Рамки свободы

А еще, на самом деле: вот есть Миха, а вот Горшок. Сценический образ. Маска. Вторая кожа, в которой удобно и хорошо. Переключиться, стать Горшком Миха мог и без наркоты: хватало концертного драйва, бешеной энергетики, дикого куража от осознания, что он всесильный, обожаемый – что он воспаряет над толпой, свободный, смелый, бесноватый – ему башню срывало от рева сотен людей под ногами. То, что у Михи реально проблемы с умением «выйти из образа», подтвердилось много-много позже, когда он взялся играть Тодда и пугал окружающих, неспособный отделить себя от помешанного убийцы-цирюльника. Да и сейчас ребята из группы знали, что после концертов Горшок часто бывает невменяем, продолжая буйствовать и дебоширить, что, когда сходит со сцены, ему нужно еще много времени прийти в себя. А Миха кайфовал от возможности залезть в шкуру Горшка: если не очень-то себя любишь, здорово притвориться кем-нибудь другим. Это развязывает руки – можно делать, что хочешь, потому что это вроде и не ты, а другой человек – тот, которым мечтаешь быть. Князь к этой его ипостаси вначале относился положительно – панк-рок, даешь отрыв, все дела, на концертах так и надо! Но потом, по мере того, как Миху все сильнее заносило, Князь пребывание Горшка в образе невзлюбил и стал называть его «Гоблином». Ну да и Князю же чаще всего Горшка приходилось утихомиривать – другие не рисковали связываться. Но у Михи от концертов, когда он позволял себе «стать Горшком», крышак отлетал не хуже, чем от наркоты. Всегда, всегда он бывал не собой – под кайфом, или играя кого-то другого – потому что собой Мише быть было плохо – а на сцене должно быть не плохо, а куражно, весело и легко. Какое-то волшебство, магия воображения: Мише действительно удавалось стать другой личностью. Самому поверить в существование кого-то иного внутри себя – короля, кумира, которому все можно. И, естественно, на очередном концерте, легко влетев в шкуру образа, Миха и думать позабыл страдать из-за той херни, что он наворотил, и которая грызла его последние несколько недель. Ну, Князь, и то, что было у них с Князем. Горшок-Гоблин помнил только, что с Князем было охуенно. Смотрел на Андрея, прыгающего рядом по сцене, и чувствовал, как заводится – уже не только драйвом выступления. Он хотел Андрюху. И это было прекрасно. Горшок-в-образе не собирался себе в чем-либо отказывать. Андрей ловил его хищный взгляд, но не чувствовал подвоха, просто выкладывался на концерте, как и всегда – разгоряченный, пышущий энергией. Такой, сука, притягательный. Горшок едва ли не облизнулся. Князя по-прежнему хотелось сожрать. Вообще, эту его кожаную жилетку на голое взмокшее тело надо бы запретить законодательно. Андрюха блестел от пота, что очевидно и естественно – они все, лабая панк-рок, на сцене бывали мокрыми, хоть отжимай. И волосы так красиво падали Андрею на лоб, и липли ко лбу, и он их иногда откидывал рукой или легким движением головы. Князь с Балу, конечно, главные красавчики – никогда бы из них не удалось сделать грязных потрепанных панков, хоть в обноски одень или головой в грязь окуни – все равно девки бегать следом и визжать будут. Горшок сам таким быть не стремился, Горшок был страшен и дик, и ему это нравилось – но Андрюхой он любовался сейчас. Нет, он бы его не сожрал – он бы его облизал. Потому что нельзя быть таким вызывающе мокрым на сцене и не понимать, что кто-то на тебя накинется. На Князя, конечно, накидывались обычно фанатки. И, хоть Горшок предпочитал не обсуждать этого вслух, он замечал, что его девки любят – за талант, за гениальность, за то, что кумир и лидер, а Андрюху – за красивую рожу. У многих девочек случалась ситуация: «подойду выказать свое восхищение Горшку, но уйду трахаться с Князем». Горшок, впрочем, понимал этих девушек, как никогда. Он глазел на Андрея, вспоминал поцелуи Андрея, в его венах пылал чистый концертный адреналин – Горшок не боялся сейчас собственных желаний. Он выступит охуенно, как всегда выступает, доведет толпу под ногами до визгов экстаза – а потом заберет Андрюху, потому что ему очень этого надо. Почувствовать себя целым. Ему нужен Князь, чтоб полноценно существовать. Хотя в данном случае Горшку был нужен Князь не духовно, а физически. Андрюху хотелось – и, говоря откровенно, желание это имело мало общего с высокими рассуждениями о родстве душ. Хотя, возможно, из этого родства душ оно произросло. Князь тоже смотрел на него украдкой, как будто бы, – Горшок иногда ловил на себе быстрый вороватый взгляд. Но последние две недели, после происшествия на репточке, Миха настолько упорно гасился от Андрея, что тот, кажется, решил исполнить пожелания Горшка и не вспоминать больше о случившемся. Однако сложно найти более неподходящее место для того, чтоб держать себя в руках – чем их концерт. Горшок чувствовал, что если не прикоснется к Князю, просто схлопнется – поэтому он подскочил и панибратски обнял Андрюху за шею, подставляя тому микрофон. Кожа Андрея под пальцами была мокрой и горячей, и Горшок не отказал себе в удовольствии погладить Князя большим пальцем по загривку. Андрюха вздрогнул под рукой и даже сбился со слов песни. Балу только закатил на них глаза, как он всегда делал, когда Горшок или Князь бессовестно забывали текст. Андрей мотнул головой как-то непроизвольно, сбрасывая пальцы Горшка с загривка, и запел снова – хрипловато, будто не сразу сумев взять свою привычную тональность. Горшок еще на секунду прижался к Андрею плотнее со спины, почти повиснув на нем, а потом отпустил и пошел к краю сцены, глядя на море рук под ногами. Это было охуенно. Его действительно штырило и будто качало на волнах фанатской любви. Когда видишь такое, чувствуешь такое – уже ничего не страшно. И Горшок знал, что обожают они именно его образ, умение играть, «харизму» – как хочешь назови. Вот такое в Мише есть, такое он может из себя вытащить – и потрясти мир. В подобные минуты ему хотелось жить, а в другие, когда он был один, без толпы, не среди фанатов, а среди чужеродного мира – умереть хотелось. Но если рядом находился Князь, это желание не преследовало Миху. Куда ему умирать, если есть Андрюха, и вместе им хорошо – пишется, сочиняется, живется. Горшок смотрел на людей вокруг, на безумные трепыхания их рук, на выкидывание рокерской "козы" на пальцах, слышал крики, видел взгляды, устремленные только на него – и это заряжало, словно чистым электричеством. Когда группа уходила со сцены, а Горшок, конечно, даже не пытался скинуть с себя путы образа – нет-нет, сегодня он еще побудет Горшком! – Горшок буквально схватил Князя за шкирман кожаной жилетки и потащил в сторону толчка, вместо того, чтоб идти в гримерку с остальными ребятами приводить себя в порядок и выпивать. – Вы куда?! – удивился им вслед Балу. – Мы бухнем! – Горшку очень повезло, что на встречу ему попался какой-то ассистент с бутылкой коньяка, спешащий принести выпивку музыкантам – и Горшок помимо Князя прихватил еще бутылку из рук ассистента. – Вы собрались бухать в туалете? – продолжал недоумевать за спиной Балу. – Да! – рявкнул Горшок. – Че странного, нормальное место! Обсудить кой-че надо! Князь вроде не особо сопротивлялся, но когда Горшок затащил его в туалет и защелкнул на задвижку не дверь кабинки, а общую дверь, перекрыв доступ в толчок всем желающим, Князь выставил руки ладонями вперед и закатил глаза устало. – Мих, тебя опять понесло? Я знаю, что ты не в себе, и что ты сейчас бешеный. Только не надо бить мне морду, ну... за все, что случилось. Да-да, понимаю, в своем Гоблинском подобии ты можешь захотеть мне навалять, а не замалчивать, но... Договорить Андрею Горшок не дал. Он поставил бутылку на умывальник, приблизился одним стремительным шагом, схватил Андрея за отвороты кожаной жилетки, подтащил к окну, подсадил на подоконник и поцеловал – нахраписто, жадно, чуть не взвыв от нетерпения. Благо, окна тут, как во всех туалетах в клубах постсоветского пространства, были сделаны из толстого непрозрачного стекла, хотя Горшок едва ли в моменте об этом думал. Андрюха замычал в поцелуй удивленно, но тут же ответил. Только прикусил Горшку язык, потому что тот очень уж хозяйски и нагло вылизывал его рот. И снова началось это форменное безумие – Горшок трогал Князя, куда мог дотянуться, они сплетались языками, вгрызались в рты друг друга, Андрюха постанывал – он еще с прошлого раза как-то моментально терялся, Горшок сказал бы, что у Андрея «подгибались ноги» – по крайней мере, он ощущал и дрожание пальцев Андрюхи, и дрожание его коленей. Казалось, Андрей готов рухнуть на пол, не справившись с реакциями тела – да и сам Горшок был не лучше. Он наклонился и резко укусил Андрея в шею – вот уж, точно, как вампир или упырь. Шея Андрея вообще вызывала желание вылизать ее, припасть губами и искать ритм пульса – хотя кто бы мог подумать, что Горшку захочется облизывать шею мужику. Но это был его Андрюха. На укус Андрей вскрикнул – не болезненно, а скорее удивленно, запустил пальцы в волосы Горшка и пробормотал все же, сбиваясь дыханием: – Не люблю, когда ты такой. Ты не в себе. Ты просто играешь – кого-то неадекватного, Гоблина своего. Горшок только заржал. – Дак я всегда или пьяный, или обдолбанный, или неадекватный. Это ж типа... часть личности, не? – впрочем, базарить с Князем Горшку не хотелось, были занятия поинтереснее. Например, вжаться в пах Андрюхи пахом сквозь одежду и потереться, почувствовав его стояк. И сорвать очередной стон Андрея. – Как же, блять, хорошо, – совершенно искренне пробормотал Андрюха, цепляясь за плечи Горшка. – В жизни б не подумал... – он снова глубоко и долго Горшка поцеловал, а потом, отрывая губы, продолжил мысль между горячими вдохами: – Что так классно с тобой целоваться... не подумал бы... Однако Миха сейчас был Горшком, и его больше не устраивали несмелые тисканья. Андрей спрашивал, че он там хочет? Так он скажет. Потому что, когда он такой – ему вообще мало кто может отказать. – Андрюх, возьми в рот, этого пиздец хочу, – ляпнул Горшок, не особо фильтруя сейчас словесный поток. Да, он пару раз представлял... Или может больше... Андрея перед собой на коленях, и как он запускает пальцы в его светлые чуть отросшие волосы и стискивает несильно. Имело ли это отношение к их «соперничеству» и боданию за лидерство? Его желание видеть Андрея перед собой на коленях? Горшок не знал. Он просто озвучил свои фантазии – потому что мог. Андрей вздрогнул и посмотрел чуть обескураженно. Кажется, так далеко в мыслях «что они могут, и что не могут делать» Андрюха не заходил. Вначале Андрей прищурился, и Горшку показалось, что их тисканья закончатся разборкой – вот сейчас подерутся в туалете, как это часто бывало после концертов – когда дракой приходилось утихомиривать разбушевавшегося Горшка. Однако Андрей как будто размышлял, а Горшок смотрел на припухшие губы Князя, и понимал, что если Андрюха его пошлет – это будет облом века. Это же пиздец – губы эти, и волосы его мокрые, облепившие лоб, и горячая обнаженная кожа под жилеткой. – Понятия не имею, может ли мне это понравиться... – пробормотал Андрей и, отводя глаза, принялся расстегивать Горшку ремень. Пальцы у него дрожали, дыхание сбивалось, и мокрые пряди на лбу дрожали тоже. Горшок пялился то вниз на руки Андрея, то на шею, которую тот так доверчиво подставлял, и не знал, чего хочет больше – вцепиться зубами в эту шею, или глазеть, глазеть на то, как Андрюха спустит с него штаны. Андрей чуть оттолкнул Горшка, спрыгнул с подоконника, быстро переставил Миху и самого его заставил на подоконник присесть, и все-таки стащил с Горшка вниз штаны с бельем и действительно опустился на колени, игнорируя сомнительную чистоту пола здесь. Горшок смотрел сверху вниз ошизевше. Это было лучше – блять, реально лучше, чем толпа визжащих фанов под ногами – Андрей у его ног. Андрей заводил его больше. В глубине души Горшок знал, что львиную долю своего творчества он создает не для аудитории – а для Андрея. Чтоб Андрюха на него восхищенно глазел, его рисовал, ему писал тексты, его музыку считал гениальной. Член Горшка оказался в ладони Андрея, на уровне лица Андрея, тот еще раз неуверенно посмотрел на немаленький размер и крепкий стояк, а потом поднял взгляд и, прежде чем занять рот, проговорил: – Мишка, я правда хочу, чтоб тебе было хорошо. Хорошо абсолютно, хорошо совсем, без загонов – хоть иногда, ладно? Больше всего на свете я хочу уметь тебе помочь. И значение этих слов Горшок обдумать уже не успел, потому что Андрей реально наклонился и взял его член в рот. Вначале пропустил совсем неглубоко, уперся языком в головку, как бы примеряясь – что это за штука оказалась у него во рту? Потом плотно обхватил губами, качнул головой взад-вперед, стараясь втянуть щеки и открыть рот максимально широко, чтоб не царапнуть зубами. Горшку на технику было глубоко похуй – он чувствовал свой член во влажной теплоте чужого рта, и видел перед собой нереальную картину – белобрысую макушку Андрюхи, и видел даже, как дрожат его ресницы, когда Андрюха двигает головой. Это казалось абсолютно нереальным. Андрей не блеванул, не выпустил член изо рта, не начал плеваться – он продолжил сосать, с каждой секундой все более смело и уверенно, а в какой-то момент, увлекшись, даже довольно застонал. У Горшка руки чесались прикоснуться, сил не было терпеть. Он обхватил ладонями голову Андрюхи, сжав поверх ушей, и толкнулся вперед сам – медленно, пока не уперся головкой Андрею в небо. Тот шмыгнул носом, сбиваясь с дыхания, однако попытался расслабить горло – все еще как будто не очень понимая, что и как ему делать. Горшок вдруг врубился в реальность и разжал руки. Маска образа, его второе я, голодное и смелое, требовало удовлетворить свои желания, вбиться Андрюхе в рот, двигаться часто и исступленно, потому что терпеть было невмоготу – но сквозь пелену безумия Горшок сообразил, что происходящее для Андрея может оказаться слишком. Андрей принялся двигать головой в своем ритме. Слюна хлюпала и вытекала у него тонкой струйкой из уголка рта с непривычки. Горшок вцепился руками в подоконник – чтоб не хватать снова голову Андрея. Перед глазами плыло. Почему ему было так охуенно? Просто отсос, не самый умелый. Из-за визуального образа? Потому что видел перед собой Андрея? Это заводило так сильно, что Миха позабыл самого себя – в образе он, не в образе, в здравом уме или в очередном приходе – Миха пялился на двигающийся затылок Князя и сходил с ума. Может, он бы и рехнулся от самого желанного минета в своей жизни, если б в дверь вдруг не начали тарабанить – судя по голосам, Балу и Реник. – Мужики, да сколько можно, чего потерялись?! Приедем в кабак, базарьте сколько хотите, сейчас нас, между прочим, автобус ждет! - орали парни, перебивая друг друга и налегая на дверь. Миха – обычный Миха – испугался бы до усрачки, оттого, что за дверью друзья, что их с Князем могут застукать. Горшок же в образе зло рявкнул: «Мы скоро придем!» – как у него голос вообще не пропал, с членом-то у Князя во рту? Потом Горшок, проклиная мысленно сраных организаторов концерта, схватил Князя за плечи, аккуратно вынул член у него изо рта, заворожено глядя, как от головки тянется ниточка слюны – и вздернул Андрея на ноги решительно. – Я хочу с тобой вместе! – пробормотал он, быстро расстегнул Андрею штаны, приспустил, добрался до чужого члена, притиснул их члены друг к другу, обхватил кулаком и принялся дрочить. Андрей выглядел совсем потерянным и нетвердо стоял на ногах, порывался уткнуться лбом Горшку в шею, но тот поднял его второй рукой за подбородок и поцеловал глубоко и мокро. Во рту Андрея был его собственный, Горшка, вкус, – но это оказалось охуенно, потому что Андрей сделал для него такое. Горшок дрочил им спешно, рвано, мысленно матерился, злой и взведенный – потому что, какого хуя, у него забирают Андрюху? Андрея от интенсивной дрочки выбило на пик сразу – он прямо в поцелуй громко застонал со всхлипом, вцепился Горшку в плечи и кончил первым – и обмяк, повис на Горшке – чудом не рухнув перед ним на колени опять, потому что ноги не держали. Горшок кончил за ним следом – невозможно было не кончить от вида такого Андрея. Они висели друг на друге, Горшок сидел на подоконнике, Андрей всем весом навалился на него – и Горшок лениво соображал, что надо подойти к умывальнику и отмыть все что можно. А от холодной воды, от бытовых незначительных действий из образа Горшка Миха быстро выходил. А, да, остаться в образе часто помогал алкоголь. Горшок посмотрел через плечо Андрея на бутылку коньяка на раковине. Если он сейчас нажрется, если сможет побыть Горшком подольше, до конца вечера хотя бы – то отсрочит возвращение в реальность. Момент, когда Миша здраво трезво необратимо поймет, что на волне постконцертного драйва попросил своего друга Андрея отсосать ему в туалете. Что подобное действительно произошло. Что это ненормально, хотеть такого нельзя, повторять такое нельзя. Все это обязательно случится, проклятые мысли водопадом хлынут на него. Но пока что... впереди целый вечер в кабаке. Горшок придержал Андрея за плечи, решительно ссадил его с себя на подоконник, подошел к раковине, свинтил крышку с бутылки коньяка и сделал десять длинных глотков залпом, не морщась.