не проходит. Кончить че-то не могу. Короче, извиняй, что ты такое увидел. И Горшок, поправив штаны, высунулся из ванной – к Андрюхе, в глаза заглянуть, прощения попросить за такую неловкость. Только стояк Михин никуда не делся, оттопыривал ткань штанов, и Андрей в первую очередь непроизвольно скосил взгляд в область Михиного паха. – Да блин, ниче сделать не могу! – сконфуженно махнул рукой Горшок. – Хер с ним, ну стоит и стоит, переживу, так посплю, – подытожил Миша и быстро прошаркал в спальню – решил лечь, к Князю спиной, и, может, продолжить разговаривать. Будет не так неловко, если он сможет не смотреть на Андрея, а Андрей увидит только его спину. – Дурак ты, конечно, Миш, – сказал Андрей сочувственно и как-то напряженно. – Ну и что, что любишь Анфису, это ж просто напряжение спустить, тебе явно девочка нужна. От травы действительно как встанет иногда – хоть тресни. Ты ж сам над собой издеваешься, что за дурость? Андрей подошел – Миша слышал его шаги – и положил руку ему на спину, между лопатками. Явно в жесте дружеской поддержки. Горшок дернулся, как от разряда электричества. Прикосновения Андрея ему были сейчас совсем не нужны. Это оказалось слишком. Ладонь Андрюхи обжигала – и Миха не мог это ощущение себе объяснить. – Забей, Андрюх, – пробубнил Горшок. – Само пройдет... Наиболее логичным было бы, если б Андрей сейчас ушел из номера, позволив Михе в одиночестве додрочить хоть до морковкиного заговения. Наиболее фантастическим (и в тайне Михой желаемым) был бы исход событий, чтоб Князь предложил свою руку помощи, раз девочки Михе не нужны. Но это только у самого Горшка в голове такие мысли крутятся – Андрюха бы точно и не подумал никогда в ту сторону. Однако Андрей с какого-то хера вдруг лег рядом с Михой на кровать за его спиной – Миха почувствовал, как прогнулся матрас под весом Андрея. Ну, в общем-то, справедливо – это также был номер Князя. Может, ему поспать приспичило. Хотя по сдержанному и напряженному дыханию Андрея Миха, конечно, понимал, что тот нихера не спит. – Мих, да фигня это все, на самом деле, – проговорил Князь и положил руку ему на плечо. Как будто хотел обнять со спины и спать так в обнимку – но не решался. Мише что, сказать ему: «Да разрешаю, обнимай?» Все еще слегка вштыренный Горшок хихикнул. Почему нет? Они же решили, что чмокнуть друг друга – это нормально. Спать в обнимку, наверное, нормально тоже – если люди дружески любят друг друга? Главное, единственное, чего Горшок хотел – чтоб Андрей подтвердил нормальность происходящего, чтоб он, Миха, не мучился, в очередной раз размышляя – почему он такой неправильный, что с ним не так? И Миха сдуру сам придвинулся, притерся спиной к Андрею. Чтоб вдруг почувствовать, что у того та же проблема – задницей Миха весьма неоднозначно уперся в чужой стояк. Повисла немая пауза. – Ну а че. Я тоже травы курнул, – наконец неловко выдохнул Андрей ему в ухо. Они лежали, как дебилы, «ложечкой», прижимаясь друг к другу и не зная, что с этим делать. Уйти подрочить никто не порывался. Совершить что-то иное – тоже. Миха ощущал стояк Андрея, Андрей знал, что у Михи тоже стоит – и они даже дышали, кажется, с опаской. Миха чувствовал себя, как та телка из «Титаника», которая сказала, что когда ее, голую, рисовал нищий художник Джек – это было «наиболее волнующим эротическим переживанием в ее жизни». Типа, пацан-то ничего не делал, даже не прикасался – а ей зашло. Вот и Миха сейчас испытывал то же самое. Если б Князь посмел что-то большее, вообще, говоря по правде, если б Андрюха действительно предложил «руку помощи» – Горшок бы потом себя никогда не простил. Потому что так нельзя. Так что с этой ситуацией он ничего не собирался делать. Он чувствовал ягодицей стояк Андрюхи, чувствовал его руки на своих плечах – и это возбуждало до одури. Вот сейчас бы Миха, наверное, легко кончил, если б продолжил дрочить. Однако при Андрее он этого делать, конечно, не станет. Какое-то издевательство над самим собой – но чертовски приятное. Миха едва сдерживался, чтоб не начать тереться задницей о член Андрея. И даже слегка застонал – хрен пойми, почему: от сдерживаемых чувств. Андрей весь содрогнулся от его едва различимого стона. Они оба молчали, потому что если б заговорили – им, наверное, пришлось бы обсуждать ситуацию, а никто этого не хотел. Каждый боялся облечь в слова то, что происходит между ними. Князь уткнулся лицом Мише в шею, и Миша чувствовал пот с его лба на своей коже. Вот если бы Андрей начал его шею целовать – уже неприемлемо, а так еще можно. – Андрюх, ты мне ближе всех на свете, – выдавил Миха, потому что хоть как-то обозначить – почему они позволяют себе такое – стоило. – Ниче ж страшного. Ты меня по-разному видел, ну сегодня тупо в ванной застукал, ну бывает. Нам нечего скрывать друг от друга, да? – Да, Мих, конечно, да, – выдохнул Андрей. Но хватка рук на плечах Михи стала какой-то более напряженной – как будто Андрей сильно себя контролировал. Они так и пролежали полночи, напряженные, взведенные, разгоряченные – и это было хорошо, потому что это было большее, что Миха мог себе позволить. Потом его отпустило от травы, и он заснул – все еще в мучительном возбуждении. И отметил где-то на уровне подсознания, что с Князем можно – вот так. Что Андрюха поймет. Просто у них очень тесная и близкая дружба.