Рамки свободы

– Какого хера?! Горшок влетел на репточку, едва сдерживая желание лупашить ногами по мебели. Он был пьяный, вштыренный – а, стало быть, борзый и решительный. Его распирало от нервной энергии, хотелось навалять, наорать – побыстрее сделать что-нибудь, чтоб продавить свою правоту. А то наезжают на него тут всякие, совсем берега попутали. Миха выбесился, потому что он хотел, ну... подзависнуть. Выпасть. Отрешиться, как часто бывало. Горшок торчал с какой-то компанией в притоне... Но у него все звонил и звони блядский телефон, причем от всех – от Рене, от Балу, от Князя – наверное, Миха опять что-то забыл, но не мог вспомнить, что. Раздуплился и нашел выход из притона он только вечером. Ну, и поехал на репточку, разбираться – какого хуя ему весь день мешали? Горшок был зол и не очень понимал, что хуев в панамку, как раз таки, напихают скорее ему – за игнорирование звонков. Открыв дверь с ноги, Горшок влетел в помещение в намерении орать – но на репточке ребят не было, обнаружился только Князь, как-то понуро листающий свою тетрадку, с акустической гитарой на коленях. Андрюха поднял голову и посмотрел на Горшка даже не осуждающе – во взгляде Андрея, что хуже всего, сквозило только стылое разочарование. – Опять все у тебя, Миха, по второму кругу. Валяй, объясни. Ты, конечно, забыл, какой сейчас день недели. Да и вообще не хочешь, чтоб группа тебя отвлекала от торчания, да? Ты ниче не попутал? «Король и Шут» мешает тебе жить твою охеренную угашенную жизнь? – по мере того, как он это говорил, Андрей отложил раздраженно тренькнувшую гитару, драгоценную свою тетрадку, и приблизился к Михе – отчужденный и недовольный. Князь был прав в каждом слове – Горшок опять погряз настолько, что не мог себя заставить притащиться на репетиции, не мог извергнуть из себя мелодии – его все бесило, легче становилось, только когда он ставился и забывал про собственную никчемность. Забывал про страх исписаться, про ощущение, что он уже сделал, что мог, и лучше уже не будет. Это страшно – выдать проходняк вместо шедевра. А сознание отказывалось творить... Легче было... забыть и забить. Хотя, если он не сможет приходить на репетиции и играть – в чем тогда вообще его смысл? Однако правота Андрея Миху так допекла, что тот рявкнул: – Иди-ка на хер, Князь! Я сам разберусь, когда мне, бля... репать... и когда мне чо! – потому что пьяный и угашенный Горшок говорил только на языке ответной агрессии, когда чувствовал себя уязвимым. – Ну вот и вали отсюда, раз тебе не до реп! – Князь в ответ не заорал, просто поцедил зло фразу, схватил Горшка за шиворот и попытался вытолкать с репточки. Этого оказалось достаточно, чтоб тлеющий пожар раздражения Горшка вспыхнул неконтролируемой яростью. Миха взревел и повалил Князя на пол, мутузя его, куда придется. Андрюха обычно в таких случаях, когда Горшку срывало крышу, применял захват, сдавливая локтем под шеей, пока Горшок не прекращал трепыхаться и пинаться – но для этого к Михе надо было подойти со спины, а этого шанса ему Миха сейчас не предоставил. Миха не то чтобы начинал драку со зла. Просто трезвым он всегда себя чувствовал слабым, уязвимым, невписывающимся – не вытягивающим роль кумира панк-рока. Поэтому он бухал. И торчал. Защитный рефлекс – защита от жизни. А еще, иногда, даже будучи трезвым и разгоряченным на сцене – просто прятал себя под маску образа. Становился жутким безбашенным Горшком, а не Михой – и все у него тогда шло, как по маслу. Он буянил в лучших традициях панк-рока. И клал на всех хер. Как и положено: «Я панк, мне похуй». У трезвого Михи не получалось быть «тру-панком» – но никому и ни за что он бы в этом не признался. Поэтому сейчас они мутузились с Князем на полу репточки – голоса в голове твердили Михе, что именно так надо отвечать, когда тебя задевают: бить, бить, бить! Только тогда будешь крутым. Миха чувствовал себя легко и зло. Князь заехал ему по ребрам, Миха всадил в ответ Андрюхе коленом в солнечное сплетение и, оказавшись сверху, оседлав его бедра, схватил Князя за отвороты кожаной жилетки, затряс и рявкнул – потому что он не мог, не мог видеть это выражение на лице Андрея – разочарование и укор. Андрей был ему, блять, не родственником, чтоб лечить и требовать что-то. И взведенный, азартный, действующий на рефлексах, мало что понимающий Горшок рявкнул: «Я сожру твое лицо!» И Миха на полном серьезе рванулся головой к Андрею, намереваясь укусить того за нос. Тело Горшка и его мозг в эту секунду не подружились между собой, и Горшок, скалясь, намеренный кусаться – почему-то впечатался в губы Князя поцелуем, так, что стукнулся остатками своих зубов о зубы Андрюхи. Это оказалось охуительно, горячо, драйвово, и угашенный, смелый Горшок не полагал, что делает что-то не так. Он вообще не понял вначале, что сделал не то, что собирался. А потом через доли секунды понял. Это был пиздец, это был крах! Сейчас Андрей разобьет ему морду в кровь и никогда, никогда случившегося не простит и не забудет! А еще через долю секунды Миха понял, что Андрей на поцелуй отвечает. И вот тут крышу ему снесло окончательно. Они все еще как будто дрались и пинались, но при этом слились в злом, горячечном, похожем на противостояние поцелуе. С девушками Миха никогда не целовался так: как будто он действительно хотел сожрать лицо Андрея, или самого Андрея. Андрей не отставал, нагло пропихивая свой язык ему в рот, тараня рот Миши языком, вцепился руками крепко в затылок, притискивая голову Михи ближе, так, что ни сантиметра пространства не оставалось между ними. Однако происходящее для Андрея, очевидно, оказалось полной неожиданностью: в какой-то момент Князь оторвался от губ Горшка, посмотрел расфокусировано и шокировано и ошалело спросил: – Че мы делаем?! Ответа Андрюхе, видимо, не требовалось – он тут же кинулся целовать Миху снова. Поцелуи оказались настолько жаркими и плавящими мозги, что Миха уже не вывозил – он был пьян, угашен, он хотел делать то, что хочет, и состояние опьянения позволяло Михе делать то, что он хочет – Горшок схватил руку Князя, потянул себе между ног и просипел: «Потрогай меня». Андрей снова поймал взгляд Михи – и во взгляде его было полное согласие, желание, понимание – да Князь всегда его понимал без слов! Он коснулся Михи своей широкой ладонью сквозь джинсы, сжал, и даже через слои одежды Миху прошило сладкой дрожью. Андрея тоже ощутимо потряхивало. Он застонал – оттого, что сжимал член Миши через одежду, принялся гладить и потирать, и снова набросился с поцелуями. После очень, очень длительного слияния губ Андрюха отстранился – он выглядел человеком, которого постигло озарение: – Я не знаю, че мы делаем, – прошептал Андрей со священным ужасом. – Но это охуенно! Говорили всегда, что это все мерзко, между мужиками, и я сам так считал, но какая разница, че там говорят, если я чувствую по-другому! Это просто, просто охуенно! – Андрей повторял, как будто все больше удивляясь, и ритмично потирал Миху ладонью между ног. Крышу Горшка куда-то унесло. Все, что он мог обдумать – то самое «это охуенно!» А остальное... он ни черта не понимал. Он не мог сейчас рассуждать здраво. То, что они делали, было точно очень, очень, очень плохо, мерзко и противоестественно. Но Горшок панк, ему похуй! Нажираться в сопли, буянить, разносить номера, провоцировать драки – тоже, вообще-то, плохо, но панкам так положено! А вот пидорство панкам не положено. Но пока что вещества, взявшие под контроль разум Михи, диктовали ему: «Делай то, что хочешь!» Миха забыл сейчас, что трезвый он – совсем другой человек, снедаемый собственными загонами. Ладно, думать он не мог. Он мог только целовать Андрюху и толкаться ему в ладонь. А Андрюха был невозможный совсем – растерянный и в то же время решительный, поддающийся просьбам Михи, целующий его то яростно, то долго и со вкусом. Член самого Андрея упирался Мише в бедро, и Горшок думал, конечно, содрать одежду с них обоих – но они так одурели от своей близости, что и сделать толком ничего не могли – целовались и потирались, как подростки, словно забыв, как вообще раздеваться. У Андрея дрожали руки, дрожали пальцы, он несколько раз пытался справиться с пуговицей на ширинке Михи, но потом бросал и начинал шарить по телу хаотично и жадно. – Я вообще не знаю, че надо делать, – обезоруживающе честно признался Андрей. – Чего ты хочешь, Миш? Что мне сделать для тебя? Горшок посмотрел на лицо Андрея, на его припухшие губы, и почему-то в сознании сама вырисовалась картинка, как эти губы обхватывали бы его член. Горшок крупно вздрогнул. Кажется, сформулировать свои желания он не мог даже в пьяной браваде. – Можешь, ну... руку в трусы, да? Кожей тебя почувствовать хочу, – кое-как изъяснился Миха. Андрей все же смог обеими руками расстегнуть треклятую пуговицу, просунул ладонь под резинку трусов и обхватил член Миши в кулак. Горшок вздрогнул и уткнулся лбом Андрею в плечо. И, не особо задумываясь, залез Андрею в трусы тоже, даже чуть более ловко справившись с ширинкой. Член Андрея, твердый и горячий, пульсировал в руке, а сам Андрей закатил глаза и застонал, и Миха охуел от крышесносности этого чувства: он касается чужого члена, но Андрея при этом так ломает от удовольствия, как будто Миша нашел ключ к его телу. Они начали дрочить друг другу, сбиваясь ритмами, и целоваться. Горшок был жадный и нахрапистый – алкоголь все еще подогревал, позволяя без стыда воплощать свои желания. Он действительно укусил Андрея за губу в какой-то момент, и за язык тоже – он правда хотел его сожрать. Он хотел Андрея себе – во всех смыслах. Только это было неправильно и порицаемо обществом. Но сейчас, на полу репточки, Миха чувствовал себя действительно свободным – ему было в кайф. Член Андрюхи в кулаке, такой приятный на ощупь, бархатистый даже – как бы глупо это ни звучало. Почему-то сразу стало понятно, как нужно дрочить, чтоб Андрюха жмурился, кусал губы и начинал дрожать и сам терял ритм своих пальцев на члене Михи – потому что очень уж ему было хорошо. Смотреть на Андрея было охуенно. Как тогда, когда он целовал ту Лизоньку, только без горького чувства сожаления, что сам Миха не может ощутить на себе этого. Теперь Андрей был под ним, и Миха мог рассмотреть каждую его ресницу, сорвать каждый его вдох. А потом они катались по полу, и Горшок оказывался снизу. И Андрей все еще был явно изумленный: от того, что они творят, что так можно, что это хорошо. По крайней мере, Князь явно с ходу и нахрапом для себя решил, что им так можно. А Миха старался не думать. Начал бы думать – и он просто схлопнулся бы, вместо того, чтоб получать удовольствие. Миха старался получить максимум удовольствия сейчас. Он прекрасно знал, что его жизнь – чаще боль, чем удовольствие, из-за него же самого, из-за хуйни, которая происходит у него в голове. Он схватил Андрея одной рукой за загривок, притянул ближе и соприкоснулся с ним лбами – пока другой рукой продолжал ласкать неловко, то и дело путаясь в мешающих штанах. Андрей смотрел на него в ответ широко распахнутыми глазами, а потом вжался щекой в его щеку, буквально уронил себя на Горшка, не выдержав, поддавшись охватившему его тремору. Андрей прижимался щекой и дышал Мише в шею, и тоже продолжал ласкать его, но как-то хаотично, как когда отвечать на ласки уже не можешь, потому что тело не слушается под шквалом ощущений. Андрей был не таким, как в подсмотренном Горшком эпизоде, когда он уверенно трахал девчонку – по самому Андрюхе было видно, что ему не все равно. Горшок был уже на пределе, его затопило восторгом предстоящего оргазма – именно от такого Андрея, который тянулся к нему, и даже не знал, куда деть руки, и как сделать правильно – Михе снова пришло на ум сравнение с растерянными подростками, которые спотыкаются, заикаются и теряют дар речи, завидев предмет своего обожания. – Андрюх... Это все на самом деле? – тупо спросил Горшок, потому что не мог бы поручиться, что у него опять не глюки под приходом. Андрей в ответ прижался головой к нему сильней, скосил взгляд вниз – чтоб, видимо, видеть, что делает своей рукой, и задвигал кулаком по члену Михи энергичнее. При этом он дышал так часто, и даже постанывал, как будто кайфует уже от того, что дрочит Мише. Сам Миша тоже двигал кулаком в ответ, и тоже иногда сбивался с ритма, потому что было слишком уж хорошо – рассудок отлетал, и он забывал, как надо двигать кулаком. И оргазм накрыл его, внезапно и оглушающе, и Миха только прижал к себе голову Андрея сильней, кончая в сплетение их тел, на руку Андрея, на футболку – он назвал бы все это нелепой возней, а не сексом двух уже взрослых мужиков далеко не пубертатного возраста – если б их обоих так очевидно не крыло, да и Миха сейчас не мог бы что-нибудь как-нибудь называть. Он дышал в светлые взмокшие волосы Андрея, а в голове было звеняще пусто. А когда в голове Горшка бывало пусто, это бывало хорошо – он не думал, не анализировал, не страдал. Зачем думать, если ты просто лежишь и испытываешь счастье? Андрей догнал через несколько секунд, Миха почувствовал, как выплеснулась теплая сперма в ладонь, и пожалел, что не видел лица Андрюхи – тот только жалобно бессвязно простонал в его ключицы. Они лежали, и лежали, и лежали, а Миха плавал в блаженной прострации. Состояние было охуенное, но из этого состояния существовало два выхода – либо отрубиться, либо начать осмысливать. Думать Миха не хотел, с радостью рухнув в объятия поверхностного сна.

***

И спать бы им в обнимку до рассвета, но Горшок проснулся, по ощущениям, часа через два – и как проклятием на него обрушилась реальность. То есть он распахнул глаза и сразу четко все вспомнил. А еще за это время короткого сна его отпустило, и он, мать его, протрезвел. Миха открыл глаза, заморгал, увидел, что лежит с Андреем прямо на полу репточки и выловил четкую, ужасающую в своей неотвратимости мысль: «Мы лизались с Князем. Лизались, дрочили друг другу, кончили – и это было совершенно не то, что могут позволить себе делать лучшие друзья». Горшок вскочил. И тут же запутался в спущенных на бедрах штанах – как подтверждении произошедшего: он был полураздет, внизу футболки застыли белые кляксы спермы – его и Андрея. Андрей, конечно же, от его скачка тоже проснулся и сел, принявшись тереть глаза. – Мих, ты чего? – спросил Андрей настороженно и, судя по тону голоса, Князь тоже понял, что натворили они какую-то херню. – Мих, не психуй, а? – Андрей выставил вперед ладонь в успокаивающем жесте. – Че не психуй, че?! – взвился Горшок, легко поддаваясь своему полному внутреннему раздраю. – Че это было, Князь? Мы че сделали?! – Ну, – Андрей настороженно оглянулся, фиксируя их растрепанный внешний вид. – Я не знаю, Мих, просто... Это было же охуенно, да? Давай обсудим? Горшок шарахнулся от него, как ошпаренный. Это было сложно даже понять, не то что обсуждать! – Так нельзя, Князь! – с совершенно искренней истерикой в голосе зачастил Миха – как будто это не он, в общем-то, сам Князя первым поцеловал. Но он это сделал, потому что был обдолбан и пьян! Миха уцепился за мысль, как за спасительную соломинку. – Я ж... Я просто... Я пьяный был! Так же нельзя! Это ж вообще! Так только пидоры делают! – Миха стоял посреди репточки и моргал, как обиженный ребенок, которого обманом подбили сделать что-то плохое старшие дети. Князь хихикнул на его последнюю реплику – и голос Андрея тоже был не то чтобы очень спокойным. – Да, именно так это и называется, – сказал Андрюха и начал ржать сильней. Наверное, детская обида и абсолютная уязвимость все больше проступали на лице Горшка, потому что Андрей попытался взять себя в руки, сдерживая смех, больше похожий на тоненькое истеричное повизгивание. – Мих, послушай! – Андрей вскочил, схватил Мишу за плечи и подвел к дивану. – Да и штаны застегни, в конце то концов! – Князь наклонился и принялся натягивать на Горшка штаны, как будто тому и правда было пять лет. – Слушай, пидорство, да, говорят это все плохо, и пидором быть позорно... Но мне, если что понравится – мне становится кристаллически похуй, что там люди говорят! Мне понравилось то, что мы сделали! – Князь оставил штаны Горшка в покое, поднял голову и решительно встретил его взгляд. Прокашлялся. – Я вообще, конечно, Мих, о таком не думал. Ну, может, только, мне всегда казалось, что между нами что-то большее, чего не объяснишь. Но сейчас... Я не собираюсь бегать и орать, как это было отвратительно – потому что это было не отвратительно! Миш, так же? – Андрюха смотрел на него почти умоляюще, и Горшок, конечно, если бы был смелым, и честным, и не боялся сраного общества, в которое он не вписывался – до желания ломать системы, потому что как будто бы эти системы его и ломали, а ему хотелось ответить – Горшок должен был бы сказать правду – что это было не отвратительно, а охуенно, что Андрюха прав. Но смелым Горшок не был – сколько бы он безбашенную куражную смелось из себя ни выдирал. – Ты че, Андрюх? Так нельзя... – тупо повторил Горшок, как заведенный, и отошел от Князя. Ссутулился, потер заляпанную футболку, подобрал с пола косуху, занырнул в нее и попытался прикрыть следы недавнего позора. – Это все по пьяни хуйня случилась, – повторил Горшок, чтоб у Андрея не возникло сомнений. – Я не... – («я нормальный» – хотел сказать Миха, но ни в каком понимании нормальным он не был) – Я не настолько больной! – поправился Горшок. – Давай, ну. Не надо так больше, ладно? А то я ебанусь. Как-то аж тошно от самого себя, понимаешь? Андрей нахмурился только, и по залегшей у него между бровей морщинке Горшок понял, что Князь хочет спорить – но шанса он ему такого не предоставил. Миха развернулся и буквально сбежал с репточки, кутаясь в косуху.

***

"Ты сам это сделал, сам, сам, сам", – звенела в голове мысль, пока Миха мчался, не разбирая дороги, по ночному Питеру. Горшок твердил себе, что это все от синьки и наркоты – и тревожность снедала его только больше. Если Миха чудит такое, потому что он нетрезвый... Надо, стало быть, быть трезвым – но трезвым Горшок не бывал почти никогда! Он опять напьется, опять упорется... И опять... Опять его потянет к Князю? Повторится этот позор? Миха бежал и едва в прямом смысле не начал рвать волосы у себя на голове. За свое состояние под веществами он не мог поручиться. Он же чувствует себя всесильным, свободным, и творит, че хочет! (На секунду Горшок вспомнил, как ему было охуенно. Лучшее чувство на свете – целовать Андрея, трогать Андрея) Но сейчас ему было так хуево, что это не стоило никаких охуенных моментов (как ломка после прихода; но боль и хуевость ломки не останавливали его от того, чтоб торчать). Миша как никогда явственно ощущал, что сходит с ума. Сойдет с ума, если подобное повторится. Возненавидит себя, если он и правда пидор. И сойдет с ума, если никогда не поцелует Андрея снова, наверное? Блядский замкнутый круг. Совсем как «героин-ломки-дурка», ничего нового.