"Убийство для чайников", авторство Му Цин

Два месяца назад…

      Начало осени было намного теплее, чем ожидалось, но провести светский вечер на улице не получилось, — вечерние небеса взвыли, закричали и, обвиняя всех вокруг, раздались крупными обидчивыми слезами. Многие в писательской стезе бы описали это явление как благодать в конце не прекращающейся борьбы противоположных стихий, как некое примирение между; «Жуть как холодно!» и «Небеса, ну и духота!», но тот, кто пришел на праздник с конкретной целью после последних новостей, назовет внезапно хлынувший дождь «слезами обиды».       Му Цин описывает погодные условия виртуозно в своих произведениях, красиво окрашивая и посыпая горстью воспоминаний своих героев. Он знает, все знают, погода ассоциируется с душевными муками главных героев: начинающаяся буря говорит о внезапной развязке с последующими потерями, цунами - медленно поступающее безумие, а дождь, что же, он символизирует горечь потери. Последнее, как самое безобидное явление, описывается намного чаще, тем более в жанре детектив вперемешку с трагедией; но писатель добавляет свою изюминку, — как бы плохо не было главному герою, дождь пройдет и засветит солнце, люди вокруг, будто пародия на реальную жизнь, продолжат жить в своем темпе и своих проблемах, оставляя персонажу, хоть и ключевому, самую незначительную роль и давая возможность купаться в своем болоте из бушующих эмоций. Важно, чтобы читатель понимал, что жизнь на проблемах ключевого персонажа не останавливается и будет идти своим чередом, как бы жестоко не звучало, — это нормально, так и должно быть, в этом нет ничего плохого. Все писатели должны принять это за чистую монету и использовать в своих произведениях, лишь бы не романтизировать сладкое чувство потерянности мира.        Приехав на такси в назначенное место и раскрыв темный зонтик, вышел из машины и поправил галстук, резко захлопывает дверцу и слышит тихие ругательства таксиста. Мнется на ступеньках, морщится, стоило заметить швейцара на входе в отель, что любезно улыбается одному из гостей, и желание ударить этого глупца появляется быстрее, чем переступает мокрые плиты и собственноручно открывает двери.       Игнорирует руки, что пытаются снять с него пальто, холодно рассматривает грозовыми тучами и спрашивает о том, где находится «хозяйка мероприятия». Мужчина пытается спросить имя и придержать, но Му Цин лишь улыбается и показывает золотистый конверт с приглашением и напоминает, что они друзья.       Зал пестрит золотыми оттенками, по-настоящему королевский размах, слишком светло и официально шумно, — никто не смеет поднимать голос в присутствии столь уважаемой особы и чествует талант госпожи, чьи произведения достигли пика популярности и будут расти дальше. Снующие официанты по залу разносили закуски и напитки, и, поймав одного с первым, тут же стащил шоколадную вишневую конфету в глазури, — он такие любит, будто его здесь ждали, — взглядом ищет среди всех черно-белых нарядов единственный золотой и с улыбкой приветствует всех знакомых ему людей на этом мероприятии. Их немного, более того, все больше юных дарований, которые выбиваются в старички, но еще не доросли до них, что не может не разочаровывать; конкуренция — это прекрасно, но кто тут вступится за него, если что-то пойдет не так?

Есть.

      Она стоит в углу, громко смеется и растягивает вишневые губы в снисходительной усмешке, точно закатывает глаза и продолжает выглядеть холодно-близко, — как её и учили, — в эксклюзивном платье, сшитом специально мадам Му на заказ, обтягивающие правильные формы, сидящее, будто на голом теле, лишь узоры диковинной птицы из сказок привлекали восхищенный взор. Му Цин подходит ближе, замечает, как тонко звучит женский голос, и внутренне сгорает от ярости, ловит темный взор на себе и с улыбкой отмечает, что рука, в которой находился бокал, незаметно вздрагивает.        — Ох, господин Му, — кто-то с боку, одна из собеседниц, тонко щебечет и восхитительно дует губы, на что получает отстранённую улыбку от брюнета. — Вы все же здесь.        — Где же мне быть еще?        Официант подходит ближе, но хозяйка мероприятия его отгоняет, сжимает хрусталь сильнее и нервно вздыхает, стоит не успокаивающейся собеседнице, самой настоящей сплетнице, подойти ближе и тихо шепнуть что-то бедному парнишке, взять бокал с красным вином и отдать прибывшему гостю.        — Госпожа Мэй передала, что Вы немного приболели и не сможете присутствовать на мероприятии.       Серые глаза расслабляются, даже немного светлеют, а улыбка становится мягкой, будто это и вправду имело смысл, кивает в её сторону и делает глоток вина. Оно играется на стенках, переливается алыми оттенками, будто кровь, что течет в их телах,— такая же бесстыжая, как и они сами,— рассматривает замысловатую прическу на темных волосах и не может не сделать комплимент в виде откровенного рассматривания.       — Приболел, истинно так, но, — отставляя бокал на стол и понимая, что со всем фарсом нужно заканчивать, протягивает руку в обтянутой белой перчатке навстречу госпоже Мэй. — Я не мог пропустить редактуру новой книги собственной ученицы, что с таким трудом была написана и значила для нее так много. Могу ли я у вас её украсть?       Мэй вздрагивает на последней фразе, тяжело проглатывает вязкую слюну и укладывает ладонь в протянутую, отставляет бокал с вином, точно такое же, как и учителя, в сторону и идет вместе с ним к выходу из зала. Они молчат, даже ничего не отвечают на конечные напутствия со стороны нового писательского круга, но Му Цин чувствует, как рука девушки дрожит в его и ноги чуть подкашиваются, унося в сторону.       Они заходят в гостевую комнату, где по обыкновению отдыхают немного перепившие писатели, медленно прикрывают дверь и проходят к дивану. Хозяйка мероприятия успевает взять себя в руки, стоило заметить, что Му Цин выглядит более, чем спокойным, — скандала устраивать не будет, как и позорить её, не на людях, но здесь, когда никого нет, — точно, да.       — Я не буду тянуть и ходить вокруг да около, — усаживаясь на диване прилично, при этом не забывая сверлить взглядом собеседницу, больше не пытался изобразить улыбку. — Отзови «Безликую печаль» из редактуры и верни её хозяину.       Брюнетка тяжело выдыхает, снова напрягается и мотает головой, — такие разговоры ей не по душе, — встает со своего места и неспешно идет к двери, касается ручки и останавливается. Вслушивается в тяжелый вздох писателя и резко поворачивается, наблюдает за тем, как стройная и холодная статуя становится более печальной, — это не вызывало сочувствие, лишь праведный гнев.        — Что мне еще сделать? Может «Притащи чай» или же «Съезди за бумажками в офис», ох, нет, не так, «Слушай меня и делай, как говорю я»? — вспыхивая как спичка, прекрасно понимая, что сейчас эту картину никто не должен увидеть, поворачивает в замке ключ и подходит ближе. — Я шесть лет слушала Вас, как собачонка выполняла каждый приказ, чуть ли не тапочки таскала в постель, но даже Спасибо не услышала.        В ответ молчание, — Му Цину нечего сказать, тем более сейчас, когда Мэй Хонг находится в состоянии аффекта, лишь смотрит на её приближающуюся фигуру и отмечает, что сейчас она точно соответствует его ожиданием. Девушка с последнего курса журналистики, что мечтала стать прославленным писателем, постучалась ему в дверь и слезно молила взять в ученики. Некогда неотёсанный утенок, что и краситься нормально не умел, про вкус в одежде помалкивает, теперь превратился в прекрасного лебедя писательского общества, умело крутит интриги, получает всеобщее внимание и крадет произведения собственного учителя.        — Не будьте столь мелочны, Вы-человек высокого полета, напишите новую, — девушка замечает, не впервой за долгие годы, но не так часто, как сильно сжимаются руки в обтянутых светлых перчатках. — Я заслужила, теперь она моя.       Хонг не хочет его слушать, упрямится и скалит зубы, а от напоминания того, что воспитывал в ней стержень именно он, самолично показывая и обнажая душу перед девушкой, становилось трудно дышать. Обидно, что этот стержень пошел против него и не в нужную, более честную, сторону, так, исподтишка, с забранной рукописью с флэшки.       —Мэй, успокойся и присядь, ты привлечешь внимание своими криками, — несмотря на взгляд девушки, уж больно сопротивляющийся, тон она понижает, но упрямо не садится. — Забери ты «Черный алмаз» или же «Вишня расцветает первая» - я бы не был столь категоричен, но не она. «Безликая печаль» не для публикации.       Му Цин жалеет, что когда-то дал доступ ко всем своим работам и рабочему месту, но теперь уже ничего не может сделать, лишь разочарованно смотреть на девушку и мотать головой. Произведение, на которое он потратил душу, — его можно было прочитать только одному человеку. Оно не для общественности, — сентиментализм не нравится обществу, лишь жестокое и будоражащие кровь повествования.        — Вашей бывшей жене? Вы правда думаете, что сможете извиниться перед ней за бесполезно прожитые годы молодости с вами этим? — она смеется, стоило заметить, как он темнеет во взгляде, тянет слова и ехидно усмехается. — Вы прекрасный писатель, возможно, не плохой отец, но как человек и муж… Такое дерьмо.        Мэй знает на что давить, — видела его любым: спящим у ноутбука с раскрытой главой, поучающим её в некоторых моментах, любящим по отношению к дочери, которую уважает и оберегает, даже плачущим поздней ночью, когда он думал, что она ушла. Ей жаль, ведь когда-то она и вправду считала этого человека примером для подражания: смотрела с обожанием, верила каждому взору и делала абсолютно все, даже сделала его своему сердцу роднее бабушки. Он был для нее отцом, лучшим из лучших, пока не прозрела и не поняла, — её использовали.       — Отзови редактуру.        — Нет, а то что Вы мне сделаете? — улыбок через край, ей искренне нравится наблюдать за тем, как ему тяжело, это побуждает писать. — Убьете как в одной из своих книг? Раз так, то хочу умереть в сладострастии и с расшитыми узорами на теле, как в «Знакомство с цветами».       Дверь за девушкой закрывается, заставляет перевести нечитаемый взгляд на вазу, что хранила в себе прекрасные темно-синие розы, будто специально напоминающие об этой оплошности, неспешно встает и с ненавистью одергивает галстук. Глаза горят, а ноги сами спешат в зал, куда и направилась девушка, руки хватают за запястье, язык на весь зал винит в краже и просит, нет, приказывает вернуть рукопись.        Пэй Мин снова перематывает запись с видеокамер, той самой гостевой комнаты в вечер Х, между девятью и десятью вечера, вслушивается в слова и поджимает губы. Потягивает кофе из бумажного стаканчика, что так правильно и быстро донес помощник, отпустил его и снова перемотал запись. Хмурится, когда видит расслабленное лицо напарника, которому было плевать на такое дело, резко захлопывает крышку ноутбука и сверлит его взглядом. Наблюдает за тем, как тот листает последний отчет о деле, проверяет на ошибки и с указами в руках пытается подделать под прошлый случай, щурится, потому что не может найти очки в который раз, щелкает шариковой ручкой и крутит её в руках.        — Что?       Шатен наконец-то поднимает голову, хмурится, почти также как напарник, недоволен чужим взором и спешными движениями в сторону его стола, папкой с делом, которое ограничилось двадцатью страницами, что тут же открывается, стоило коснуться стола и временем, которое показывало почти одиннадцать вечера.       — Напоминаю, Госпожа Му позвонила в Мэрию и обещалась дозвониться до посольства, если не будет существенных доказательств, а его дочь уже неделю обивает пороги нашего кабинета и пытается добиться встречи с отцом, — замечая тяжелый золотистый взгляд и с улыбкой, тыкая в фотографию того, кто отсиживается в камере все это время, тихо хмыкнул. — Ты старший в этом деле, но тянешь.        Фэн Синь молчит и снова приступает к бумагам, неряшливо встряхивает принесенную папку с делом на пол, чуть ли не попадая в мусорную корзину, и снова принимается за писанину. Пэй Мин не глупый, прекрасно понимает, что все дело в подозреваемом, который не очень красиво к нему отнёсся, но не может вот так просто оставить все на самотек, — поднимает бумаги и сует под нос детективу, что тут же чиркает по документам.       — Я могу помочь с расследованием.       — Не надо, — тихо вздыхая, понимая, что напарник от него не отстанет, все же посмотрел на фотографию преступника. — Тут нечего расследовать, все слишком просто, — он сам рассказал о своем преступлению всему миру и даже не потрудился спрятать улики, слишком уж самоуверенный.       — А если нет? — замечая недобрый взгляд Фэн Синя, все же продолжает мысль, ибо молчать было не в его манере. — Он гениален — это отрицать бесполезно. Выкрутился из стольких опасных ситуаций, в которых невооруженным взглядом видно, — спровоцировали, заставили и подставили, — самостоятельно. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: такой как он, — не оставил бы улик, долго бы водил полицию за нос и выставил виноватым другого. Уверен, что убил Мэй Хонг он?       Золотистые глаза проходятся по написанному в деле и медленно закрываются. В голову снова приходят разноцветные фотографии, что при правильном проявлении раскрывают все свои краски, где столь высокомерный и поистине умный человек сидел перед ним в наручниках, спокойно слушал каждое обвинение и вставлял собственные правки. Губы растягивались в усмешке каждый раз, когда умудрялись вывести слетевшими словами из себя темпераментного следователя, а в серых глазах читалась уж явно не раскаяние, а безудержное веселье, — он слишком самоуверен, нужно сбавить спесь.       — Будь он серийным убийцей, то стал бы самым глупым из гениальных, гениальным среди глупцов, — открывая глаза и вновь слыша громкий голос, что за эту неделю стал узнаваемым, тяжело выдохнул. — У меня чувство, что этот мужчина мне перевернет всю жизнь с ног на голову.        Пэй Мин улыбается, явно что-то знает наперед, неспешно встает и направляется вместе с делом к двери, за ним следом Фэн Синь, что с явной неохотой дергает за ручку и тут же замирает, — перед ним стояла девушка, что так похожа на подозреваемого, но глаза намного темнее, в руках держала кипу документов и с безудержным упрямством пыталась пройти мимо помощника. Фэн Синь прекрасно понимает девушку, хоть и не был в такой ситуации никогда, но вот такое упрямство и достижение цели поистине подкупали, — в полицейском участке чуть ли не ночует, бегает с документами больше его помощников, ищет заковырки в законах и пытается доказать, что сейчас её отца держат здесь на незаконной основе. Вдохновляет работать в два раза больше и отсиживаться в кабинете.        — Му Юй Лин, прекратите терроризировать моего помощника, — Пэй, как и всегда, слишком весел и приветлив, отходит подальше от своего напарника, кивает в его сторону. — Делайте это лучше с тем, кто имеет вес в этой ситуации.        Девушка тут же перевела взгляд на недавно ворвавшегося полицейского в свой дом и, грузно вывалив документы, нахмурилась и огладила рукой один из учебников, мило улыбнулась и дождалась, пока мужчина подойдет ближе. Фэн Синь от такого опешил, но все же, рассматривая материалы, не мог не усмехнуться и внутренне не проклясть человека, что воспитал такую девушку, после кивает в сторону выхода и просит помощника забрать все наработки.       — В кого ты такая упертая?       — На Вы, я еще не забыла, как ваша команда разгромила весь дом, а Вы явно сломали ему руки, за это можно и в суд обратится, — девушка улыбнулась до ушей и, поравнявшись, усмехнулась и чуть наклонилась. — Судя по тому, как сильно Вы пытаетесь меня избегать и кривите брови, то знаете, в кого.        Фэн Синь и вправду хмурится почти каждый раз, как и на разговорах с Му Цином, что с каждым днем становился молчаливее, будто и вправду есть что скрывать. В первую их встречу, когда только привел в участок и усадил на стул в допросной, просто вышел из себя саркастичными замечаниями в собственной халатности и ушел, после разговор с Пэй Мином, и следующие встречи, коих было всего четыре, просто помалкивал и рассматривал его.        — Я сведу вас с ума, если не дадите мне поговорить с отцом.

О, ему не нужно это говорить, он прекрасно это видит.

***

      Воспоминания вихрем проносились в памяти, заставляя задуматься о правильности своих поступков и людях, что все это время окружали его, — дорогих сердцу, работе или же просто незнакомцев. Серый взор снова смотрит в такую же стену, старается продырявить и легким движением руки кидает теннисный мячик в пол, что бодро отскакивает в бетон, после в потолок, и точно попадает в руки. За последнюю неделю он успел привыкнуть к приглушенным ударам, рассчитать точную траекторию и играться каждый раз с сознанием очередного охранника, что хотел спать в ночную смену, а не слушать это, к темноте и пресной еде, которую все равно не ел.       Тюремная одежда серая, по словам сокамерника отлично ему подходит, как и легкая худоба вместе с живыми глазами. Му Цин больше не прикасается к длинным волосам, лишь упрямо держит своеобразный пучок на голове, как тогда, в то самое утро, не спит, в который раз мучаясь от бессонницы, а затекшие пальцы тянутся к пустующей кровати, по инерции, будто бы, пытаясь найти ноутбук или хотя бы блокнот с ручкой, — вдохновение так не вовремя приходило именно в темное время суток и сейчас оно снова просилось стройными буквами на лист бумаги. Сейчас отбой, а значит и смена караула, но до назначенного времени оставалось еще минут пятнадцать, а железные двери с грохотом отбились о каменную стену, оповещая, что кто-то идет.        Ловя в очередной раз мячик и стараясь сообразить, кто именно идет, по шагам, лишь нахмурился и прикрыл глаза: молодой парень, что был с утра, отпросился у старшего и сбежал, его напарник ходит слишком легко, сменщиков у них нет, посетителей у сокамерника тоже, — один остался; после маленькой драки с отцом своей уже бывшей девушки. Точно не один из офицеров, ибо такие даже не хотят заходить в подвальное помещение, новеньких отправляют только на дежурство, но и их мало. Исключен вариант и того, что это кто-то из попавшихся нарушителей закона: здесь только пять камер, две из них видно из-за прутьев, они пусты, а еще в двух недавно сидел один интеллигент, за которым тут же приехала мамочка, — по словам старого охранника, крайне веселого, узнал, что за сон в нетрезвом состоянии у статуи. Поступь с легкими остановками и периодичностью, как у человека с плоскостопием, а если так, значит он же должен быть больших габаритов.

А, этот…

       Решетка открывается, и шаги замирают, а стоило в кромешной темноте, как и полагал, встретить знакомую фигуру, демонстративно снова кинул мячик и уставился в стену. Следователь, что сам спустился к нему, — такого никогда не было, а тут раз и появился, — вел себя крайне спокойно, хоть и к обыкновению сразу задыхался от такого наглого поведения и даже начинал отчитывать, будто маленького, а теперь выжидающе стоит и ждет.        Му Цин кривит губы в усмешке и делает вид, будто оглох и ослеп на оба уха и глаза, так что продолжает бросать мячик и игнорировать следователя, что снова начинал хмуриться. Игры заканчиваются лишь тогда, когда у самой стены ловят его игрушку, протягивают ему и резко отдергивают, стоило заключенному потянуть руки и попытаться поймать вещицу.       — Господин Му, — следователь сжимает губы, вглядывается в лицо подозреваемого и тихо вздыхает. — К вам пришла дочь, очень хочет встретиться. Продолжите играть с мячиком или же приведете себя в порядок и не будете её пугать?       Закатывая глаза и слезая с кровати, все же выхватывая из рук мячик и подставляя запястья, пытался не думать о том, насколько ужасно они выглядят сейчас, — кожа обтягивающая кости и вены, слишком острые края наручников, что привычно застегиваются и больно впиваются. Они выходят из камеры неспешно, а его сокамерник, прекрасной души человек, желает ему удачной встречи и снова заворачивается в плед и засыпает.        — Ох, господин Фэн, не переживайте, меня она видела в разных состояниях, но вот грызунов безумно боится, — стараясь выдать максимально безобидный тон, в котором хоть и плескался яд, но был более привычным, прикрыл глаза от яркого света и проморгался, стараясь дать привыкнуть глазам к чему-то, кроме кромешной тьмы. — Их здесь так много, но больше всего наверху.       Фэн Синь ведет заключенного по лестнице и старается не думать о том, что на его голову навалился этот язвительный писака, что самолично терзал себя всю неделю голодовками и выглядел еще тоще. Легкое сочувствие быстро сменилось раздражением, стоило вновь увидеть самодовольный взгляд и услышать то, что болтает язык без костей, — он рад, что у убийцы есть время на это перед настоящей каторгой.       — Какие глупости, ремонт делают каждый год и травят грызунов, так что все чисто должно быть.       — Ну как же? — тот же тихий голос, что теперь начинает сводить с ума следователя и замедление шага у самого лифта. — Вот же, огромная крыса, там.       Му Цин показывает рукой в левую сторону, где находится огромное зеркало и в аккурат становится боком к телу следователя. Наблюдает за его реакцией, то, как непонимающе поворачивается в сторону, смотрит на самого себя с несколько секунд и зло дергает наручники, — больно, но реакция того стоила.        Дойдя до комнаты «свиданий» и получив инструктаж от работающего там, провели к стулу и ушли, оставляя его наедине со своим гостем. Лин, как бы не пыталась выглядеть спокойной и отдохнувшей, совершенно не была таковой: залегшие мешки под глазами, подрагивающие руки и помятые вещи, которые, он надеется на это, менялись хотя бы два дня назад. Му Цин не тянет руки к дочери, нет, прекрасно знает, что за тонированным стеклом за ними наблюдают, но выдыхает более спокойно, когда видит чужую лукавую улыбку.       — У следователя Фэн от тебя явно мигрень, — хитрый тон и уже более спокойный взгляд, но руки до сих пор пытаются дотянуться до тыльной стороны руки и положить свою ладонь, но тот лишь их убирает под стол. — Стоило мне снова упомянуть тебя, то нахмурился так сильно, что теперь до сих пор так ходит. Тебе весело?       — В камере мало развлечений: мячик в стену кидать да с псинами играть, — ухмылка расцветает на бледном лице ярче, а стоило повернуться к стеклу, где точно сидел его следователь и сжимал руки в кулаки, снова повернулся к дочери. — Обещаю поиграть с песиком в «принеси мячик».       Му Цин мог поклясться, что слышал глухой удар о стол кулаком, тихий смех, кажется, его напарника Пэй Мина и наконец-то замолкает, — сейчас пора начать серьезный разговор. Лин, как бы весело это все не звучало, наклоняется сильнее и пытается разобраться в своих мыслях, рассматривала отца во всех подробностях той ночи и тихо вздыхала.       — Алиби, связанное с редактором, — в голосе поскальзываются уставшие нотки, а стоило кивнуть, как тут же закрывает глаза. — Ты ведь снова потерял счет времени и не помнишь, когда именно звонил ему, так ведь?        Тяжело вздыхая, нехотя признавая свою собственную глупость, лишь кивнул и посмотрел на нервно кусающиеся губы дочери, что теперь она и не пыталась скрыть, — глупо, не то время и нет желания. Му Цин впервой жалеет, что никогда не ценит труд своих редакторов и звонит им в любое время суток, не запоминает время и пропадает ночами за написанием новой главы, — это бы спасло его от заточения здесь и бессмысленно потраченного времени. Он до сих пор не хотел думать о том, что журналисты делают с жизнью его дочери, пока сам валяется на кровати и ждет приговора, — это слишком жестоко.        — Знаешь, мне не дает покоя окровавленная книга в твоей комнате, — Лин вела себя будто следователь и, на удивление, среди всех их, на её вопросы хотелось отвечать. — Генеральную уборку мы делали в воскресенье, и её точно не могло быть там, я лично все перепроверяла. Значит, у кого-то был вход в нашу квартиру до вторника. Ты же не устраивал никаких вечеринок, пока меня не было?       Лин задумчиво крутит кольцо в руках и резко останавливается, стоило услышать «Была одна», чуть не вскрикнула слова счастья, но уже тише просит перечислить всех. Среди названных не было никого, кто бы желал зла отцу, ну, один бы одноглазый точно сделал, но не посмел, ибо его муж слишком сильно уважает писателя, — отметает вариант почти сразу же.       — Последние уходили Хэ Сюань и Ши Цинсюань, они точно прикрыли двери, а я…— стараясь вспомнить подробности вечера активного отдыха, когда запивал виски молоком на спор и пытался переиграть Хэ в поедании острых куриных ножек, лишь прикрывает глаза. — Не помню, нет, кажется, вырубился прежде, чем ушли твои дяди и… Входная дверь точно была открыта оставшуюся ночь.        Му Цин уверен, что получил бы сейчас оплеуху от собственной дочери не будь они под наблюдением и он бы её понял, — отцу почти сорок лет, а он ведет себя как малый ребенок и заставляет юную девушку бегать и вытаскивать из разных передряг, — но сейчас обошёлся обычным предупреждающим взглядом и тихим « Оставила на две ночи одного и уехала к морю, чтоб тебя…», встает из-за стола и обещает прийти утром, ведь с новой информацией можно работать.       — Лин, — слыша тихие «Ммм?» у самого входа, усмехнулся и повернулся к ней. — Не забрасывай учебу и скажи моей матери, что она отвратительна в готовке, раз ты так похудела.        Она обещает передать, пытается скрыть, что все это время перебивалась горячими напитками и батончиками из автомата, штурмовала все справочники и пыталась помочь, как могла это сделать несовершеннолетняя девушка, но теперь лишь замечает печаль в родных серых глазах и клянется про себя нормально покушать.

***

       Ранее утро встречает ароматным кофе, уставшим лицом перед собой и очередными буквами в уже пополняемом деле, которое набрало с новыми дознаниями еще десять страниц. Хмуро оглядывая страницы и стараясь не смотреть на подозреваемого, что выглядел хуже приведения, снова дернул лист на себя и тихо выдохнул. Брюнет снова искусно игрался на его нервах, — теннисный мячик, что некогда попал в его руки по доброте душевной, теперь стал одним из самых громких раздражителей в столь ранний час.       Взгляд цепляется за тонкие пальцы, что точно были писательскими, — бледные, со слегка искусанными ноготками, изящно выгибаемыми и упрямо ловящим мячик, стоило коснуться железной поверхности стола и снова невесомо кидает на это же место. Запястья тонкие, можно было с легкостью обхватить двумя пальцами и еще место хватит под палец, а выпирающая косточка выглядела слишком остро, даже болезненно, — казалось, что можно с легкостью порезаться об нее.       — Знаете, почему мы здесь?       Фэн Синь вглядывается в спокойное лицо и не видит ничего, кроме крайне дерьмового состояния, — в камере находился не человек, а безвольная кукла. Он казался именно таким, тем более сейчас, при свете единственной лампы, что отливается на бледном лице зеленой, или же это уже у него глаз замылился? Увидь такое состояния подозреваемого, того самого, за которого впряглась администрация, Фэн Синь бы точно полетел с работы за плохое обращение со столь важными персонами.       — Вы пригласили меня на свидание, вместе встречать рассвет, — улыбка на лице наглеца выглядит пугающей, но уже привычной, тем более, когда уже наполовину разбираешься в том, что это за человек такой, но недоумения вперемешку с недовольством явственно выражается в лице следователя. — Без вступлений, ближе к делу.        Следователь должен привыкнуть к резкости писателя за столько времени, к издевающимся фразам и глухим ударам мячика, но желания совершенно нет, — он избавится от него после того как посадит или же докажет его невиновность. Второе сделать непросто, но и он не промах в этом деле, так что приходится откидывать голову назад и разминать затекшую шею, делать глоток кофе и поглядывать на бумажный стаканчик рядом с руками писателя, — к ароматному рафу он так и не прикоснулся.       — На всех допросах Вы молчали, даже не пытались оправдаться, — золотистые глаза вглядываются в безучастное лицо, стараются уцепиться хоть за что-то, но лишь замечают прямую спину и легкое пожимание плеч. — Почему Вы не сказали, что на кануне событий в вашей квартире находились посторонние? Проблемы со временем? Ладно это, но про сталкера почему не сообщили?        Му Цин молчит и не пытается отвечать, — не заслужил. Возможно, это не есть хорошо и таким образом расследование затянется, но годы взяли свое и опыт подсказывал, — нельзя говорить все сразу же. Проблема была не в том, как бы красиво он преподнес свое алиби и рассказал о последних событиях, а в человеке перед собой, — мужчина не глуп, но не столь дальновиден, в такую идеальную картинку с двух сторон не поверил бы никогда, лишь поставил под сомнения и не более. Му Цин встречал на своем пути множество блюстителей закона и знает несколько типов таким, — такой ему точно не нравится: подозрительный, рвать задницу за простое спасибо не будет, проще закрыть дело и посадить невиновного, чем разбираться в этом, — нет причин доверять таким.       — У всех известных личностей есть сталкеры, разве не очевидно?       — Но не каждые будут обивать пороги и кричать по ночам проклятия, так?       Фэн Синь считает мужчину перед собой прохвостом, что жаждет больше приключений, ненавидит то, чем тот занимается и вкупе с наглостью, — отталкивает еще сильнее, но работа заставляет пересматривать записи за неделю до происшествия и натыкаться на новые зацепки в этом деле.        Открыв крышку ноутбука и показывая запись с камер наблюдения, где ровно в полночь прошлого понедельника в дверь писателя стучался человек в мешковатой одежде и капюшоном на лице, будто пытался её выбить, кричал проклятия и напоследок, стоило перемотать, достал маркер и что-то написал на двери, тут же убежал, точно скрываясь от камеры.        — Вам знаком Фу Юншэн? — стоило заметить легкое мотание головы из стороны в сторону, как тут же ссутулился и прикрыл ноутбук, ибо больше он не нужен. — Странно, он убеждает, что Вы закадычные друзья, были, пока не подставили его с продажей наркотиков пару месяцев назад. Что это значит?        Следователь прекрасно осознавал, что с таким внушительным списком там и не пахнет « несправедливостью» или же « подставой», слишком уж тот напрягся во время допроса с Пэй Мином и не желал говорить насчет предыдущих дел, делал незначительные поправки, но что самое интересное, — про трупы ни слова, а там можно было говорить бесконечно.       — Как думаете, Господин Му, — сохраняя твердость голоса и надеясь на то, что чужое упрямство сойдет на нет после такого, даже умудрился улыбнуться. — Вашей дочери лучше знать, что её отец снова курит травку, при этом ставя опыты на «ненужных телах» в морге или стал убийцей ради интереса?       Му Цин роняет мячик на стол, наблюдает за тем, как ненавистные губы расплываются в усмешке и молча смахнул его на пол. Игрушка с глухим ударом коснулась бетонного пола, подскочила и оказалась под ногами следователя, тому было не лень и, помогая его достать, резко был схвачен за руку. Заметить изменения в лице писателя не было трудно, — взгляд был полностью сосредоточен на нем, пугал своим холодным безумием, а ногти впивались в предплечье и пытались наклонить сильнее.       — Трупы бродяг и мигрантов никому не нужны, так что ставить на них эксперименты подобно на животных, — кому-то будет грустно, но точно не тем, чей продукт взлетел до небес, — кривя давно потрескавшиеся губы и наклоняясь еще сильнее, стараясь не думать с какой силой край холодного железа впивается в живот, перешел на шепот. — Обвиняйте в этом, но все более чем законно, но не в наркотиках, — с ними завязал семь лет назад и, помяни черта, как же это отвратительно - жить в ломке и под кайфом.       Фэн Синь верит в это, в ужасы людей, что живут так каждый день и тратят последнее на дозу наркотиков, — такие живут в страхе перед следующим днем и ненавидят себя за то, что возвращаются в серую реальность, снова покупают, но эффект больше не оправдывает себя, а привыкание штука дерьмовая. Писатель, что медленно опустился на стул и больше не цепляется так сильно, крайне хорошо обрисовал всю ситуацию и в какой-то краткий миг вызвал восхищение; да, ведет себя как мясник, но признается в этом, да, курил травку, но бросил и держится, — анализы на кровь, что тот сдает каждый месяц, предельно чисты. К сожалению, зависимости иногда одолевают над ним верх и заметить то, что столь худой он по своей воле, был еще во время задержания, было очень просто.       — Он явился ко мне под двери с месяц назад, тогда выглядел задергано, просил занять огромную сумму и парочку раз порывался проникнуть в дом и вытащить из сейфа всю заначку, — тихо вздыхая, прекрасно понимая, что теперь нужно говорить, раз почти все скелеты из шкафа вытащены наружу, мотает головой. — В далекие времена помогал доставать наркотики, справляться с головной болью, но стоило понять, что они были не такими и слабыми, как тут же прогнал и больше его не видел. Убеждал, что я ему должен, но ничего такого.       — Головной болью?        — Скажем так, — тяжело вздыхая и посматривая на следователя, что ухватился за это, прикрыл глаза. — Когда-то ударили по голове бревном, кровоизлияния в мозг и операция, — были нарушены некоторые мозговые доли, отвечающие за особую чувствительность, и нужно было лекарство. Обычные не помогали, но вот легкие наркотики, — да. Я думал, что они такие.       Стоило только заговорить об этом, как тут же разболелась голова, а фантомная боль тех времен снова вернулась, как и воспоминания, из которых пришлось выныривать и наблюдать за тем, как сильно исказилось лицо следователя и как золотистые глаза пытаются рассмотреть правильность формы головы, — в последнем он уверен, изучающий взгляд он не спутает с другим.       — Он промолчал об этом, но ладно, — захлопывая папку и решив обойтись без неё, хмурится и рассматривает мячик в своих руках. — Значит, после такого Вы решили устроить вечеринку и проспать с открытой дверью. Насколько мне известно, в дом не попасть без специального пропуска, который имеют жильцы всех шестидесяти квартир, так что это расширяет нам поиск. Что насчет Мэй Хонг?        Снова достав карточку и показав сначала её фотографию, а после и с места событий, где лежало обнаженное тело с красивой вышивкой и торчащей розой в животе, заметил, как напрягся писатель и тоже попытался рассмотреть то, из-за чего он потянул руки к фотографии трупа.        — Многие ошибочно думают, что я профессионал, но трупы в морге показывают, что это не так, — перевернув фотографию и показав на бедро, где красовалась большая медведица, слегка постучал по этому месту ноготком. — Можете осмотреть все трупы, что были заняты этим делом и вы не увидите столь ровных штрихов нигде, — кожа не ткань, а этим занимался профессионал своего дела. Видите это?        Губы шептали проклятия, пока руки показывали на самые ровные штрихи, а стоило достать фотографии, сделанные в лаборатории, как тут же обрисовал несколько деталей, — у каждого портного есть свой почерк и его всегда начинается с ног и заканчивается на голове, тут же началось с груди и больше завитушек.       — У меня чувство, что я уже где-то видел эти строчки.       Фэн Синь вздрагивает на этих словах, внимательно смотрит за тем, как тот начинает подергивать нижнюю губу пальцами и слишком внимательно вглядывался в фотографию, будто и вправду пытался вспомнить, но после мотает головой и тихо шипит проклятия, будто его предположение и вправду бред.       — Какое интересное дело…        Собирая все листы и мотая головой, явно намекая на то, что для писателя оно и вправду может быть таким, пока является его головной болью, лишь тяжело вздыхает и мотает в сторону входа. Они медленно встают и Фэн, уже чисто по привычке, отдает мячик, открывает перед ним двери. Они проходят не в сторону лифта, а в кабинет следователя, где уже стояла Лин с пакетом в руках, явно одеждой, улыбкой до ушей, машет рукой и чуть ли не плачет.        — Господин Му, Вы освобождены, но прошу подписать подписку о не выезде и сообщать нам, если заметите что-то странное.       Вставляя ключ в замочную скважину и проворачивая его раз, помогая снять с тонких запястий холодный металл, мотнул головой в сторону выхода и поспешил к себе в кабинет. Фэн Синь усмехается, когда слышит тихие слова девушки о безалаберности собственного отца, с удовольствием отмечает, что тот становится активнее и провожает взглядом до выхода удаляющиеся фигуры.        Еще ничего не закончилось: звонки из мэрии прекратились, стоило заверить, что его освободят из камеры этим утром, но теперь он погребен в бумаги и с новыми мыслями старается продвинуться в деле, где уже даже напарник не питает огромных надежд на её успешное завершение. Зевая, надеясь на то, что сможет вздремнуть часика два, прикрывает глаза и слушает тихий шум кондиционера, почти погрузился в дремоту, но резкое открытие двери и такой же хлопок, заставили вернуться в реальность, как и слова, что теперь били по ушам.       — Новое убийство.

Блять...