"Убийство для чайников", авторство Му Цин

      Руки осторожно сжимают шею, будто стараются что-то нащупать, проводят подушечками пальцев по резко дёрнувшемуся кадыку. Шатен не дышит, старается посмотреть вниз, но серые глаза в раз темнеют и приближаются ближе, настолько, что можно рассмотреть искры на радужке и некую блеклость по бокам глаз, будто кто-то пытался растворить серые краски, но получилось лишь наполовину.       — Это история печальная, как и этот мир, о человеке, что любил больше жизни, — бледные пальцы медленно скользнули вниз, при этом поправляя цепочку на шее, а взгляд выглядел опечалено. — И потерял все по собственной глупости, пытается гоняться за призрачными мечтами и сохранить то, что осталось от этой любви. Храни это и отдай ему, когда придет время, — ровно в середине часа мыши, когда луна появится высоко на небе, а смерть поцелует живого и ему это понравится. Все понял?        Фэн Синь ничего не понял. К сожалению, ему не дают выбора, лишь приподнимаются и снова садятся на скамейку, затягивают печальную песнь и оставляют один на один с мыслями, в который раз. Рука тянется к тому, что стало резко тянуть шею вперед, и в ладони оказывается красивая подвеска с лунным камнем, что явно отличалась от всего того искусства, которое видел до этого, — от украшения чувствовался холод, тяжелая печаль и что-то еще странное, то, что выражал круглый камушек по середине, что в окружении искусных прутьев казался в заточении. Кажется, Фэн Синь рехнулся или же ему уже хватает всей этой мистической чуши, а значит придется спрашивать напрямую.       — Кто этот человек? Что значит пойму? — хмурясь от непонятных слов, поднимая голову к той, что и вправду сейчас выглядела как призрак в лунном свете, к которому только прикоснись и он растает в руках, мотнул головой и отогнал эту мысль. — Как понять, «смерть поцелует живого и ему понравится»? Вы что-то принимаете?        Красивый призрак замолкает, поворачивает голову и долго смотрит на того, — глаза и вправду пугали, как и хрупкая рука, что резко дала подзатыльник и, шевеля губами, просила «заткнуться», — почему-то просьба становится смутно знакомой. Стоило снова вглядеться в серые глаза и больно бледное, осунувшееся лицо, как в голове возникает знакомый глиняный образ, что плавится только рядом с одним человеком.       — Вы знаете, кто мог желать зла Шу Дэйю?        Края белого платья колышутся от ветра, а стоило женщине встать, как белыми волнами пустились в сумасшедшую пляску, как и шум листьев на вековом древе, что украшал вечера призрака.       — Волки, они всегда охотятся в стае, но в душе одиноки, — обворожительно улыбаясь, пока глаза не выражали ни-че-го, лишь нежно провела пальцами по складкам платья и в неком танце поплелась на выход из беседки. — Боятся других, более сильных особей, но никогда не станут сильнее мертвых, да и уж тем более тех, кто притворяется овечкой. Этот дом гнилой, а то, что там делают с прекрасными черными котами…        Последнее, что он увидел, — это неспешное мотание головы и взгляд, который направлен на вход, после слышится звон колоколов, и призрачный силуэт исчезает при свете луны на дорожке в самой глуши импровизированного леса. Незнакомцу в этой глуши ничего не остается, как только запомнить эту чушь и обратиться за помощью к тому, кто явно имел дело с сумасшедшими, ибо сам являлся таковым, потому возвращается по тому же маршруту и, припоминая дорогу, старается найти нужную комнату.       Насколько известно по обстановке, о которой ему рассказал великодушный писатель, чтобы тот не дай демона не заблудился и не подставил всех, то кабинеты должны находиться в левом крыле, чуть дальше от гостевых комнат, но недалеко от подвала. Компас не понадобился, как и прятаться от прислуги, которая ходила словно призраки из сказок, и пугали даже его, но и выяснить, почему их нет, совершенно не хотелось, но пришлось, — с конца коридора, где была нараспашку открытая дверь, с противоположной стены под наклоном висело огромное, явно старинное, судя по раме из красного дерева, зеркало, а в нем, как картинки плохого фильма для взрослых, показывались двое. Осторожно подойдя ближе, надеясь на то, что его не заметят и не пырнут ножом за лишнее любопытство, выпал в осадок, стоило заметить до боли знакомые темные волосы, что успели разлететься по коже дивана, что обтягивал плотную обивку с пружинами, острые ключицы и человека в синем костюме на нем.       Чужие губы целовали острые ключицы, оставляя множество красивых цветов, что явно не нравились его хозяину, что сжимают плечи и с явным желанием пытаются оттолкнуть. Тихий крик, или стон, пыталась сдержать прижатая ладонь, а то, как проворно пальцы верхнего справлялись с ширинкой и касались там, заставляло брюнета сжиматься и пытаться сжать ноги между собой, но сильные руки этого не дают сделать.        — Прекращай ломаться, тебе же явно это нравится, — голос, что теперь Фэн Синь узнает из тысячи, заставляет подойти ближе и заметить слабое сопротивление со стороны писателя. — Зачем тогда, ты со мной кокетничал? Тебе же понравилось тогда, я прав?       Еще шаг и он видит то, насколько сильно меняется лицо писателя, стоило тому вновь коснуться губами кожи на шее, тихо посмеяться и ввести в полнейший ступор, — сопротивление было бесполезным, тем более такое, слишком вялое.       — Ох, или ты что-то искал? Думаешь, я не замечу трех амбалов в собственном доме? Плохая тактика, мой вредный кот, — в голосе слышится насмешка, а голове вырисовывается его улыбка, которая с такого угла казалась слишком неправильной, совершенно нечеловеческой. — Забыл сказать, — мы случайно перепутали бокалы с вином.        Му Цин мотает головой яростно, но все также заторможено, пытается кричать, но все та же ладонь мешает, а чужая рука уже давно заползла под ткань нижнего белья и пытается помочь естеству подняться. Целует в щеку, сжимает руку и поглядывает на такого откровенного писателя под собой, с вожделением смотрит алыми глазами и трется собственным пахом об его, — эта ночь будет жаркой.

Слышите треск?

      Последние нервы, как и выдержка, рвется под тяжестью уж слишком дерьмовой картины, а стоило резко ворваться и заметить взгляд жертвы, что явно видел его ошарашенное лицо в темноте коридора, резко дал по шее и точным нажатием вырубил советника Фа, что тут же упал на писателя. Му Цин краснеет, бледнеет, а после гневно скидывает с себя бессознательное тело и пытается привести себя в порядок под пристальный золотистый взгляд , что старается оценить ущерб.       — Тем человеком, что спас когда-то Шу Дэйю и получил особое внимание Фа Танзин, все это время был ты? — стараясь разложить все по полочкам, что теперь казались в не таком беспорядке, как раньше, хмурился еще больше, стоило заметить порванную рубашку на теле писателя. — Какого хера ты мне ничего не сказал?        Писатель времени не теряет, быстро поднимается, с размаху ногой дает тому по боку и удовлетворенно, но все также заторможено идет к книжным стеллажам и ощупывает книги, — роется, хватает, бурчит что-то под нос, явно маты, пытается не обращать внимания на слишком заведенного следователя.        — Эта Ки говорит метафорами про каких-то волков, прихожу за тобой и вижу этого ублюдка, что к тебе в штаны лезет, чертовая кукла на втором этаже, что похожа на малолетнюю девочку, которая каким-то неебическим образом является главой Вэй, что по документам должно быть лет восемьдесят, если не больше, — срываясь на тихий крик, замечая, как тело на полу шевелится, еще раз прошелся по шее, тяжело выдохнул, все также смотря на причину этого дерьма. — Я ничего не понимаю, а единственный кто может хоть что-то объяснить, сейчас свалится на пол, ибо посчитал прекрасной идеей подкинуть что-то в бокал ублюдку, умудрился перепутать и выпил. Что там хоть было?       Услышав тихий шепот и единственное слово, что сейчас спасало ситуацию, — «Снотворное», — наблюдал за нервным прерыванием книг, что падали на пол с громкими глухими ударами, облегченным вздохом и резко открывшейся дверцей сейфа. К сожалению, дверца была двойной, так что нужно было найти подходящий код на двуручному замке, но Му Цин, видимо, его знал, ведь открыл за считанные секунды. Макушка тут же пропала в проеме, а стоило услышать и тихое рычание, как тут же замолчал, — писатель злится?       Фэн Синь смотрит с удивлением на то, как тот резко выуживает содержимое сейфа, перерывает все безделушки, сжимает ладонями видневшийся жемчуг и бросает в ближайшую стену. Губы сжимаются, а серые глаза, что всегда показывали холодную усмешку, превратились в яростный огонь, что был готов испепелить человека на полу, но не смеет подойти ближе и лишь сжимает руки в кулаки.       — Сука, я его убью, — голос, что некогда никогда не переходил на высокие тона, даже в моменты его обвинения в убийстве, теперь казался грубым, охрипшим, а рык, будто израненного зверя, умудрялся напугать окружающих, как и спешные, но кривые, шаги. — Ненавижу. Ненавижу Вас всех. Горите в Аду, твари.       Достав из-за пазухи пистолет, тот самый, что некогда находился у самого Фа Танзин, направил прицел на голову и, хватаясь двумя руками за ствол, тут же снимая с предохранителя, был резко остановлен полицейским, который в считанные секунды оказался сзади и, прижимая за плечи к себе, пытался привести в чувства. Писатель с пару секунд барахтается в чужих руках и также замирает, укладывая голову на чужое плечо. Пистолет падает на пол, рядом с телом советника дома Вэй, а тело брюнета резко подхватывается чужими сильными руками, и со смешанными чувствами, уносят его из этого дома дальше.

***

      Вопросы, как и события, быстро забываются, стоило заметить одну неестественную деталь, маленький пазлик, что не вписывается в общую картину. Он заставляет нервничать, ослаблять галстук на шее и нервно выдергивать из своих петель служебного костюма-маскарада пуговицы. Посматривая на взбесившуюся «деталь», что всем своим видом кричала о своей важности, но оставалась загадкой, тихо сглатывал и ни черта не понимал.        «Пазл» мирно спал на заднем сидении, куда его и положили сразу же, стоило доехать до участка и пересесть в машину, укрыли найденным пледом в машине, который по счастливой случайности оказался там же, тихо посапывал и видел уже второй сон; пока чужие руки сжимали кожаную обивку руля и пытались придумать оправдания перед начальством, что отправило его на опасное задание с гражданским. Он не сумел его защитить, как и получить хоть какие-то внятные сведения, но почему-то была уверенность в том, что дело будет закрыто в ближайшие сроки.        — Спрашивай.        За своими мыслями, как и нервными поворотами около светофоров, он и не заметил, как писатель, теперь его головная боль, сидела на своем месте с пледом на плечах, стараясь скрыть открытое тело, последствия собственных решений, внимательно, но устало смотрел на него через зеркало заднего вида и пытался снова не заснуть.       — Прости, — замечая непонимающий взгляд, снова останавливается на очередном повороте и сворачивает к обочине, глушит машину и нервно стучит по рулю. — Нужно было вырубить и тебя, непонятно, что еще было намешано в стакане, возможно и наркотики. Ты же и вправду мог его убить. Хочешь сидеть сразу по двум убийствам?       Му Цин вздыхает, мотает головой и снова ложится, заворачивается в плед с головой и желания спорить со следователем, что лишь капает на нервы своей глупостью, — нет. Хотелось спать, не думать о том, как будет оправдываться перед дочерью, что явно снова его ждет на кухне, обзванивает всех его друзей и плачет, — о да, он точно доведет её до слез, снова.       — Мэй Линг была девочкой глупой, но я ей доверял почти как себе, всегда помогал и пытался продвинуть в обществе, даже любил, но никогда этого не говорил, — тяжело вздыхая и не пытаясь выглядывать из своего укромного местечка, не чувствовал толчков или заведенного мотора. — Я ублюдок, бывший наркоман, сумасшедший, даже идиот в какой-то мере, но никогда не был убийцей, не из чувств к ней, а потому что знаю, — закон правит Китаем. Не хочу оставлять Лин.        Шатен молчит, угрюмо рассматривает фигуру под пледом и тяжело вздыхает, заводит мотор и неспешно едет дальше. Снова тишина, теперь уже оглушительная, но она ничто по сравнению с тем, что творится в голове следователя центрального участка и понимания того в каком он находится дерьме.       Останавливается у подъезда одного из элитных домов на окраине Пекина, где уже давно темно и спокойно, помогает подняться с места жертве неудачного изнасилования, подняться на свой этаж и позвонить в звонок. Замечает, как трясутся чужие губы, что уже шепчут извинения, в замедленной съемке, видит, как их впускает заплаканная брюнетка и замечает безмолвную картину, где собственная дочь такого гордого писателя поднимает разорванную темную ткань, замечает безобразие, сжимает в кулаке и молчит, — долго, яростно и уж до боли долго.       — Ты говорил, что завязал с травкой, — замечая заторможенное состояние родного человека, вспыхивает и явно не замечает следователя, что отошел к порогу, так, для собственного благополучия. — Завязал, так какого приходишь в таком состоянии домой? Кто это шлюха, что вела себя так яростно? Где ты, блять, был, снова?       В отличие от отца, что даже в ярости мог вести себя спокойно, неокрепший ум переходил на крик, а в конце со всей злостью прошлась по чужой щеке ладонью и отпустила. Лин было плевать на то, что это кто-то видел, — да, её отца видели все, в любых состояниях, да даже в канаве с ноутбуком в руках, ибо ему там «легче писалось», когда она сходила с ума от переживания, не находила себе места и терпела нападки общественности. Горькие слезы всегда лились из темных глаз, стоило заметить отца в алкогольном состоянии, когда он, как сам того себе навыдумывал, сидел рядом с постелью и долбился головой о деревянную перекладину, тихо вздыхал и просил вернуться.        Её отец, сумасшедший, что просит вернуться в свою жизнь женщину, которая бросила его и уехала ради другого, пытается вести себя как нормальный человек днем, и одержимый по ночам, — сколько еще можно притворяться?

Сколько можно играть в нормальную семью?

      Фэн Синь покидает квартиру лишь тогда, когда убеждается, что писатель крепко спит на диване, а за ним гневно закрылись. Уезжает с тяжелой душой, даже чувствует собственную вину за этот инцидент, думает о том, что все же стоило его отвести к себе или дать отоспаться в машине, а дочери позвонить и просто предупредить, но что сделано, то сделано, и время не воротишь вспять.

***

       Закрывая глаза снова и стараясь не думать о своем, лишь слушал тихие размеренные голоса недалеко от доски, где снова пытаются разгадать очередную загадку. Он слышит, как тяжело вздыхает беловолосый, снова все перечеркивает в бумагах и со злости выкидывает в мусорное ведро напротив; тихие маты Нань Фэна, который снова подбирает бумажку, что упала рядом, и тихо спрашивает о кофе, — они не ссорятся этим утром, лишь пытаются разобраться в деле, но после многочисленных попыток просто уходят на кухню. На столе старшего находилась лишь бутылка с охладительным напитком, безалкогольным, а он сам, с тяжелым вздохом и горой отчетов, еще час назад объявил о своем решении: сходить к начальству и получить по макушке за не раскрытые дела, — долго нет, но к этому уже стоит привыкнуть. Младший Пэй уехал на место грабежа в районе центра, кажется, маленькой удобной лавочки на тихой улочке.       Двери за напарниками с легким скрипом закрываются, и теперь тишину нарушают лишь легкие шаги, равномерное закрывание и открывание колпачка на маркере, тяжелые вздохи и непонятный шепот, — он громкий, сегодня чересчур, даже без своих раздражающих и едких замечаний, которыми любил осыпать детектива и одного из помощников, который, с его слов, «Слишком похож на тупоголового начальника».        — …       Два шага назад, остановка, вперед, — следователь смог выучить движения писателя за пару минут наблюдения, а после воспроизводить по памяти с каждым скрипом половиц. Он не хотел этого делать, видеть и понимать, но уже поздно что-то менять, а то, что по своей вине смотрит на заносчивого писателя по-другому, — вина только его и слов брюнета в машине на одном светофоре, который он точно теперь будет объезжать.       — Как утро прошло?        — Лин ушла на учебу задолго до того, когда я проснулся, чтобы приготовить завтрак, — голос был задумчивым, даже казался более легкомысленным, чем должен быть, но это и смутило. — Как это относится к делу? Спрашивать что-то будешь или проваляешься на диване до вызова? Чертовые детективы, — одна морока.       Тяжело вздыхая, абсолютно ничего не понимая, все же открыл глаза и с интересом наблюдал за чужими действиями: бледные пальцы снова открывают колпачок, серые глаза с раздражением осматривают доску с делом, становятся ненавистнее, когда перемещаются чуть влево, — фотография Фа Танзин была оправдано отвратительна, — длинные ноги, обтянутые темными джинсами вытягиваются, стоило тому резко прислониться к краю стола Пэй Су, благо, он ничего там не держит. Вглядываясь чуть выше, где вчера, он точно знал, мрачнели пятна, укусы от чужих губ, теперь находится высокий воротник водолазки, которая, на удивление, и вправду подходила уж больно хлипкому писаке.       — Что интересного нашел?        Фэн Синь не сразу замечает, что его подловили на рассматривании, но мог точно прочитать в серых глазах, чуть прищуренных, что он от этого не восторге, — сильнее сжимает руки на груди, а стоит приглядеться, как и слабо обнимают себя за талию; Он знает человека, что делает также, но лишь в моменты жуткой обиды, и сейчас тот пьет утренний кофе в компании «идиота».       — Тебе не идет худоба, — закрывая глаза снова и повернувшись к потолку, убирая руки за голову, резко запрокинул голову назад, ближе к подушке. — Борюсь с желанием накормить и усадить дома.       — Поборись еще с желанием чесать языком, — тяжело вздыхая и снова рассматривая белую доску, на которой расположились фотографии всех домочадцев семьи Вэй, потер висок двумя пальцами. — Тебе больше идет, когда ты молчишь, выглядишь умнее.       Шатен уверен, — хотят вывести из себя; хотя он просто пытался выразить простую человеческую поддержку, своим образом, естественно, но какая же глупость говорить что-то такому, как он, — все переиначит и все равно сведет к издевкам. Решаясь больше не проявлять даже маленького сочувствия к писаке, списывая все на то, что он вновь не смог уснуть этой ночью, все же, с трудом и матами, встал со своего места и подошел ближе к брюнету, что уже несколько минут сидел на столе и что-то внимательно разглядывал.       — Может, все же расскажешь, какова твоя роль в этом доме?       Присаживаясь рядом, не пытаясь коснуться того даже плечом, ровно по середине между столами Пэй-младшего и своего прямого помощника, наблюдая за доской также внимательно, попытался снова разобраться во вчерашнем дне, — это было реальнее с новым рассветом и тем, кто ответы, на удивление, дать готов.       — С десяток лет искал одну вещицу, а узнав, что та является сокровищем семьи Вэй, то попытался выкупить, но те не отдали так просто, — хотели узнать того, кто её сделал, — руки сжимаются на талии, а нижняя губы закусана в кровь, пока легко не поворачивает головой в бок и воротник не съезжает вниз, показывая половину темных синяков. — Пришлось признаться, что тем мастером был я, после контракт и отсутствие выбора, — обработка био-материала до самой смерти главы Вэй и возвращение вещи мне и молчание.        — Неужели думал, что она у Фа Танзин?       Замечая резкий поворот и такое же отдергивание воротника без какого-либо соприкосновения пальцев с открытыми участками кожи, лица полного отвращения при этом действии и спина, что некогда всегда держалась ровно, слегка склонилась вперед, — выглядело все так, будто эта история не столь проста, как кажется, но стоит ли расспрашивать дальше?       — В тот вечер был один из обходов, я был зол на советника, что так просто зажимал маленькую девочку в переходе и пытался заставить её отсасывать, тогда-то меня и пригласили в кабинет, — упоминая этот момент снова, чуть поеживается и зло смотрит в обычное фото, которое, Фэн уверен, готов был сжечь в первый же день. — Фа предложил заменить Дэйю в постели, ибо «Ты намного красивее любой женщины», а стоило отказать, как в руках этого ублюдка оказалась она, что чуть не была разбита вдребезги молотком.        В воздухе застревают два слова, что одновременного пугали и заставляют в отвращении смотреть вперед, — «Мы переспали», — серые глаза пусты, а стоило чему-то щелкнуть в голове, как тут же сжал пальцы сильнее, заставляя краснеть под темной тканью бледное, нет, потемневшее тело, желать сломать ребра и забыть.        — Схожу за чаем, не разгроми здесь все.        Фэн Синь сбегает из кабинета, позорно и глупо, но почему-то казалось, что это намного лучше каких-либо слов, — писаке они не нужны, тем более от ненавистного следователя, что умудрился в первую их встречу вспылить и растянуть правую руку.

***

       Запах вишни давно застрял в легких, явно мечтал прорасти через них, заставлял изредка кашлять и слабо улыбаться. Раскачиваясь в кресле-качалке в полной темноте, рассматривая в окне темное небо с несколькими звездочками, жалела, что в этот раз не смогла увидеть полумесяц, но ей хватило и этого, как и легкого ветерка, что гулял по комнате, с интересом рассматривая темные горшки с зелеными листочками, не такими, какие были на улице.        В руках художественная книга, некого мастера, с чуть пожелтевшими листами, что слабо переворачиваются, а руки бегут по строчкам с множеством маленьких проколотых дырочек, пока не сталкиваются с чем-то мягким, бархатистым и нежным. Рука вздрагивает, останавливается и ведет по тонкому стебельку, а из давно потухших глаз снова капают соленые капли прямо на страницы книг.        Год назад она видела звезды, улыбки родных и могла принимать решения, быть нужной кому-то и замечать чужие сердца. Картинки проносятся перед глазами, как в замедленной съемке, — белоснежные волосы заплетены в легкую косу, а серые глаза с холодом смотрят на сад, на клумбу с недавно завезенными незабудками, которые казались слишком простыми для такой семьи, но прибежавшая девушка, кажется, одна из прислуг, заикаясь заявила о том, что не стоит их пересаживать и рассказала о их значении. Дитя не осознавало, что хозяйка этого места все знала и хотела вырвать эти цветы из желания показать непокорность этой судьбе, но передумала, заметив пунцовые щеки и уж больно теплый карий взор.        Глаза прекратили функционировать как надо, и, стоило заметить, что все размыто, то она прекратила выходить на улицу и заперлась в комнате, решаясь потратить последние месяцы на рассматривания прекрасного, — это были звезды, бескрайность темного звездного неба. В одну из таких ночей пришла больно наглая служанка, что, заметив, как госпожа вздыхает, не смогла просто оставить цветы вишни в вазе, а подошла ближе и, сев рядом, задумчиво рассматривала лицо куклы, — она знала, кем та является.        Безмолвные встречи продолжались, пока вдруг, девушка не назвала свое имя и то, что скоро её госпожа лишится возможности видеть, — она предсказала это и так получилось. Слезы текли с двойной силой, когда размытые лица родных стали темным пятном, а рассматривать документы и цветы в комнате не получалось, тогда, её безмолвная посетительница стала рассказывать то, как видят темные шоколадные глаза этот мир. Она и не знала, что на самом деле, небо может быть разных оттенков, а не только синего и черного, звезды могут переливаться, а чувствовать на своих коленях чужую голову и медленно перебирать шоколадные, она запомнила, волосы будет так приятно.       Ночь скрывала их нежные отношения уже несколько месяцев, и пока совсем не стало поздно, госпожа объявляет о своем желании погулять под луной с ней за руку. Ходить было трудно, но, упрямо стараясь держать один шаг, слыша тихий шепот над ухом, предлагает совершить маленькую шалость, что так несвойственно её возрасту, — потанцевать. В чужих руках, что так легко ведут по состриженному газону, под вековым дубом, столь любимым и прекрасным в её юные годы, напевая знакомую мелодию, сердце обливалось кровью, а душа танцевала вместе с ногами, пока на лице играла слабая улыбка.        — Аи, я знаю, что так нельзя, но хочу Вам признаться, — голос тихий, почти на грани шепота, а руки, что возились с белокурыми волосами, резко переходят на плечи. — Вы прекрасны, будто богиня сошедшая с небес, что подарила мне шанс созерцать эту красоту и держать Вас за руку. Могу ли я умереть с вами в один день, и на последнем воздыхании вспоминать Вашу улыбку?       — Твою, Дэйю, твою.        Последние часы перед рассветом они провели в объятиях друг друга, так и не осмелившись стать еще ближе, но в молчании пообещали остаться рядом. Богиня сидела с улыбкой на губах весь день, пока под вечер не пришло осознание, — нужна ли она такая той, чья жизнь столь же долга, как и юность, пока, возможно, осталось совсем немного?       Она советуется с тем, кто в курсе об их взаимоотношениях, с тем, кто видит её грязную сторону и улыбается, ломано и больно, как и в первые их встречи, когда точно могла сказать, что этого бледноликого мальчика держит здесь что-то. Она может поклясться, что тот в молчании помотал головой и, будто прося, одними губами шептал о неправильности, но вслух говорил о чистоте и наивности их любви, — он почти и не лгал, но не мог сказать об правильности всего что происходит.       — Знаете, если бы мне дали вторую жизнь и спросили «Встретился бы ты с ней снова?», Я бы сделал также, так почему бы, — стоя на коленях перед ней вновь и замечая грусть хозяйки призрачного дома, снова мотал головой. — Даже зная, что будет в будущем или уже прошлом, то почему бы не побыть счастливым в последние дни?       Госпоже жаль этого мужчину, как и его слез, прекрасно понимает его, но сделать ничего не может, кроме как повиноваться его совету и дать положительный ответ. Они проводят теперь не только ночи вместе, но и дни; такие же тихие, как и объятия, мягкие, как поцелуи на закате, горькие, как эта жизнь, где им не повезло родиться в это время.       Свою последнюю ночь она одна, — мы рождаемся одни, решаем трудности одни и умираем также, — в руках все та же незабудка, что явно размазалась по пожелтевшим страницам, а дорожки на щеках высыхают. Качалка делает еще пару движений и останавливается. Тишину больше не прерывает дыхание, а хрупкое тельце девушки в белом длинном платье более не сдвинется.

***

       В офисе тишина, слишком уж сильно действует на них новые новости о деле, что не так давно передал им Пэй Мин, что решил съездить в больницу к потерпевшей, которая недавно открыла глаза.       — Подождите, хотите сказать, что этой ночью умерли Шу Дэйю и Вэй Аи, — захлебываясь своим возмущением, осматривая телефон писателя, где почти с утра старший семьи Вэй сообщил прискорбную новость. — В один час? Это точно не убийство?       Фэн Синь прекрасно видит шок на лицах своих ребят, даже Пэй Су, что вывести из себя почти невозможно, повел бровью и снова вернулся к работе, — с такого холода добиться столь яркого проявлений эмоции уже много. Фу Яо снова хмурится, явно не понимая, как может быть совершена такая случайность, Нань Фэн, что все подтверждал такую несуразную глупость, соединяя в одно предложение, чуть снова не огреб от пепельноволосого.       — Вряд ли, они просто пообещали умереть в одну ночь вместе, — голос писателя спокоен, даже несмотря на такую новость, что давно знакомый ему человек вдруг умер, даже два. — Они были в отношениях.       — Подождите, но ведь Вэй Аи исполнилось бы этой зимой девяноста четыре, так как они могли…       Му Цин улыбается на такой вопрос, потягивается в кресле следователя, что откровенно не пускает за стол и заставляет работать на диване, который тот и так облюбовал и почти не сходил с него все дни, что он появлялся в офисе.       — Любви все возрасты покорны, тем более с пересаженным мозгом в юное тело, — замечая на себе непонятные взгляды, которые будто говорили о его легком помешательстве, тяжело выдохнул и убрал телефон в карман. — После смерти мужа, в семье стали волноваться, что скоро эта участь настигнет и их главу, потому они решились на опасную операцию с подходящим телом девятнадцатилетней девушки, крайне красивой. По неизвестной причине, глава не старела, но уже через десять лет многие функции организма начали сдавать свои позиции.       Следователь, что даже и не мог подумать о таком, чаще все же о подмене главы и её болезненности, нахмурился и с непониманием посмотрел на доску, где была фотография старушки лет восьмидесяти, той самой Вэй Аи, чьи волосы давно стали седыми, но такими же густыми и волнистыми, как у той девушки, а значит, что она все же смогла продлить свою юность, — ненадолго. Все же, этот метод был опасным, и еще более отвратительным, тем более зная о том, что она встречалась с двадцатилетней девушкой и явно её обманывала.       — Лучшие врачи из разных стран пожимали плечами и говорили о сроке, примерно еще лет шесть, тогда у них был врач, Фа Танзин, но тот стал играться с чувствами старушки и позвали нового, — рассматривая на столе чай в фарфоровой кружке, снова делая глоток и с кивком отмечая его крепость, даже был благодарен шатену. — От меня требовалось поддерживать тело в эстетично приятном виде, даже срезать гнилую кожу и пришивать новую. Органы сгнивали быстро, так что два года назад была замена половины, тогда все процессы пошли быстрее. Шу Дэйю знала, кто её госпожа на самом деле, но даже тогда влюбленно смотрела на неё.       Фэн Синю не нравится, как спокойно об этом говорить писатель, — уже хватило всего безобразия, что он пишет в книгах, а теперь, стоило рассказать о любви с разницей в семьдесят лет, так еще и таким странным образом, мотнул головой. Почувствовав вибрацию в левом кармане, замечая, что все взгляды переметнулись на него, даже писателя, все же берет трубку от Лин Вэнь и слышит радостные новости.       — Тела обеих нам передали, хочу сказать, что Вэй просто что-то с чем-то, но я не только за этим, — воодушевленный голос говорит о том, что рассказ писателя не лишен здравого смысла, а значит и поводов для беспокойства становится еще больше. — Включи новости. Быстрее.       Взяв пульт со стола, и щелкнув на одну из кнопок, тут же перематывая с какого-то шоу на политические известия в Пекине, с удивлением обнаружил, что один из корреспондентов стоял около давно охраняемой территории в компании старшего Вэй, который теперь является главой и внимательно слушает.       — Теперь вы будете открыты всегда?        — Наша матушка покинула этот мир ночью и дала точные распоряжения, — мужчина в полностью белых одеяниях выглядел печально, даже не притворялся и не улыбался, темные глаза давно потемнели и опухли, кажется, от слез. — Теперь мы будем вести открытую политику и дадим шанс проводить в последний путь нашу матушку до полнолуния.       — Ты тоже это видишь?        Голос Лин Вэнь кажется удивленно радостным, почти таким же, как и Нань Фэна, что до сих пор не научился сдержанности и вел себя как ребенок, когда речь зашла о том, что он наконец-то сможет посетить такой дом, как один из гостей,— самый загадочный во всем Пекине.        — С меня коньяк, трудоголик.       Срываясь с дивана, перед этим кинув подушку в другой конец, резко стащил с кресла старшего детектива собственный пиджак и, с разворота его надевая, при этом поправляя воротник и выключая телевизор, тут же выскочил под взгляды команды из офиса, но после снова вернулся.        — Я за ордером, — улыбка до ушей, а руки в нервном предвкушении держат за косяк двери и его край. — Нань Фэн, сходи в лабораторию и узнай у Ци Жуна, когда будет готова экспертиза содержимого желудка, Фу Яо, пробиваешь по базам Вэй Канга и готовишься к выезду, с собой берешь другую команду, Мин, идешь допрашивать пойманного с места преступления. Возьми с собой писаку, хоть чем-то поможет, а не только место будет занимать.       Фу Яо закатывает глаза и, с тихими шепотом о таком начальстве, все же выполняет поручение; напарнику, которому повезло намного меньше, что чуть не со слезами на глазах поплелся за дверь, что-то сказал про «удавку» и «сумасшедшего ученого»; Пэй Мин, который хоть и являлся старшим, и его вроде как должны уважать, как и слушать, тихо посмеялся и, кивнув писателю, поспешил на выход из офиса.       — Кажется, это дело начинает его не на шутку нервировать, если такой счастливый побежал к Ши Уду за ордером и готов выслушивать наставления, — делая еще один поворот и замечая непроницаемость в лице писателя, а также чуть задравшийся ворот, улыбнулся и слегка толкнул в бок. — Он тогда на психа смахивает, но, занимаясь делом, выглядит безумно красивым, согласен?        Му Цин кивает, подмечает его заинтересованность шеей, резко натягивает горловину и материт себя за такую задумчивость, ведь умудряется прослушать вопрос, а отвечая по инерции, слышит громкий смех того, кто сначала казался слишком раздражительным, — сейчас не особо что-то поменялось, но от него не исходило такого отвращения и дискомфорта, как от младшего детектива и по совместительству его напарника.

***

       Ордер выбит, последние указания отданы двум младшим детективам, оба выглядели не лучшим образом, — брюнет выглядел так, будто на него набросился зверь, но заключение все же принес, а Фу Яо всегда граничил между двумя состояниями из-за бесконечных переработок и уж больно часто получаемых от начальства письменных заданий других команд, — не каждая команда имела своего аналитика и прекрасно справлялась с отчетами.        Фэн Синь в них не сомневается, лишь напоследок останавливает Нань Фэна, просит сильно не нарываться и следить за покачивавшимся напарником, что снова не спал несколько ночей подряд и вряд ли уснет в ближайшие, тот кивает и уходит. Последнее, что он видел, это то, как брюнет придерживает дверь «Белоснежке» и пропускает вперед, — они все же не самый плохой дуэт напарников.        Знакомый переход, пару приветствий, охранник на входе в камеру дознавания, фигура, что упрямо смотрит на детектива, который снова расспрашивает о той ночи и то, кто его подослал, тяжелый вздох и явно такие же мысли. Подойдя ближе и уже хотя нажать на говоритель, чтобы позвать Пэй Мина на разговор, случайно касается рукой бедра писателя и получает безоговорочную реакцию, скорее всего доведенную до автоматизма. Запястье легко перехватывают, тело перемещается еще быстрее, руку заламывают за спину и поднимают настолько высоко, чтобы можно было с легкостью схватиться за небрежный пучок шоколадных волос и вжать щекой в стол.       — В следующий раз запихну вам руки по самые гланды, господин дознаватель, — голос становится уж больно холодным, нечеловеческим и совершенно беспощадным, а бледные пальцы, которые точно могли сломаться под напором, сжимают еще сильнее, пока тело писателя сжимало его. — Все понятно?       — Какой сексуальный голос, — со стороны двери слышится тихий свист, а стоило обоим обернуться, как заметили и коньячные глаза. — Господин Му, да вы воплощения мечты моего мальчика. В постели он любит грубее и жестче, но целоваться мягче.       Му Цин разжимает руку, дает следователю встать и потереть запястье, что тут же покраснело за считанные секунды, а после поднять с пола ручку и кинуть в смеющегося Пэй Мина, который снова принялся за старое, со словами: «Я не твой мальчик. Хватит меня приписывать в пидарасы, заебал.»       — Что думаешь?       Фэн Синь не сразу понял, что теперь говорят не с ним, но вовремя прикрыл рот, когда снова посмотрел за стекло, — выглядел подозреваемый крайне дерьмово, но что более интересное, — у него нет имени, а отпечатки пальцев совпадают с давно мертвым человеком, которого пришлось искать через специальные базы тому же Фу Яо.       — Он похож на одного из «призраков» семьи Вэй, раз ты говоришь о том, что он числится в списках мертвых, — задумчивый голос, и он снова тянет пальцы к губам и нервно их подергивает, после делает шаг в темноту и поворачивается в камерам наблюдения. — Стоит людям попасть в дом Вэй как рабочая сила, то им вводят в организм редкий яд, который может убить за несколько дней, высушить изнутри, но раз в месяц им вводят противоядия с малой дозой яда, чтобы не давать умереть и поддерживать концентрацию вещества в циркуляции крови. Его месяц подходит к концу.       — Торговцы людьми?       Му Цин хмыкает, а после тихо посмеивается, будто младший следователь и вправду сказал глупость, мотает головой и показывает на экран камеры, где с противоположной стороны от стекла мужчина ковыряет зубы и пытается превратить их в крошку.       — Призраками становятся мигранты или должники банков, что подписывают добровольное согласие на эксплуатацию труда и лишают их проблем путем становления служителем, именно этим занимаются женщины в семье Вэй, они же и прекрасные переговорщики, но вот на чей они стороне, — прищурив глаза и снова пытаясь найти что-то новое, а не только костлявый силуэт, резко выпрямляется. — Точно, сторона.       Детективы не успевают ничего сделать, и писатель оказывается внутри, хватается за тюремную робу мужчины и резво трясет того, да так, что тот шепчет молитвы и трясет головой. Брюнет не говорит ни слова, когда резко заносит кулак и с силой бьет в челюсть, раскрошить в крошку давно ослабевшие зубы и заставляет сплюнуть на пол кровь, пару обрубков и металлическую пластину. Фэн Синь подбегает к ним, смотрит на мужчину на стуле, что тут же задрожал всем телом, откинул голову и с пеной у рта испустил дух, а после и на писателя, что тут же поднял рукой в перчатке пластину.        — Какого хрена ты делаешь? — резко схватив того за локоть и посматривая то на писателя, то на труп, а после слыша тихий вдох от Пэй Мина, с силой встряхнул. — Он не должен был умирать, хотя бы не под нашим наблюдением.        В ответ взгляд, полный правдивого непонимания и легкой злости, но руки, как показала практика ранее, у писателя намного сильнее, чем кажутся, так что и хватку смог убрать за пару минут, а подошедшая охрана, которая явно все увидит через камеры наблюдения, тут же кричит о смерти заключённого, — скоро здесь будут медики.        — Пробейте серийник на пластине, последние цифры всегда означают имена тех, кто их хозяин, — замечая недобрый взгляд Пэй Мина на себе, мотает головой и снова показывает на их глаза пластинку с кровью. — Чего так смотрите? Да ладно, он без противоядия сидит четвертые сутки, а месяц подошел к концу, — он бы умер, если бы вытащил эту пластину изо рта и так. Она пережимает нервы в челюсти, что пережимают крупные сосуды и не дают яду поразить мозг.       Закатив глаза и выйдя с уликой из комнаты, где теперь невыносимо воняло кровью, достал пакетик из ящика и засунул туда пластину вместе с перчаткой, отдал его прибежавшему медику и с улыбкой попросил изучить. На тело более не смотрел, но прекрасно осознавал, что те скажут то же самое, что и они.       — Откуда так много знаешь о семье Вэй?        Му Цина разворачивают оба детектива, что были крайне озадачены таким поворотом судьбы, но теперь уже сходились в одном мнении, — писатель знал слишком много, для обычного врача их семьи, есть вероятность того, что он участвовал в этом.        — Я рыл под них, — останавливаясь на полпути, понимая, что если продолжит всех шокировать такими знаниями, то снова окажется за решеткой, улыбнулся. — Вам не обязательно знать все, — правда будет раскрыта в полнолуние.

***

       Утро понедельника не предвещает ничего хорошего, как и самочувствие отдельных сотрудников одной из лучших команд Пекина, а именно Фу Яо, который уснул за собственным столом прошлой ночью и выглядел уж слишком красным, по мнению Фэн Синя.       — Ты заболел, — тяжело вздыхая и замечая взлохмаченного парня, что мотал головой и всячески противился этому, иногда поглядывая на писателя, который упрямо сидел на месте следователя. — Сейчас ты едешь домой под присмотром Нань Фэна и принимаешь лекарства. Возражения не принимаются.        Беловолосый хотел было сказать пару ласковых, но рядом сидящий врач, что протянул градусник со словами «Выпишу рецепт» и видом полной безнадежности, заглянув и увидев цифры «39,8», тяжело выдохнул и прекратил сопротивляться. Собрал свои вещи, хотел было и отчеты, но его быстро оттащили от стола, и ушел под руку с напарником, который обещал ему докладывать о каждом их шаге.

Не вовремя, но ему стоит отдохнуть.

       Пэй Су приходит вовремя, стоило напомнить о допросе одного из представителей семьи Вэй, а именно прямой главе, что приехал в участок, уже ждет в допросной, как Фэн Синь тут же спешит к двери, при этом не забывая взять с собой писателя, который точно был готов к такому повороту судьбы.       — Мы уже узнали все интересующие вопросы от представителя вашей семьи, так что спрошу то, о чем мне непонятно, — садясь напротив брюнета, что выглядел намного лучше, чем в репортаже, открыл увесистое дело. — В теле одного из убийц Шу Дэйю мы нашли пластину, серийник, на которой было три цифры: «097», — это Ваш серийный номер, как члена семьи Вэй. Зачем вам понадобилась её смерть?        Вэй Канг с подозрением сузил глаза, а после неспешно встал, но тут же застыл, стоило в проходе заметить ухмыляющегося писателя, что лишь помахал рукой и прикрывал двери своим телом.       — Предатель! Мы тебе верили, а ты все слил копам, — замечая красноречивый взгляд некогда врача главы, резко хлопнул ладонью о стол и процедил. — Мало тебе было заткнуть рот членом того придурка, нужно было прихлопнуть, как кролика.       Следователь тут же встает и тянет его вниз, пока тот пытался сделать несколько шагов к писателю и явно попытаться «прихлопнуть» его. Вся хваленная сдержанность, которая была на камерах и игра закончилась при взгляде на того, кто явно много знал, а значит, скрывать и вправду было много что.       — Шу Дэйю тоже много знала и хотела рассказать всему свету, потому вы её обвинили в колдовстве и пытались сжечь? — придерживая за плечи и стараясь держать дистанцию, с каждым словом все больше нагонял ужас, как и золотистые глаза, что точно знают куда давить. — Она могла бы жить, если бы кто-то не вторгся в больницу под личиной врача и не вколол ей адреналин. Это тоже был Фа Танзин, так?        Призрачная река мотает головой, тихо шепчет слова проклятия и почему-то всхлипывает, а стоит заметить платок перед слезливым взором, поднять голову и заметить серый взор, что смотрел с неким отвращением, мотнул головой и ударил по запястью.        — Это был не я! Я, да как я мог, вы…        — Да, ты не мог убить свою дочь, знаю, — брюнет улыбается, стоило заметить застывшее лицо старшего Вэй, а после хлопнул по плечу и освободил дорогу. — Мне жаль тебя, ведь лично подослать к ней Ша и приказать её изнасиловать, было верхом ублюдочности.        Вэй Канг еще долго сидит на своем месте, ничего не говорит и смотрит на свои руки, пытается дышать через раз, а после встает и уходит, не проронив ни слово. Му Цин, что с улыбкой все это время сидел на столе и с загадочностью оглядывал широкую спину уходящего призрака с интересом посмотрел на следователя, который лишь мотает головой и глазами говорит, — «не одобряю.», но его, собственно, никто и не спрашивал.

***

      Темное небо укрывает дом на окраине, где давно из прекрасного остаются только бескрайние звезды и полная луна, что в этот раз порадовала своим присутствием в этот дивный вечер. Вечнозеленые деревья вновь укрывали от взора сады, в коих много секретов, а прислуга, будто призраки, расхаживали по всему дому безмолвной тенью и готовились к мертвому ужину, где никто не посмел улыбаться.        Му Цин улыбается на каждое слово главного в семье, кивает и делает вид, что не знает его тайну, — пожимает руку в белой перчатке, представляет одного из следователей, что с ужасом и любопытством осматривался по сторонам, и шел по залитым светом коридорам. Нань Фэн, как самый свободный из детективов и имеющий за спиной опыт работы с такими делами, пытался вести себя уверенным даже когда сел за стол рядом с красивым призраком; и с полным не понимаем, смотрел на множество столовых приборов и блюд, которые были накрыты по европейскому стилю, но, все же взяв палочки, стал поедать поминальный рис.       — Господин Му, мы рады были вас видеть в нашем доме, видеть ваши труды и улыбку Главы Вэй, — поднимая бокал с белым вином, любимым напитком той, кого уже нет, кивнул в знак поднятия бокалов. — Жаль, что она покинула нас так рано. Давайте выпьем за неё.       Стоило опустошить бокалы, как за окном послышались громыхания и свет резко погас во всем доме, — люди закопошились в обеденном зале и пытались позвать одного из слуг, громко крича, даже спотыкаясь, тогда Нань Фэн достал телефон и включил фонарик.       — За ужином запрещены телефоны.       Детектив извиняется и выключает на телефоне фонарик, не понимает такие глупые правила и пытается услышать среди этого гама голос писателя, что, на удивление, не подал его, когда выключился свет, наоборот, он выглядел бесстрастным с их прибытия. Ему даже показалось, что что-то пробежало за его спиной, но быстро отбросил эти мысли и помогает сесть Вэй Лу на свое место, что тут же начала молиться, стал поглаживать по плечам и пытался успокоить поглаживанием по плечу.        — Это они! Призраки! Это кара….       — Бросьте, тетушка, нести эту ерунду, — прямо перед их лицами возникает фигура Вэй Ки, что прибежала к ним с противоположного конца стола и попыталась привести в чувства ту, что больше всех кричала. — Сейчас включат свет, — все будет хорошо.       Тихо вздыхая и слушая тихие споры над ухом, пытался увидеть отсвет от свечей, что тут же расставлялись по всему периметру зала, ведь, по словам одного из слуг, свет просто перегорел, а значит, эта ночь все больше приобретает таинственность и устрашающие нотки. Прислуга быстро заканчивает с поджиганием свеч, все снова рассаживаются и пытаются спокойно есть, но почти каждый из них оглядывался по сторонам и друг на друга, внимательно следя и пытаясь не приближать ко рту еду, — следователь этого не понимал, но спокойно ел дальше.        — Какая неприятность, но это даже лучше, ведь тогда мы сможем исполнить волю почившей главы Вэй, — подзывая одного из слуг, что тут же приносит ему в мешке плоский и длинный предмет, выуживает маленькую планшетку и поднимает к голове, показывает всем. — Давайте пригласим на наш ужин мертвого?       Тишина в зале кажется удушающей, но Вэй Канг кивает, явно соглашаясь с последней волей госпожи Вэй и желанием её осуществить писателя, просит всех перейти на второй этаж и, с желанием участвовать в спиритическом сеансе, готовится быть добровольцем.        Вэй Аи видела прошлое людей и являлась колдуньей, но также была потомственным инквизитором из другого клана, что раскрыла свою личность только после смерти мужа. Никто не сомневался, что для своих дел у неё была своя комната на втором этаже, в западном крыле, куда было запрещено заходить абсолютно всем, но теперь запрет снят и они идут туда, ибо уверены, что теперь это необходимость и её желание.        — Может, мы не будем тревожить другие силы? — Вэй Ки трясётся рядом со следователем, хочет уже встать у стены и закричать в истерике, но подгонялась собственным племянником. — Не зря же госпожа закрывала эту часть дома. Прошу, давайте вернемся.        — Для обряда нужно четверо, — тот, кто шел впереди, лишь улыбался, когда делал шаг в кромешной темноте и держал подсвечник. — Вы можете не участвовать, с вами будет детектив, Вэй Ю не будет из-за голоса. Не переживайте, все закончится благополучно.        Зайдя в комнату по правую сторону, самую просторную, замечая, что она вся в свечах и странных магических атрибутах, поняли, — это оно: в самом центре стоит низкий столик со свечами темного цвета, которые тут же зажигаются писателем, а зрители рассаживаются недалеко от участников и жмутся друг к другу.       Му Цин, как безоговорочный лидер, садится на одну из простых подушек, расставляет все необходимое и ждет, пока к нему присоединятся остальные. Первые, почти одновременно, находят в себе силы сесть по разные столы от говорящего Фа Танзин и Вэй Канг, а после, уже не совсем желающая этого Вэй Ки, что тут же поежилась, говоря о внезапном ветре. Писатель показывает взглядом на занавешенные окна, которые точно открыты, и дверь, что ведет на балкон.       — Все хорошо, просто не смейтесь и не гневите духов, — улыбаясь, укладывая на планшетку кончики пальцев рук, приглашающе позвал и остальных, что делали это с явной не охотой. — Вы все готовы?       Сейчас, сидя перед спиритической доской, больше никто не может вести высокомерно, даже тот, кому это было по праву, — Канг смотрел на всех кто собрался и обвинял во всех грехах; Танзин посматривал на того, кто обманул и разгромил его кабинет, понимая, что тут что-то нечисто; а блондинка тряслась всем телом, явно не желая, но под взглядами этих двух не смела отойди дальше и прикоснулась последняя.        — Начнем.       Нань Фэн выдыхает, когда чувствует, что холод стал и в правду пробирающимся, а шторки, что некогда слегка колыхались, увеличили свою амплитуду. Подсаживаясь ближе, отдав верующую в руки своему племяннику, что, обнимая, пытался её успокоить, пытался стать ближе к неизведанному, но пока что видел только то, как участники нехотя закрывают глаза и опускают голову вниз, а сам Му Цин что-то шепчет.       — Ты здесь?       Осматриваясь по сторонам, будто и вправду сейчас кого-то увидит, замечает, как огонь свечи слегка потрескивает, а планшетка как стояла посередине, так и остается, даже не дернувшись.        — Какая глупость, — женский голос разносится по комнате, а под белое платье медленно заползал зловещий холод. — Кого вызвать получится с теми, кто друг друга ненавидит?        На этих словах планшетка плавно двигается под руками и доходит до слова «Да» и она сглатывает, — на чей вопрос это ответ? — поднимает взгляд на Му Цина, что хмуро смотрит на нее, но губы изворачиваются в улыбке, а после резко замолкает. Ей кажется, что кто-то сверху ходит и топает, но там никого не может быть, ведь там чердак, а последний, кто туда заходил, это была Шу Дэйю, ради…       — Как Вас зовут?       В этот раз планшетка дергалась быстрее и яростнее, пока каждый проговаривает буквы про себя и замирает снова на середине, стоило точно прочитать и сказать «Справедливый темный нефрит», — Канг закусывает губу, а Фа жмурится сильнее, и лишь Ки начинает дрожать всем телом. Как это может быть?       — Дэйю, надеюсь, ты счастлива вместе с Госпожой Вэй, — тяжело вздыхая и смотря сквозь Ки, которая с удивлением смотрит в серые глаза и начинает сдавать позиции. — Ведь так?

«Нет»

       Нань Фэн уверен, что видел, как пробежала тень за шторками и наконец-то осознал, — у них получилось. Вздрагивает, когда слышит ответ призрака устами писателя, больше не смотрит на окна и поворачивается спиной, садится по-турецки и чуть ли не хлопает в ладоши, стоило заметить, что девушка начинает плакать.        — Это связано с вашей смертью?

«Да»

      — Ты скажешь имя этого человека?

«Я покажу»

       Вэй Ки кричит, резко подрывается и бежит к двери, дергает за ручку и пытается открыть, но она не поддавалась. Она заходила последней и точно оставляла дверь приоткрытой, так как она может быть запертой?       Тяжело вздыхая и слыша, как сверху что-то упало, а единственный источник света потух, как тут же повернулась и застыла, — за шторкой она видела фигуру, которая напоминала ту, что давно лежит в гробе с выжженной кожей. В страхе от доски и планшетки подскакивают другие, пока она сама резко крутилась по доске и вырисовывала.

«Расскажите все!»

      Громкий крик тетушки, что тут же прячется в плечо племянника, молится всем богам и громко плачет, а глаза у других становятся отвратительными в страхе, пока Му Цин говорил эту фразу и спокойно наблюдал за этим. Нань Фэн тих, не до конца понимает, что происходит, но встает и с непониманием косится на обожжённую руку, что высовывается из-под темной шторки, колено, а после и босую ногу.       Темные глаза раскрываются в ужасе, стоило заметить, как фигура начинает приближаться к нему, а рука не может найти пушку, ведь он её сдал еще на входе, проклинает правила дома. Половина лица спрятана за белой вуалью, а кровавые губы кривились в улыбке, при этом показывая пару царапин, которые были у жертвы. Ноги резко цепенеют и не могут сделать шаг, а стоило мертвецу приблизиться и коснуться пальцами его щек, как по спине бегут мурашки, после тихий писк, что тонет вместе с соприкосновением губ, которые, на удивление были мягкими и настойчивыми, пытались раскрыть его и длинный язык проник в рот, оглаживая небо и вжимаясь сильнее в тело детектива. В нос ударил запах гнили, а стоило отпустить холодным рукам его щеки, как он падает на пол, ударяясь головой о столик, кажется, шла кровь.       — Господи, она нас всех убьет!       — Да блять, что это за чертовщина?        — Доченька, прошу, прекрати, мы все расскажем, — старший, что осмелился встать и сделать шаг в её сторону, также цепенел, стоило увидеть озлобленную улыбку. — Не убивай, пожалуйста.

«Правду.»

       Ки падает на колени и молится, громко и так, как может только она, но призрак меняет направление и в раз останавливается прямо перед ней, берет за щеки и резко сворачивает голову, — громкий щелчок и блондинка падает на пол. Призрак поворачивает голову к тем, кто остался в углу и громко смеётся, — металлический, тот, что отдается эхом и раздвоенный, — тетушка тут же говорит про «третью» и покачивается из стороны в сторону.       — Это я…я убил госпожу Вэнь, — тихий и дрожащий голос, что оцепенел после увиденного смертоносного поцелуя, снова был громче. — Но я просто инструмент, мне нужны были деньги, это был не я!       Призрак с забавой осматривает их, снова делает шаг, но уже в сторону участников, замечает, как оба мужчины трясутся, и останавливается, стоило услышать громкий последний правдивый ответ.       — Ты знала правду, да, мы не могли тебя оставить в живых, ведь ты не Вэй, просто мигрант, тогда меня подговорил Вэй Ю, и-

«Зачем?»

       — Он говорит, он сам подстроил все, вывел жену на ревность и заставил всех верить, что она ему поранила связки, — падая на колени и молясь, чуть ли не плача, пытался сдержать чужие шаги и слова. — Ю обещал сделать меня правой рукой и хорошо платить, если буду делать вид, что верен Кангу и помогу их убить, всех.        Стоило признанию вырваться, как свет резко включается во всем доме, даже здесь, а призрак резко трясётся в приступе и уже во всеуслышание тихо шепчет проклятия, снимает с себя вуаль и поправляет свои белоснежные локоны в неаккуратном пучке, помогает блондинке подняться, что тут же потирает шею и жалуется на слишком резкое движение в сторону. Му Цин с улыбкой наблюдает за теми, кто еще остался в сознании, а после машет рукой Призрачному другу, что теперь пытался выбраться из комнаты, но ему преграждает путь Пэй Мин, который все же её открыл.       — Фу Яо, мои аплодисменты тебе, из тебя отличный актер, — хлопая в ладони, главный кукловод помогает сесть двум непримиримым врагам. — Еще в участке заметил, что ты идеально подойдешь под роль « мертвого», — у тебя прекрасные параметры.        — Спасибо, вы меня смущаете, господин Му, — потирая шею и пытаясь стоять в этом просторном платье, что хоть и подчеркивало фигуру, крайне похожую на женскую, если надеть накладную грудь, подошел к напарнику, который реально вырубился. — Ну и рожа у него была… Упал, правда, неудачно.       Пэй Мин подводит главного злодея к столу, помогает сесть, но перед этим надевая наручники на него, а после на еще двоих, и отходит на несколько шагов. С балкона выходит Пэй Су вместе с Фэн Синем, что несут с собой кондиционер и колонку, — последний красноречиво назвал шепотом хозяина этого представлением «Сукой», и был послан серым взором далеко и надолго.        — Идиоты.       — Да, они все идиоты, тем более ваша жена, что была вам верна, но вы решили, что это не так и решились убить Дэйю и подставить собственного брата ради своего места и мести, — складывая в мешок все приспособления, перед этим не забыв сказать «до свидания», с улыбкой мотнул головой. — Фа Танзин тогда уже потерял доверие главы, а вы его быстро завербовали на свою сторону, подстроили так, что «потеряли голос» и руководили всем из тени, но этот идиот хотел всего и сразу, так что, когда завел игру и с братцем, то вам нужно было уничтожить его и улики. Тогда-то вы и узнаете, что у него есть дочь, которая по счастливой случайности попадает к вам.        Писатель, видят всевышние, горд за свои умозаключения, наблюдает за тем, как тот прожигает зеленым взором и с ненавистью выплевывает проклятия обоим, — голос в порядке, связки, как он убедил когда-то других, полностью рабочие, лишь немного охрипший от вечного курения.       — Жену вы любите, даже ждете прибавления, но не уверены, что ребенок от вас, потому пытались её отравить несколько раз, так, чтобы вызвать выкидыш, а она бедная думала на Дэйю, ведь слишком ревнивая, но сама девушка испытывала к вам неприязнь, ведь вы, — осматривая всех, с улыбкой замечая одну делать, откровенно смеётся, когда усаживается в позе лотоса. — Никогда не были семье, Вы лишь замена для госпожи Вэй, согласились играть ради нее за место под солнцем. Кто вас нанял?       Вэй Ю вздыхает, осторожно кивает и больше не порывается встать с места, осматривает предполагаемого брата, после тетку и тех, кто не имеет к этому никакого отношения, мотает головой и вглядывается в того, кто его переиграл всего лишь одним вечером, сказкой и глупым спектаклем.        — Глава Вэй был тираном, именно он придумал контракты с мигрантами и должниками, использовать их, как пушечное мясо, «мы», — одни из них, и если бы он не убил своих детей в их молодые года, то никогда бы не стали ими, — тяжело вздыхая, вспоминая те жуткие дни и взгляды настоящих Вэй, что точно могли быть безутешными призраками, кивает головой. — Он просто похоронил их под дубом, а стоило настоящей тетушке узнать, что он натворил, то положил рядом, и нашел новую. Мы обучились быть «идеальной» семьей; но Лу потеряла покой и стала сходить с ума, а Канг перебиваться случайными связями. Все оставалось на мне, — нужно быть идеальным, он твердил нам, а после я убил его.        В голове картинки того, как еще в юности ему приходилось копать могилу для того, кем он станет, засовывать в мешок и туго завязывать, закапывать. Он обучался через кнут самым первым, был лучшим из всех двойников, похоронил и их, дальше жил этой идеей и стал идеальным, — улыбался матушке, был лучшим сыном и им гордились. Его учили, что все, кто обидит матушку, должен быть убит; отец поднял на неё руку в ссоре, — он запер его в подвале и кинул в него петарду. Он сидел рядом, слышал, как тот кричал, но с улыбкой и чувством выполненного долга, говорил, что «Хороший мальчик». Тетушка встретила его и обещала хранить тайну, но перед этим спросила почему.       — Каждый, кто обидит матушку, умрет.        Вэй Ю, он не уверен, что это его имя, но живет под этой личиной уже десяток лет, видит, что матушка в новом теле сближается с девушкой, которая доводит её до слез, — он знает, он спрашивал, он её убьет. Притворяться немым легко и хорошо, тем более, когда всегда есть поддержка, но прятаться за врачом не стоило, — он всегда был слишком проницательным. Добавлял ей яд в еду, заставлял пить и есть её, а после, замечая, что та начинает становиться слишком близкой с первым братом, то понимает, — он бесполезен, только и может, что ныть, — Вэй Канг слишком слаб и не сможет стать как отец.       Он узнает, что тот добавляет яд в еду матушки и готов задушить своими руками. Замечает пытливые взгляды на своей драгоценной жене, которой просто одержим, но держится и придумывает гениальный план, в котором помощник матушки играет не последнюю роль, при этом жертвуя собой, — они оба садятся за решетку, а он остается с любимой, при этом спасая жизнь матушке.        — Эти ублюдки сговариваются и они убивают её, а я убиваю руками Фа его единственную дочку, а после даю об этом узнать, — безумная улыбка обращена к «брату», что не двигается, после к советнику и снова на писателя. — Тут являешься ты, тот, кого не должно быть в планах, слишком умный и гениальный, — ты должен был сбежать, я даже выкрал для этого ту вещицу, но её снова забрали. Предложил Танзин поразвлечься и ему на удивление это заходит, — почему ты не ушел?        Не многие поймут, что значит «развлечься», но то, что кто-то сядет и по этой причине, сомнений не возникает. Му Цин смотрит спокойно, а после вздыхает и достает ежедневник синего цвета, открывает на странице с закладкой и медленно читает.        «Моя госпожа опечалена, и я никак не могу ей помочь. Предлагала ей помощь, но она отказывалась, а стоило узнать причину, как… Все изменилось.       Аи, моя славная Аи, все это время жила во лжи, — родной муж убил её детей, заменил их мигрантами и сам же поплатился от их рук. Они послушные, но их взгляды безумны, бедные дети. Она их боится, но, о святая богиня, не может ничего сделать, если только не умереть. Один из сыновей подсыпает ей яд в еду уже несколько лет, а она спокойного его принимает, ведь верит, что пора покончить с этими страданиями.        Она просит стать меня преемницей, но я же, нет… лучше я умру вместе с ней, чем позволю этому случится. Мне страшно за неё и себя, но такова судьба.»        Переворачивая блокнот на обратную сторону, взглядом ищет последнюю запись, замечая чужие взгляды, усмехается и продолжает читать. Взгляды устремлены только на него, совершенно разные, но одно их объединяет, — страх и недоумения.       «Моя любовь, сегодня нам придется умереть…        Надеюсь, что ты смотришь на звезды моими глазами и не плачешь, ведь я точно нет. Мне так жаль, что мы не познакомились раньше и ты вышла замуж за ублюдка с очаровательной улыбкой, твоих детей, которые так и не смогли быть похоронены с почестями и людей вокруг, — они всего лишь израненные судьбой дети, а ты…        Ты говорила не бояться смерти, но я и не боюсь её, пойду в огонь сама, но знай, моя любовь умрет вместе с тобой. Мне жаль, что мы не сможем встретить этот рассвет, держась за руки.        Тебе это прочитает Му Цин, я договорилась с ним, — он все знает. Он отомстит за нас и все будут счастливы. Люблю тебя, моя солнечная богиня Аи.»       — Матушка все знала, значит?        — Они пили обе яд по своему усмотрению, а то, что Вы их убили в один час, лишь их желание, — печально улыбаясь, закрывая этот дневник, как это делают с некоторыми делами, тяжело мотнул головой. — Удивительно, как во всем этом дерьме появилось место такой чистой любви. Подумайте об этом за решеткой.

***

       Закрывая глаза и подставляя лицо холодному ветру, с улыбкой на лице слушает банальные фразы полицейских. Открывая вновь серый взор и чувствуя, как синие и красные цвета бьют по чувствительным глазам, что только привыкли к темноте, с интересом вглядывается в недавно пришедшего в себя Нань Фэна, который бледнеет и синеет, когда Пэй Су рассказывает о цирке и специально упоминает, что поцелуй «мертвого призрака» был чистой импровизацией со стороны Фу Яо.       Беловолосый лишь смеется, толкает того в бок и снова оглядывает его макушку, которую только недавно перебинтовали люди в белом. Пэй Мина снова не видно, кажется, уехал докладывать начальству, а его напарника, как обычно, можно встретить в самой гуще событий, — окружили репортёры и не пытались отстать, несмотря на все просьбы.       — Все закончилось хорошо, — мотая головой и, достав одну из сигареток, стыренную у Пэй Мина, с крайне хорошим вкусом, затянулся и снова посмотрел на небо. — Я бы убил их всех.       — Да уж, с тебя сбудется, писака.        Тело приземляется рядом, а стоило заметить знакомую шоколадную шевелюру, что в свете мигалок еще темнее, лишь мотает головой и вздыхает, — следователь смог подойти к нему незаметно и не топая, как медведь, так что можно и похвалить, но он лишь тихо затягивается. Места на капоте служебной машины Фэн Синя много, так что он даже не против, что тот подсел к нему.       — Нет, правда, они бы все умерли от рук мертвой любовницы главы Вэй, — тихо посмеиваясь, слегка покашливая, чувствуя, что все же отвык от такого, тяжело вздыхает и сбрасывает пепел. — Месть за любимых, — красиво же?       Фэн Синь еще долго смотрит на него, с улыбкой подмечая, что тому совершенно не идет курить, мотает головой и поддерживает тихий смех писателя. Он не читал его книг, но почему-то уверен, что тот, с такой же кровожадностью, как и составлял план этого вечера, описал бы все подробности смерти их всех,— жаль, что смотрел на все через шторку и не мог принимать прямого участия в этом деле.        — Кстати о красоте.       Му Цин внимательно смотрит на то, как быстро следователь сходит с капота и идет в машину, роется за бардачком и возвращается с бархатной алой коробочкой средних размеров, открывает и застывает. Му Цин готов плакать, когда видит изделие того эскиза, что хранится далеко в коробочке, касается пальцами и без раздумий принимает с открытым ртом.        — Домой?       Писатель не понимает, когда слышит такой простой вопрос, но достает из коробочки дорогую сердцу подвеску, кладет во внутренний кармашек пиджака, а после кидается к тому с объятиями и с минуту держит за плечи и благодарит, — тихо, слишком много и совершенно не похоже на него.        — Это меньшее, что мы можем сделать для тебя, — тяжело вздыхая, понимая, что он даже в какой-то степени им восхищен, помогает тому усесться. — Спасибо за помощь, надеюсь, больше не встретимся.        Му Цин кивает головой и укрывается пледом, который успел облюбовать за эту неделю, а следователь и не против, только придется его сжечь, ведь он весь пропах мороженым и вишней, — противные запахи.

***

      Перед дверью он робеет, думает, что не стоит сегодня заводить об этом речь, но все же вставляет ключ в замочную скважину и надеется, что Лин уехала к подруге с ночевкой. Стоило открыть дверь и заметить свет на кухне, как тут же все надежды рушатся, как карточный домик, а внутри появляется некое волнение.       Считая до десяти и снимая обувь, прижимая к груди то, что слабо напоминала о счастливых временах, все же смотрит на ту, что так похожа на неё, лишь характером пошла в отца, — ничего не поделаешь. Лин снова спит, лежа на столе, рядом тарелка с очень вкусным вишневым пирогом, он уверен, который успел остыть, а рядом чай. Улыбаясь, мысленно обещая все съесть с утра и отблагодарить, моет руки и осторожно пытается взять брюнетку на руки и унести в кровать, которая, тут же подпрыгивает и еще сонно хлопает глазами.

Неловко.

      — Лин, не стоило спа-       — Отец, я хотела бы, не перебивай, — внося коррективы в свои слова, умудряется смущенно улыбаться и чуть не плача, кланяется и шепчет. — Я была не права. Зря накричала. Это только твоя личная жизнь и влезать в неё было верхом моей глупости, мне нельзя было и…        Му Цин смотрит на собственную дочь, что будто бы выучила все эти слова, хмуро оглядывает с ног до головы, а после запоздало помогает выпрямиться и заглядывает в темные глаза, что медленно становятся красными, но под глазами давно все было таковым, а значит, это не первый раз.       — Прости, пожалуйста, папочка, я тебя так люблю, не злись…        Лин плачет, трет руками глаза и хлюпает носом, кривит губы и пытается не показывать это, но, кажется, она чувствовала огромную вину за слова, о которых он и забыл думать, хоть и воспринял всерьез, стараясь не повторять ошибок и вернуть идиллию в их жизнь; не сухое «Привет» и «Пока», задержка на работе и учебе, вечные ночевки у подруг и его забытье дорогим вином из коллекции, а то, что согревало в холодные вечера.        — Солнце мое, ну ты чего? — притягивая к себе свою девочку, что теперь марала слезами новый пиджак, который он постирает потом, точно, оставил мягкий поцелуй на макушке. — Скажем так, я и вправду наворотил дел, но это все ради нас всех.        Придерживая Лин за плечи и помогая дойти до дивана в гостиной, усаживаясь рядом и чувствуя легкие объятия, мотнул головой и все же достал её, — вещица из низкой пробы серебра, чуть потемневшая в некоторых местах, но все с таким же прекрасным камнем внутри, что в полной темноте, будто луна на небе, ярко светится. Прижимаясь виском к макушке дочери, передав в руки то, что и должно быть её по праву, обнимает двумя руками и прикрывает глаза.        — Твоя матушка была самой красивой девочкой на потоке, а я обычным заурядным парнем, которому посчастливилось её заинтересовать своей правильностью, — поглаживая по темной макушке и вдыхая вишневый запах шампуня дочери, с улыбкой потирается, чувствуя их мягкость. — На год наших отношений хотелось подарить что-то интересное, тогда-то, собрав последние деньги, пошел к одному знакомому ювелиру, который помог сделать это, а камень был из её любимой сережки, что я пообещал починить. Криков было много, но она осталась довольной, даже ходила и всем хвасталась безделушкой, всегда бережно хранила на шее и светилась от счастья.        Слыша в очередной раз всхлип, мотнул головой и, прошептав неразборчивые проклятия самому себе, резко ойкнул, когда его уложили на лопатки и легли сверху, при этом с силой обнимая и прижимая украшение к груди.        — Она как-то в шутку сказала, что с удовольствием передаст это украшение нашей дочери, — поглаживая по макушке, прекрасно понимая, что от него разит и лучше бы сходить в душ, все же не посмел прерывать такой момент. — После развода оно потерялось, а его поиски привели к некоторым трудностям. Ну, ты их и сама видела, но лучше не вспоминать.       Тишина теперь спокойная, даже уютная, а тихие всхлипы сменились мерным сопением, которое, по идее, стало бы прекрасным завершением этой ночи, но стоило сделать поворот и попытаться выбраться, как на него тут же поднимаются темно-серые глаза и в полном непонимании разглядывают.       — Ты делал это для нас, я знаю, но отец, — упираясь подбородком в грудь и чувствуя ласковые поглаживания, все же осмелилась это озвучить. — Я видела матушку от силы раз шесть, и то, на день рождения, а ты меня воспитывал с младенчества. Стоило ли это украшение того, чтобы заходить так далеко?        Му Цин улыбается и, обескураженный таким ответом, не понимает самого себя, — стоило ли это украшение таких жертв и долгого терпения тех ублюдков, что ждут смертный приговор? Поджимает губы и долго смотрит в лицо дочери, боится дать однозначный ответ и снова поворачивается к потолок.        — Я не обесцениваю твои старания, но, мне кажется, что эта женщина не заслуживала такого мужчину в своей жизни, — целуя в щеку и садясь нормально, снова вытирая глаза, но уже с желанием уснуть, в последний раз за эту ночь посмотрела на отца. — Я помню её, как истинно красивую и экстравагантную женщину, но, рада, что ты рассказываешь о другой стороне матушки. Я буду её носить, обещаю.       Надевая на глазах отца подвеску и огладив пару раз, с улыбкой на лице ушла на второй этаж, но перед этим пожелав «Спокойной ночи». Серый взор, что успевает её проводить, боясь, что та, как в детстве, оступится, мотает головой и снова закрывает глаза в задумчивости.

Он так и не сходил в душ.