"Убийство для чайников", авторство Му Цин

      Тишина офиса давила на сознание, а очередной режущий звук и бьющая по глазам красным «Ошибка» заставляли каждый раз вводить данные снова, пока программа не скажет «Ну, допустим, приму». Техника в последнее время стала по-настоящему вредной, а стоило вновь сесть с новыми силами за монитор и поискать информацию в базе данных, как очередная ошибка высвечивается и показывает «Ноль совпадений» по отпечаткам.        Поджимая бледные губы вновь, упрямо кусая, чтобы ненароком не высказать машине все, что он думает о ней, прикрывает глаза и поднимает голову вверх, лишь бы не чувствовать, как сильно болят глаза, а капилляры и вовсе стараются выйти наружу и лопнуть. Представляя в голове картину, где из глаз капают не слезы, а крупные капли крови, уродливо выпученные глазные яблоки, что полностью покраснели, и металлический вкус на языке, как тут же улыбнулся собственной фантазии и на пару секунд голова приятно пустеет.       Он любит это чувство, где можно просто уставиться в потолок, расслабиться и не думать ни о чем: никакой работы, убийств, отношений с людьми и вытекающих из них проблем, лишь он и приятная пустота, что бывает крайне редко. В такие моменты те, кто знают его достаточно хорошо и смеют что-то сказать в лицо, твердят об одном, — глаза совершены пусты, а молчание напрягает больше, чем язвительные комментарии и столь громкие пересуды со старшим детективом первой команды.        В такие моменты появляется липкое чувство пустоты, желанного одиночества, где-то далеко отсюда, а внешние раздражители, лишь ветром колыхающие пепельные пряди, но не доходящие до ушей. Одинокие желания становятся слаще с каждым годом, а в душу вгрызается сладостная холодность к окружающему, к тем, кто кричит о своей значимости, но не стоит и гроша, дергают и заставляют забыть об отдыхе с крайне глупыми словами.

«Тебя дома все равно никто не ждет».

      Это не обижает, лишь заставляет работать в два раза усерднее, ведь в том, что другие глубоко заблуждаются, есть свои плюсы: никто и никогда не узнает слабостей младшего служащего, не упрекнет в некачественной работе и не полезет дальше своего носа, лишь самые любопытные и искренне желающие разгадать загадку под именем «Фу Яо». Смельчаков находится мало, а те, кто и появляется, становятся собственной погибелью и рушат остатки выстроенной с годами репутации.        Мысли снова возвращаются к болезненным воспоминаниям, к темным ночам за документами, сдерживаниям язвительного нрава и очередным отговоркам, когда ноги еле держали, а мягкое место становилось тверже обычного. Радости в этой жизни было мало, а та, которая появлялась, являлась одноразовой, слегка глупой и до смазливого счастливой, — как утреннее кофе на столе, тихое копошение документов за спиной, мягкие голоса и улыбки из горьких воспоминаний.        Открыв глаза в очередной раз, стараясь не смотреть на монитор, наклоняет голову чуть влево и не может сдержать улыбку. На столе красуется кружка с горячим кофе, тот самый с молоком, идеальный по-своему, сколько бы не ворчал, а рядом знакомая макушка сгорбившаяся над бумагами, давно пребывающая в полудреме. Темные пряди, что сбились в хвосте, манили прикоснуться, а расслабленные, впервой за целый день, брови, глупо усмехнуться и мотнуть головой.        Старший детектив всегда хмурится, кажется, даже во сне, а его глупый напарник, что решил походить на «Фэн-гэ», перенимал чужие привычки и старался приблизиться к идеалу принципиального полицейского, но это получается так нелепо, что глаза сами закатываются, а тихие слова о том, что он больше не будет, заставляют немного завидовать такой преданности.       Рука тянется не к горячему напитку, а чужому теплу, к темным прядям, что с легкостью заходят за ухо напарника, стараясь не разбудить глупенького, наклоняет голову в бок и, сонно упираясь щекой о раскрытую ладонь, с интересом наблюдает за сменой настроения в лице напарника, — губы слегка приоткрываются, ресницы пару раз порываются подняться вверх, а левое плечо повело в сторону. Осознание того, что именно совершает, приходит не сразу же, лишь ползущее наружу понимание, — хочется большего. Не глупых шуток или смеха, а некой серьезности в словах, теплых рук не только в моменты прикрытия тыла, но и в темные вечера, без повода, мягких слов, некой заботы и простого понимания.        Чужая ненависть уже не в новинку, но вот его казалась до гадости колючей, а сознание подкидывает одно единственное слово, которое может описать их взаимоотношения на работе. Они хорошие товарищи, приятели, коллеги, напарники, даже друзья по работе, но ничего более, — до чего же глупо мечтать о том, что никогда не будет.        — Нань Фэн, домой.       Двери открыты давно, а рука, что некогда с неуверенностью оглаживала отдельные пряди, еле касаясь подушечками пальцев, боясь разбудить и точно не зная, как объяснить свои порывы, резко отдергивает и укладывает на кружку, точно его. В проходе стоит старший детектив, что рылся в архивах уже несколько часов, а командный голос заставляет названного резко распрямить спину и посмотреть на того, кто всем видом показывал на выход.       — Я, это, еще пишу, тут от-       — Ты ни черта не делаешь, а сидеть тоже просто так не надо, — золотистый взор смотрит пристально на сидящих, придирчиво на аналитика, который принял уж больно сложный вид и вчитывался в текст отчета, что-то поправляя ручкой. — Все равно мешаешь. Неужели дома никто не ждет?        Аналитик молчит, когда к нему поворачиваются и спрашивают о том «Не трудно ли ему?», губы упрямо плотно сжаты, а легкое махание рукой заставляет того с недоверием сойти с места и медленно, будто дожидаясь другого ответа, собраться и под золотистый взгляд покинул офис.        — Закроешь двери, — голос грубый, хриплый и в нем нет и доли человечности по отношению к члену команды. — Ключи на столе.       В такие момента желанного одиночества, один на один со своими мыслями и никогда не совпадающими цифрами, монитор медленно гаснет, а собранный младший следователь садится в собственное кресло и отсчитывает минуты до рассвета. Голова становится тяжелой, стоит услышать вибрацию, а пальцы заученно находят мобильник в первом ящике собственного стола. Он давно уже не читает сообщение, старается этого не делать, ведь понимает, что не выдержит, но видит знакомое пожелание и срывается с места.        В голове пусто, когда накидывает пальто и пулей вылетает из офиса, не забывая закрыть на ключ, ловит такси и называет знакомый адрес, лишь руки мелко дрожат, пока на лице вселенское безразличие. Пару крупных купюр без сдачи, хаотичный шаг в сторону хорошо освещенной больницы, светлый холл и давно знакомый персонал, который лишь кивает на каждое его действие и уже давно не препятствует.        Ноги сами заходят в лифт, находят нужную палату и останавливаются около стекла, которое открывает хороший вид на то, что происходит внутри. Пустота сходит на нет, а шаг назад заставляет глупо улыбаться и упрямо идти вперед, подставляя собственную карту посещаемости к двери. Внутри пахнет стерильностью, горькими лекарствами и хлором, а неспешный звук, что отсчитывает чужие минуты жизни, заполняют голову.

«Тебя дома все равно никто не ждет.»

      Они правы, — его никто не ждет, лишь он питает надежды на лучшее, садится на поставленный для него табурет в белой комнате и разглядывает лица тех, кто был бы за него счастлив, держит спину прямо и сдерживает рвущиеся наружу мысли. В какой-то момент, чувствуя, как приходит спасательная пустота, обнимает себя за плечи и медленно раскачивается, смотря в пол, на давно знакомую точку.

Как же он устал…

      Раскачивания прекращаются, когда чувствуется легкое касание к собственному плечу, а глаза, что упрямо были спрятаны, не смели поворачиваться и видеть то, что осталось от счастливых времен. Его понимают, слабо придерживают тонкими руками, слегка наклоняют голову и укладывают на плечо.        — Родители просили тебя прийти, прости, если отвлекла.        Закусывая губу до крови и поворачиваясь на ту, кто похожа с ним, как две капли воды, чувствует, как начинает медленно задыхаться. Губы беззвучно открываются, пытаются что-то сказать, но на сердце что-то с болью колет, скорее всего, собственные ребра, а темный взгляд проходится по исхудавшей девочке семи лет, на правой руке которой бирка.        — Линг, прошу тебя, прекрати…       Девочка кивает совсем по-взрослому, обнимает за плечи и медленно покачивается вместе с ним, пытается успокоить и подготовить к важной новости, но лишь молчит и смотрит в сторону окна, улыбается и чуть ли не убирает руку, чтобы махнуть в сторону их. Он до сих пор не понимает, что с ней происходит, но пытается быть рядом и разбираться в той, кто, казалось бы, вела себя совсем как взрослая, а не маленькая семилетняя девочка. Вспоминается, что и в детстве особо не плакала, лишь смотрела в некую точку и мотала головой, при этом поглядывая на братца, что, работая на нескольких ставках, был бы не рад услышать, что его маленькая Линг слышит призраков.        — Папа говорит, что ты глупый, раз не веришь мне, а мама недовольно смотрит на него и пытается тебя защитить, — раскачивания становятся медленными, а глаза сами прикрываются, заставляя слушать через пелену сонливости. — Они рассказали мне, что в средней школе ты любил подпевать девчачьим песням и даже пританцовывал. Папа, узнав о таком, не ругал тебя, лишь грозно подошел и сунул в руки диски своей молодости со словами: «Раритет, не потеряй, качает.»        Яо кивает, прекрасно понимает, что та не могла об этом знать, ведь отец бережно хранил свои секреты, также как и сына, а знания, коими периодически поражала, лишь подкрепляли его догадки, но он упорно ищет лучшего психиатра и заставляет проводить с ним время. Хотелось верить, что это играющая фантазия вечно уставшего мозга, но тепло рядом ощутимо, а голос достаточно громок, чтобы быть реальностью.        — Когда все закончится и они очнутся, — упрямо веря в это, стараясь придать голосу твердости, видит тихое мотание, неспешно встает с места и подходит ближе к больничным койкам. — Мы обязательно покажем тебе диски. Верь мне, Линг.        Взгляд падает на лицо матери, столь же красивое, как и всегда, даже побелевшие пряди, что некогда золотыми волнами струились по плечам, не портили ее вида, хотелось лишь еще разочек увидеть малахитовый взгляд и почувствовать легкие поглаживания по щеке. Рядом, как и всегда, тот, кто даже в свои пятьдесят с копейками выглядел самым молодым, лишь в темных прядях просочилась седина, а губы больше не складываются в усмешку и не стремятся поучать. Оба бледные, изменившиеся до неузнаваемости, лишь уставшая голова до сих пор вспоминает то, что было более двух лет назад, вздыхает и опускается на колени.        Фу Яо никогда не молился, даже не знал каких-то слов, но, будто потеряв веру в современную медицину, просит у всевышнего закончить темный эпизод в жизни и дать заслуженное счастье. Рядом стоит Линг, что мотает головой в сторону окна и шепчет одними губами «Не готов», подходит ближе и тянет маленькую ладошку к голове и поглаживает, помогает сесть на белый кафель, укладывает светлую макушку на матрас матушки. Ручки сместились на щеки, а стоило заметить, что глаза были плотно прикрыты и доносилось тихое сопения, села рядом и, обнимая того за руку, укладывая на свою голову, ложится на колени и сворачивается калачиком.       Последнее, что она видит, это печальные лица родителей, что сидели прямо перед ними и старались обнять их, но у них, как и всегда, это просто не получилось. Девочка закрывает глаза, слегка шмыгает носом и старается сдержать слезы.

Она не должна плакать перед братиком, — ему и так тяжело.

***

       В который раз проклиная электронные очереди с талончиками, замечая ворчливую пожилую пару, поглядывал на время и тихо рычал на каждого, кто хотел пройти без очереди и «Просто спросить». Замечая очередного наглеца, что хотел пройти вперед, хотел было уже гаркнуть, но пожилая пара его опередила, и тогда началось настоящее представление.       Мотая головой, мысленно называя их «Интеллигенцией», строчит старшему сообщение о том, что задержится в больнице ради консультации по особым вопросам, решается прогуляться по этажу и пересмотреть стенды с интересной информацией. Пройдя чуть дальше и попав в коридор интенсивной терапии, замечает на себе внимательный взгляд медсестры, что явно не видела такого человека ранее, спешно прошел за угол, подальше от любопытных глаз.       — Господин Фу, это недоразумение, мне очень жаль.        Стоя у стены, особо уже не торопясь, ведь и без того получит выговор от начальства, с интересом рассматривает людей на этаже, — много персонала, мало пациентов и всего несколько посетителей. Один из них привлек внимание пепельными волосами и знакомым темным плащом, но подходить сейчас и что-то спрашивать абсолютно не хотелось, а случайно услышанная фраза заставила прислушиваться.       — Не теряйте больше, она снова пришла ночью, — уставший, несколько померкший голос, без сарказма и чего-то еще, неспешное движение к выходу, не от бедра, как обычно, а несколько глупое, заставляющее делать самому себе подножку. — Я заберу её, когда закончится курс. Не совершайте больше ошибок, госпожа Ниу.       Взору представилась женщина средних лет, что с улыбкой на видевшем печали лице, слегка кивнула на все слова и тихо попрощалась. Больше слов не было, лишь неспешные шаги к двери отделения, что столь неловко открываются и пропускают аналитика. Женщина, что все это время стояла к нему лицом, лишь мотнула головой в его сторону и тоже ушла по коридорам, вглубь отделения, если он не ошибается, то детское.

Что происходит?

***

      Врываясь в офис, замечая пустующее место старшего, в который раз поблагодарил свою удачу, которая еще ни разу не работала против него, неспешно прошел к своему столу, по пути стягивая куртку. Результаты анализов покоятся и ждут своего часа на дне сумки, а консультация у специалиста дала понять, что серьезных проблем не наблюдается.        Напевая себе под нос забавную мелодию, неспешно поворачиваясь, чуть ли не вскакивает, стоит заметить за столом напарника того, кто выглядел не лучшим образом два часа назад, но сейчас, будто и не он вовсе, как ни в чем не бывало, сидел на кресле и попивал кофе. С минуту рассматривая ровную спину в бордовой рубашке, что, как и всегда, прекрасно смотрелась на пепельноволосом, думал о том, как бы спросить аккуратнее и разузнать о чужом состоянии без вреда для организма, ведь бьет тот отлично, тем более напарника, о чьих больных точках знал все.       — Как вчера до дома добрался?        Обычный вопрос, на который всегда ответ был один, в этот раз вызвал непонятную реакцию, — резко шелохнулся, прекратил перебирать бумаги и даже малость сгорбился, будто пытаясь спрятаться от задающего вопросы напарника. Поджимая губы, стараясь вспомнить что-то подобное, с силой прищурился и, подойдя к чужому столу, подкатил свое кресло и спокойно сел, не пытаясь, как обычно, развалиться, — это было не в первый раз.        — Спокойно.       Ответ с паузой не удовлетворил чужого беспокойства или же искреннего любопытства, а стоило слегка наклонить голову в бок и попытаться посмотреть в лицо напарнику, которое даже для самого себя было слишком бледным, по привычке протянуть руку и убрать белоснежные пряди за ухо, как тот резко дернулся. Ударив тыльной стороной ладони чужие пальцы, всем своим видом показывая, что трогать его было плохой идеей, вернулся к документам.        — Колючка, зачем так делать? — боли не было, но, хмурясь и потирая пальцы, лишь сделал еще одну попытку подойти. — Ты какой-то не такой. Слишком бледный. Не заболел, случаем?        Напарник удивительно тих, больше не пытается язвить или же убирать руки, лишь убирает документы в папку и хмурится, стоит снова почувствовать рядом с собой чужое тепло. Ладонь сама тянется ко лбу, мягко прислоняется и старается почувствовать некий жар, мотает головой и резко поддается вперед. Чуть ли не стукаясь, прислоняется лбом к чужому, вглядывается в темные глаза, которые, казалось бы, стали еще чернее, не замечает особенных перемен, лишь спасительную прохладу.       — Я не болею, просто занят.        Продолжая держать белоснежные пряди, упрямо смотря на него, пытался найти ответ в чужом решительном взгляде, прикрывает собственные глаза и старается забыть то, насколько красивыми могут выглядеть чужие губы. Искренне пытается не замечать, какие же красивые глаза бывают у напарника и как хорошо видны синяки под глазами, несмотря на тоны консилера и пудры, которые нередко появляются на столе аналитика.       — Яо, — отрываясь от чужого лица, но явно не спеша отходить на приличное расстояние, проводит ладонью по щеке аналитика, с легким прищуром решается более не спрашивать о том, что видел утром. — Давай сделаем перерыв на кофе? Всего пару минут.       Понимание того, что давить на аналитика, тем более в таком расположении духа, не самая лучшая идея, была таковой с самого начала, но до правды все равно доберется, — другими путями, когда напарнику придет в голову идея рассказать все самостоятельно. До этого времени остается лишь отвлекать от накопившейся работы, которая, к сожалению, под силу была только ему, иногда что-то выгребать и стараться иногда помогать.        Отойдя на приличное расстояние и дав право выбора, — пойти с ним или дать подзатыльник, с радостью заметил, что было выбрано первое, а документы в синей папке так и остаются на столе под тихое «Орешков бы еще». Орешков на кухне не было, а значит, их ждет увлекательная поездка за сладостью.

***

       Открыв глаза и заметив знакомый потолок нежного лавандового цвета, с минуту старалась прийти в себя, при этом понять, что от неё требуется в такое время. Спина нещадно болела после вчерашних тренировок, а плечи требовали, чтобы их хорошо провернули или вывернули до хруста, но все забывалось, когда чувствуешь на своем животе вибрирующий комочек счастья, — такой пушистый, крайне очаровательный и понимающий в некоторых моментах, но не сегодня.       — Чан Э, не на живот, больно.       Замечая ту, что так упрямо лежала на теплом местечке и не давала перевернуться, все время ложась прямо на нее, лишь тяжело выдохнула и на ощупь пыталась найти лунную богиню, что в свою очередь лишь жалобно мяукнула, стоило лапкам оторваться от мягкой поверхности и показаться прямо перед носом хозяйки. Вздыхая и слегка наклонив голову в бок, замечая, что та уж слишком сильно начала дергать белоснежным хвостом, смирилась со своей участью и, уложив к себе на грудь, дала уткнуться мокрым носиком в изгиб шеи и, медленно поглаживая, думала, зачем сегодня вставать.       Уговоры подняться с себя ради целого дня беготни по школе, а после на тренировках, прекратили работать очень давно, но вот голос отца, который каждый раз будил лучше будильника различными способами, заставляли позабыть о лени и подскочить с места, уносясь в душ под громкий смех. В этот раз было тихо, а понимание того, что новая работа по-малому отнимает у неё отца, становилось до глупого четким.       — Мороженое, — резко сев и напугав белоснежную красавицу, виновато погладила по макушке и поспешила накинуть тапочки на босые ноги. — Если нет папы, то мороженое в безопасности и можно перед завтраком себе немного испортить аппетит. Чан Э, за мной.       Хлопнув в ладоши, стараясь выпутать из волос когти, что схватились, будто за веревки, тихим ветром спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть, через перила рассмотрела темную гостиную, а именно диван, где особенно часто засыпал отец, уже не пытаясь дойти до своего спального места. Стоило понять, что путь чист, замечая, как красиво упала на лапки Чан Э, которая еще и посмотрела в ответ «Ну, что, давай быстрее», все же соглашается и спускается, бежит прямиком на темную кухню и резко вскрикивает, стоит заметить темную фигуру у раковины.       Схватившись за метелку, что всегда стоит около входа, включив свет, готовится обороняться и на всякий случай встала в стойку, слышит, как что-то падает в раковину и с силой бьет неизвестного по спине. Привыкнув к яркому свету и замечая вполне себе знакомого человека за последний год, что тихо шипит и непонимающе смотрел на орудие пыток в руках той, лишь неловко улыбнулась и поставила веник на свое законное место. Кивая, чувствуя себя малость глуповатой, открывает морозилку и достает пачку мороженного, забывает о ложке и кивает Чан Э в сторону лестницы, но поворачивается и замечает серый взор, который смотрел на эту миниатюру с явным интересом.        — За нападение на полицейского грозит пятнадцать суток, — тихие слова, будто приговор о принудительных работах, но из рук лишь исчезает мороженное, что снова оказывается в холодильнике. — Но я лишь отберу у тебя мороженное и отправлю в кровать.        — Я требую адвоката и предъявление существенных доказательств, — сладость, что была так близко, заставляет становиться серьезнее и делать то, что совершенно не хотелось. — Я звоню бабушке.       Атмосфера накаляется с каждой секундой, а стоило услышать главный аргумент оппонента, как писатель грозовым облаком наклоняется к собственной дочери, которая готова выпустить из собственных глаз еще одну причину не наказывать за такую погрешность, а сторону обвинения заставить чувствовать себя настолько плохо, что к её ногам будет положено абсолютно все.       — Потом.       — Сейчас.       — После завтрака.       — Договорились.       Му Цин откровенно не любит то, как хорошо собственная дочь может переиграть в собственной партии, а стоит бросить печальный взгляд на морозилку, и понимание того, что теперь мороженое буквально подписано и является частью мирного договора, хмурится еще больше и спешит поставить веник прямо, а не наискосок, как это делает Лин.       — И часто у вас так?        Вспоминая, что на просторной кухне они были не одни, поворачиваясь в сторону шатена, который до сих пор не мог отойти от «коварного нападения сзади», лишь загадочно улыбается и в который раз проклинает собственный организм. Полицейский садится на стул и пытается привести волосы в порядок, но еще больше приводит их в негодность и вспоминает про одежду, в которой спал на диване пару часов.        — Это первый и последний раз, когда позволил остаться здесь, пойдешь в машину, — слыша за спиной смешок, искренне старается не язвить, слегка хмурится, замечая перевернутый стакан в раковине и готов дать сидящему хороших тумаков. — Свернул все подушки с дивана и умудрился меня с собой столкнуть на ковер. Где мой плед?        Тяжело вздыхая, вспоминая гениальную спецоперацию с обезвреживанием бомбы и ловлей очередного недалекого клоуна, как выразился Пэй Мин, то, как их окружили журналисты и не дали уйти, пробыли на ногах еще полчаса и мучительную поездку до дома писателя, который был самим собой, — дрых на заднем сидении и на кочках просыпался, при этом давая четкие комментарии его навыкам вождения, иногда специально проезжал по кочкам с большой скоростью и сбавлял на поворотах. Приехали около четырех утра и с несколько минут стояли у машины, провожали спокойную ночь, встречая красочный рассвет, а дальше тихое предложение переночевать в гостиной. По пути они еще парочку раз с язвительностью толкнули друг друга, а уже на пороге квартиры, стараясь не разбудить спящую Лин, завалились на диван в обнимку и, стараясь забрать себе больше места, все же свалились на ковер и так уснули.        Фэн Синь уверен, что будь здесь напарник, то точно бы отпустил свою голубую шуточку по поводу их, на которую у обоих есть прекрасные аргументы в виде кулака на лице, и никакой Ши Уду, спонсор участка, который иногда заезжает на бывшее место работы, его не спасет.        — Ты хотел сказать, мой плед? — тихо цокая, чуть ли не получая за это ложкой по голове, лишь прищурился, когда наглый писака повернулся к нему лицом. — Значит стащил из машины мой теплый плед к себе домой, находишь причины не отдавать и теперь мне предъявляешь то, что я забрал свой плед?       — Он все равно уже весь пропах мной, зачем тебе вещь, которая пахнет «наглым писакой»? — закатывая глаза и чувствуя, как от возмущения начинают гореть уши, подошел ближе к столу и, резко наклонившись, процедил. — Я куплю его у тебя.       Старший детектив лишь непонимающе хлопал глазами, чувствуя, что изначально глупые, лишенные смысла, фразы грозили перерасти во что-то большее, но и так просто отдавать то, что прослужило ему почти четыре года, и уже почти пять месяцев, на постоянной основе, писаке с раздутым эго, которому вещь искренне понравилась, — это его и только. Ткань, из которого он сделан, была куплена у одной бабульки в глуши, а шилась с помощью рук знакомой, которая подарила ему его на день рождение.       — Это подарок, но, раз так полюбился, то предлагаю пари, — улыбнувшись, замечая некую растерянность в серых глазах, протянул руку и с победной ухмылкой продолжил. — Присутствуй на сегодняшней утренней тренировке не как зритель, а участник и уложи на лопатки. Дам тебе три минуты. Справишься, — отдам плед. Согласен?       Брюнет с пару минут смотрит на руку, чувствует, что пари кажется несколько заманчивым, а именно тем, что можно продемонстрировать свои способности и утереть нос «тупому качку», брезгливо тянет собственную руку и, хватаясь за указательный палец, тянет вверх и вниз, слабо раскачивая ладонь.        — Три минуты, — ровно столько у тебя стоит? — усмехаясь, чувствуя надвигающийся азарт, спешно отходит от того, кто, глупо хлопая ресницами, медленно задыхался от шутки. — Не переживайте, детектив Фэн, я округляю.        Шутки ниже пояса сильно задевают гордость, но стоит заметить, с каким удовольствием наглец смотрит в ответ, как желание сказать пару ласковых о «Бурной молодости», где одна задница побывала в постели ключевых фигур Пекина, так сразу же прикусил язык, стоит заметить в проеме одевшуюся в школьную форму Лин. Она садится на противоположный край, смотрит на то, как отец вытворяет чудеса со вчерашним завтраком и несколько загадочно посматривает на двоих.        — Где эта Лунная богиня?       Писатель вздыхает и чуть ли не чихает, стоит почувствовать у своей ноги копошение. Внимание привлекло не громкое мурлыканье, а резкий прыжок на плечо, что заставил глупо встать и протянуть имя дочери, которая, судя по щелчку, все же умудрилась сфотографировать его в этом странном положении.        — Смотрю, от тебя все киски без ума, — замечая улыбку на лице девушки, которая искренне старалась спрятать в зевке порывающийся смех, умудрился получить недовольный взгляд писаки. — Научишь быть таким же привлекательным?       Лин больше не сдерживается и уже откровенно смеётся в ладонь, пока отец, стараясь закончить раскладывать по тарелкам омлет и готовя тосты, не уронить любимицу и не задохнуться от усищ, что так и пытались попасть в нос или же рот. Белоснежный хвост уже давно переместился на плечо, а сама богиня, ластясь, улеглась на плечи и повисла, подобно мишуре на елке.       — Не с такой мордой, — бурча под нос и закатывая глаза на утихающий смех с тихими извинениями, не спешит убрать с себя белоснежный пушок, тем более тот, что так сильно вцепился в шею. — С удовольствием посмотрю на ту девушку, что поведётся на тупого качка. Подойду и от души посочувствую ей.        Заканчивая с порциями и разливая чай по чашкам, все же умудряется немного посолить напиток одного конкретного человека. Разложив палочки и порции, садясь посередине и понимая, что теперь «киска» с него не слезет, лишь упрямо рассматривает чужое лицо и строит невинные глазки, когда детектив выпячивает глаза, пробуя божественно приготовленный чай и принимается за омлет, который, к его счастью, был без соли.       — А, вспомнила, — замечая на себе несколько озадаченные взгляды мужчин, лишь мотнула головой и, немного подумав, решила сказать так. — Вчера приходил Дядя Се, сказал, что у него к вам дело, а еще, что это очень важно. Просил приехать, а не звонить.        Замечая сложное выражение лица детектива, что резко переключился со смешков на что-то столь серьезное, не смог сдержать колкой фразы и не получить в ответ столь же сухой ответ, а после, все вернулось в норму, будто Лин не сказала имя, которое должно перевернуть весь завтрак с ног до головы.        Се Лянь стал «темной лошадкой» без покровительства своего любимого мафиози, только по одной причине, — небольшая ссора в больнице, где Хуа решил прийти лично и навестить любимого после избиения, обещание достать того ублюдка своими руками и тихое селяновское «Нельзя». Выйдя из больницы, будто под совершенно другой личиной, впервой начал действовать, а не просто мечтать об освобождении: копирование информации со всех ПК, компромат, который разлетится в случае его смерти, если решат прийти за ним, пару ласковых тому, кто искренне не понимал, зачем он так сделал и квартира в самой глуши Пекина, где можно было на время захорониться и не просвечивать.       Прошло уже достаточно времени и то, с кем именно он разговаривал со сменой личиной, называясь «Хуа Фэн», были именно двое лучших друзей, с которыми иногда обменивался сообщениями и присылал фотографии своего быта, иногда не самой лучшей приготовленной собственноручно еды. Время пролетело слишком быстро и теперь он, не боясь быть замеченным, появляется в квартире того, на кого могли подумать в первую же очередь под предлогом «Разговора».        Какова вероятность, что тот, кто прекрасно чувствовал себя в созданной для него же «золотой клетке», решится спустя десяток лет что-то менять, подвергать себя риску и в открытую заявлять об охоте на себя? Менять старый уклад, где рядом был один из самых опасных людей в Пекине и его песик в одном лице, ради призрачной свободы и постоянного чувства опасности, что не даст спокойно уснуть ночью?       Напрашивается сразу же несколько вариантов развития, причем ни один из них не лучше, — он узнал то, что заставляет его бежать от Хуа или пытается что-то сотворить такое, что будет не замечено другими.        Лин, будто поняв общую атмосферу, решила более ничего не спрашивать и быстро доела омлет, совершенно забывая про тосты, которые успели слабо подгореть, что не скажешь о яйцах, которые были почти идеальными. На экране телефона, что всегда покоился рядышком на случай непредвиденных ситуаций, парочку раз пикнул, а написанное заставляет поперхнуться чаем и резко выключить.        — Меня сейчас заберут, мне нужно на автобус бежать, — улыбнувшись, не решаясь говорить большее, тем более объяснять свою реакцию на такие сообщения, что были видны краем глаза, но не прочитаны отцом, резко встает и в спешке моет посуду. — Спасибо, было вкусно, мороженое заберу сейчас. Хорошего дня.       Замечая, как быстро исчезло из морозилки то, что дает смысл вставать по утрам, делая себе пометку съездить за еще одним днем, когда поставит одного наглого детектива на место и заберет понравившийся плед себе, лукаво улыбается, замечая, как девушка в спешке ищет ключи, не может промолчать в такой день.        — Дэйю не хочешь пригласить в дом? — замечая уж слишком подозрительный взгляд на себе, неспешно попивает чай и слегка наклоняет голову в бок. — Когда ты мне представишь свою девушку, дорогая?       Лин тихо сверлит взглядом собственно отца, шепчет что-то о том, что они просто «подруги» и спешит покинуть квартиру под лукавый взгляд писателя, который явно видел больше её. Она до сих пор надеется, что это лишь шутки, ибо воспринимать чужие слова как правду просто не выходит.        Детектив, сколько бы не общался с такой яркой семьей, благо, еще не видел бабушку, — женщину красивую, строгую и умело угрожающую по телефону так, что нельзя предъявить чего-то, — почему-то не был бы удивлен, узнав, что у такой личности есть некая слабость к девушкам. Удивление бы возникло в том случаи, если слова гениального писателя были обычным блефом, а значит, что-то все-таки в жизни дочери знаменитого человека намечается.        — Откровенно стебешь собственную дочь, — допивая соленную жидкость, понимая, что никогда в его присутствии не хлебнет даже слаборастворимый кофе или что-то не такое дрянное, тяжело вздыхает. — Бедная Лин.       — Вот, когда она прекратит её отшивать и примет свои чувства, тогда и прекращу это делать.        Встав со своего места и поспешив все убрать в раковину, сразу же приступая к мойке, чувствуя, что за мороженным следует съездить сейчас, уже объявил об этом решении и под тихое недовольство, заканчивая с мытьем, пошел собираться туда, где целенаправленно сидел целыми днями и с периодичной точностью писал строки.       Наблюдая за тем, как красиво цифра перескочила за четвертый десяток, подумывал снова отложить на несколько дней и с новыми силами перечитать, переписать некоторые неточные моменты и начать понемногу думать об обложке. Название книги, как и обычно, сразу же в голову не пришло, а значит, придется действовать малость легкомысленно и уже перед отправкой искать лучший вариант.

***

       Шумное дыхание, тяжелое рычание со стороны старшего и уж слишком помятый вид младших следователей. Нань Фэн, продолжая сидеть на полу, подмечая уж больно гневное состояние напарника, подумывал о том, чтобы больше не стаскивать из холодильника его йогурты, но лишь на секунду, ведь пару минут назад знатно прилетело в нос, а после откровенных избиений со словами «Будешь знать, как жрать мои йогурты», был посажен на скамейку позора и получил порцию смеха от старшего.        — Я куплю тебе новый.        Пепельноволосый садится рядом, закатывает глаза и тянется к бутылке, при этом откровенно игнорируя щенячий взгляд напарника и все попытки прикоснуться, тем более теперь, когда после их пятиминутного поединка с него вылилось по несколько холодных ручьев пота. Он так и промолчит, что все это время пропускал половину ударов и мог получить за это, чуть не свалился, но его уж слишком легко подловили и дали в бок, даже помогая поймать некую ниточку равновесия.       — Я не принцесса или дама в беде, так что прекращай поддаваться и в следующем раунде сражайся в полную силу, — толкая в бок, замечая кое-что странное на площадке, а именно то, что появился новый участник утренних состязаний, лишь хмыкнул. — Прощу за йогурт, если выпьешь со мной этим вечером.        Нань Фэн еще с минуту смотрит на напарника, бутылку в его руках, что не успел даже открыть, забирает из рук и делает пару глотков, замечая, что тот пьет сразу же, даже не вытирает, хоть и отличается особой брезгливостью. Взгляд несколько потерянный, а движения замедленные, даже слишком, потому приходилось медленно переваривать, что именно тот сказал и каким тоном, беспомощно открыть рот и слегка тыкнуть пальцем чужое плечо.        — Никогда не видел тебя пьяным, даже на вечеринках факультета, — качая головой, явно пытаясь вспомнить тот момент, когда ему предлагали и что именно делал блондин, с удивлением обнаружил, что пил все это время за него. — Хорошо, присмотрю, но пить будем что-то некрепкое и экзотическое, с обычного быстро поведет.        Тихий разговор прервал крик Пэй Мина с импровизированного поля, где уже вовсю разминался шатен, который все время смотрел на скамейку, на которой восседал писатель и перебинтовывал руки эластичными бинтами. Привлекало внимание и то, как именно был одет писатель, что даже в теплую погоду предпочитал подчеркивать свою холодную красоту приталенными рубашками и узкими брюками, а теперь выглядел так, будто решил с утра заняться йогой. Никто из спорщиков, как выяснилось впоследствии долгих расспросов Пэй Мина, не обратил внимания на такую реакцию, лишь с усмешкой и упрямством подначивали друг друга, так и не приняв даже стойку.        — Ставлю сотню, что выиграет писака.       — Нань Фэн, — замечая в своем поле зрения того, кто решил поставить на их поединке неплохую сумму, так еще и не на своего старшего, хмыкнул, когда писатель закончил «пудриться» и соизволил встать со своего места. — Лишу премии.       Прекрасно услышав тихое «Нечестно» и смешок со стороны аналитика, осторожно разминая шею, замечая каждое, поистине кошачье, движение со стороны противника, что с азартом в открытую рассматривал точно также, старался помнить, что цель до конца не изучена и способности известны не все. Оппонент в легкую мог пару раз увернуться, запросто взбесить едкими словами, использовать грязные трюки и ни в коем случаи не стал бы сражаться честно.        — Без грязных трюков.       Писатель искренне удивляется, слегка склоняет голову и улыбается одной из тех улыбок психопатов, что встречал Фэн Синь на своем пути правосудия, а стоило заметить волосы, которые ловким движением руки оказались в пучке, лишь мотнул головой и выплюнул «Модник чертов».       — Мне не нужны уловки, чтобы заставить человека упасть к моим ногам, — услышав еще кое-что нелицеприятное из уст того, кто старался по возможности меньше материться в последнее время, сделал шаг вперед, лениво встав в стойку, дожидаясь отмашки от Пэй Мина. — Давай же, медведь, нападай, что стоишь?       Детектив, несмотря на собственное желание поскорее со всем закончить, слегка нахмурился, когда заметил легкую поступь слева, не смел пошевелиться, когда видел через чур наглую усмешку, но и не стремился нападать первый. По ощущениям это напоминало одну огромную ловушку, но и стоять на одном месте так долго нельзя, ведь противник с легкостью сможет скрыться с поля зрения и напасть со спины.        Присоединяясь к чужим кружениям, иногда отступая на шаг назад, стоило заметить, как тот подходил слишком близко, ища точку опоры, пытался найти брешь в защите противника, но была проблема в нескольких аспектах, — писатель был уже него в плечах и весил явно меньше, что давало перспективу окручивать противника вокруг своей оси сколько угодно, пока он сам не выдохнется, и не надоест слепое хождение, тогда будет возможно повернуть ярость противника в свое русло, а еще, было ощущение, что что-то все же забыл и совершил фатальную ошибку.        На четвертом круге, в полной тишине зала, раздается неспешное цоканье и тот, чья техника была раскушена, вдруг ринулся с боковой стороны на противника. По серому взору, что смотрел точно в золотистые, не было понятно, откуда ждать удара, которых было сразу же несколько и все в пустоту, что откровенно повеселили детектива.        — Разочаровываешь.        Очередной выпад со стороны писателя и ровно ноль с его, — нечестно, но бить красивое личико писателя, которым ему еще блистать на обложках журналов столицы Китая не особо хотелось, как и получать от нового начальства.       — Не открывайся так глупо.        Слова вводят в заблуждение, а стоило вспомнить, в каком он положении и где именно могла быть совершенна ошибка, как оппонент использовал чужое замешательство в свою пользу, подобрался с боку и, замечая, как детектив уклоняется от очередного удара в лицо, спешил схватить чужое запястье и, ошарашив на пару секунд, подставить подножку и заломить руки за спину, при этом поворачивая к себе макушкой.       — Что за любовь к рукам?       Задав вопрос Му Цину, что лишь загадочно улыбнулся, но тут же поменялся в лице, стоило детективу пойти вниз и схватить того за щиколотку опорной ноги, уронил вместе с собой и случайно коснулся волос, слегка потянув на себя и чуть ослабляя резинку. Хватка продержалась недолго, а стоило уронить на мягкий пол грудной клеткой оппонента, вжался своим телом в чужое, не забывая фиксировать ноги, которые в этом случае могли стать решающим элементом в схватке.        — Только к твоим, не переживай, — чувствуя боль в макушке и замечая периферией, как неловко чужие пальцы запутались в его длинных волосах, лишь улыбнулся. — Фетиш на волосы? Не переживай, я никому не скажу о твоих пристрастиях в постели.        Фэн Синь не успевает возмутиться, как получает по носу головой, а стоило слегка потянуть и схватиться за болящее место, как пропустил тот момент, когда умудрился сдвинуться ногами и дал противнику больше движения в собственных руках. Делая захват ногами бедра детектива, еще раз приходясь по чужому плечу собственным локтем, резко хватается за растрепанный пучок и тянет вниз, переворот и теперь писатель восседал на прессе Фэн Синя. Чувствуя чужие попытки вырваться, резко схватился за горло и сдвинул чужие ноги вместе, резинка оказалась в чужих руках, а темные пряди, слегка растрепавшиеся, касаясь смуглого лица детектива, закрывали другим обзор на их переглядывания.       Писатель с издевательством и победно смотрел на того, кто поддавался каждому движению руки, а чувствовать ладонью то, как ходит кадык, было и вправду невообразимо, настолько, что, увеличив слегка силу, заметил открывшуюся шею целиком. Пару мгновений, ослабление хватки после слов судьи, что победа точно за писателем, не стремился уходить, лишь слегка склонил голову в бок и поднялся пальчиками чуть выше, с силой сжимая подбородок и, приблизив к себе, через сжатые губы прошептал.        — Люблю, — растягивая губы в усмешке и второй рукой, потянувшись к резинке, что была сжата в кулаке, слегка провел по запястью ноготками и мягко огладил, вырывая из губ детектива удивленный вздох. — Когда кто-то мнит себя лучше, а после оказывается на земле.       Фэн Синь молчит и наблюдает за тем, что вытворяет писатель с его телом, — сжимает, не дает выбраться, смотрит прямо в глаза и растягивает уголки губ, пытается забрать резинку и каждый раз натыкается на сопротивление. Он не отчаивается, склоняется ближе, касается щекой к чужой и что-то шепчет на самое ухо, крайне унизительное, пытается забрать свою вещь и детектив сдается, но стоит только бледным пальцам коснуться мягкой ткани, как её резко сжимают и забирают в плен.        — Молчал бы, — замечая на себе недобрый взгляд, крайне веселясь тем, что все же умудрился обыграть того, кто был уверен больше его самого, поддается навстречу ладони и слегка вытягивает шею, давая возможность насладиться зрелищем. — Знаешь, тебе очень идет молчать, — выглядишь не такой сукой.        — … они сейчас засосутся…        Писатель резко поднимает голову и вспоминает о том, что все же кроме них еще кто-то был, лениво поворачивается на говорящего, которым был младший следователь с длинным языком, закатывает глаза и молчит. Чувствуя на себе недобрые взгляды, не намереваясь поддаваться чужим общественным нормам, развязно-лениво собирал волосы в хвост, не сдвигаясь с места. Тот, кто оказался под ним раздавленным, морально и физически, лишь склонил голову в бок и согнул ноги в коленях, наблюдая за этим шоу с первых рядов и непременно участвуя.       — Нравится?        Му Цин лишь ведет бровью, будто специально двигается и кивает, явно не желая слышать от «коврика для йоги» хоть какие-то слова против и что-то в принципе. Медленно встав, случайно коснувшись локтем колена и больно надавив, заставляя детектива шикнуть, с довольным лицом и кошачьей походкой вернулся на скамейку.        Пэй Мин, что с пару минут был самым близким наблюдателем любовных гляделок, лишь издал звук, похожий на «Хо-хо-хо» и тут же получил от напарника «Санта Клаус», который потрудился сказать так, что слышали все и поддержали маленькое веселье, при этом сглаживая углы предыдущего позорного поражения.       — Из-за твоих подъебок я четвертый год уже Санта в Рождество, — скрипя зубами, когда тот подходит ближе, хочет уже сделать удушающий хук, но тот вовремя отворачивается. — Думаешь, у всех сотрудников Центрального участка детки паиньки? Что б тебе рвали бороду со словами: « За распространение ложной информации и сокрытие своей личности под личиной выдуманного человека предусматривается долгий срок». И мне это, между прочим, сказал четырехлетний ребенок.       Вспоминая прошлый год и то, в каком потрепанном виде пришел напарник, с покрасневшим подбородком, где оставались ошметки бороды и клея, не смог сдержать сочувствующего смеха, ибо детишки в концертном зале умудрились стащить с него ремень. Детектив, матерясь на начальство и жеребьёвку, обрабатывал кровяную росу от остатков клея, рассказывал о том, что на празднике, где должны быть стишки, рассказывали наизусть такие статьи и случаи из практик их родителей, что он сидел с глазами по пять копеек. К сожалению, это был его не первый праздник в таком кругу, но в шоке, как в первый раз, причем после желает каждому посмеявшемуся занять свое место, получая в ответ шутки и сверкающие пятки вдалеке.       — Ладно, на этом и закончим, спорщики, — замечая, что младшие малость поутихли, а аналитик успел уйти из зала, лишь тихо выдохнул. — К девяти всем быть в зале заседаний. Наш новый начальник хочет сделать заявление.        Фэн Синь, что до этого посматривал в сторону писателя, который успел уйти вместе с Фу Яо в душ, каким-то образом умудрившись пропасть с поля зрения до отмашки старшего. Тихо проклиная и чувствуя под боком затихшего Нань Фэна, что в это время обычно не замолкал и обсуждал последние новости, что смело поддерживались наставником, лишь понуро спешил в душевую.        Несколько поворотов, ворчание Пэй Мина на фоне и крайне громкие вздохи младшего Пэя, что успел за время поединка поспать у стены и пропустить «самое интересное», лишь качал головой на все слова дяди. Тяжело вздыхая, когда заметил, с каким рвением забежал младший, явно понимая причину, медленно зашел следом и поспешил к своему шкафчику, при этом абсолютно не стесняясь снимая майку.        — Каждый уважающий себя мужчина такое любит.       Фэн Синь останавливается ровно на половине, замечая, на что именно уставился младший, лишь склонил голову в бок и не мог поверить, — аналитик засмущался, а тот, кто послужил этой реакции, с издевательством роется в выделенном шкафчике в поиске мыльных принадлежностей. Взгляд сам остановился на обнаженной спине, а стоило заметить, что резинка еле держится на кончиках волос, как усмехнулся и вернулся к своему делу. Аналитик, которого, казалось бы, из себя не выведет ничего, лишь краснел до ушей, из-за жара или крови, ударившей в голову, — не понятно, — тыкал в телефон и придерживал белое полотенце на бедрах, что так и хотело слететь.       — Прекратите надо мной издеваться, — надломленность в голосе крайне повеселила писателя, но вместо смеха послышалась усмешка и штаны вместе с бельем спали. — Забудьте, прошу.        Малость не улавливая смысла диалога, переглядываясь с младшим, который готов прожечь дырку в писателе, сам невольно на него засмотрелся краем глаз, после, делая вид, что это не он уставился чуть ниже поясницы, умудряясь откровенно залипнуть на бледную кожу, что обычно помещается в узкие брюки, тихо про себя проматерился и отвернулся. В следующую минуту он уже благодарил всевышних, что писатель не столь откровенен в своих действия и потрудился накинуть полотенце.       — Правда? Хорошо, но перед тем, как забыть, ты кое-что должен знать, — выуживая из глубин несколько средств, замечая в чужих руках примерно такой же набор, лишь улыбнулся. — Ты мне крайне симпатичен, так что, зная о твоем увлечении, хотел тебе предложить билеты на мероприятие, которое будет на следующей неделе, вечером. И, если повезет, возьмешь автограф у своей любимицы. Но, раз забыть, то дам…       — Дайте мне.       Мингуан присвистывает, пока младший подчинённый старался не сломать дверцу шкафчика, но стоило услышать два слова со стороны аналитика, как резко закрыл её, чем привлек внимание говорящих, которые стояли слишком близко. Фэн Синь, что в открытую смотрел на эту картину, успел получить закат глаз в свою сторону, а стоило Фу Яо прийти в себя, как сразу же начал извиняться за такую погрешность.       — Я надеюсь, что дать билеты, а не то, из-за чего твой напарник готов меня испепелить взглядом? — замечая непонимание на лице пепельноволосого, лишь мотает в сторону душа и спешит покинуть под любопытные взгляды раздевалку. — Приглашаю туда, с тебя лишь обещание больше не извиняться.        Следователь, что до этого старался поправить полотенце и выслушать вердикт своей ошибки, лишь с удивлением открыл рот и малость потерянно посмотрел вслед тому, кто исполнит его детскую мечту. Взяв с собой все и не забыв закатить глаза на Нань Фэна, который всем своим видом кричал о том, что не в восторге от того, что ничего не понимает, лишь забежал в одну из кабинок.        — Подождите, — Пэй Су, который все это время делал вид, что он стена и откровенно засыпал, вдруг нахмурился. — Это только что господин Му пригласил Фу Яо на свидание или мне показалось?

Нет, не показалось, и по хмурому выражению лица Нань Фэна можно понять, что он понял все правильно.

***

      Полицейский участок Туаньхэ, центрального подчинения Пекина, района Дасин, жилого района Сифэн всегда отличался высоким рейтингом раскрываемости преступлений разной тяжести, а уровень контроля, даже в особо опасных ситуациях был образцово правильным. Классифицированные специалисты, что каждый год подтверждают свою пригодность, оборудование высшей категорией и лучшие наставники, вместе с заработной платой; попасть сюда, — мечта для человека высокой морали и баллов. Каждый работник проверен несколько раз, имеет точные структурные обязанности, и по блату здесь так просто не пройдут, — не позволят наставники и начальство.

Времена меняются.

      От доброго имени участка осталась лишь пыль, а обмакнула репутацию еще больше всплывшая информация о договоре бывшего начальства и мафии о взаимопомощи, «крысы» в рядах сотрудников и утечка кадров после крупного происшествия, за которую пришлось выплатить семьям погибшим из собственного кармана крупные суммы. Вышестоящим органам правопорядка неприятно за таким наблюдать, — они не могут больше верить, — так что на место того, кто ушел в отставку самолично, пришел тот, кто обещался «Навести порядок».        Многие, кто был замечен в сговоре с мафией, был понижен в должности или же уволен, — не смотрели на стаж работы и выполняемый объем, — проводились проверки всех документов по регламенту, где, по заслуге Ши Уду, не было к чему докопаться, но не к меньшей части, где откровенно покрывали преступников; психологи, которые требовались в худших случаях, теперь оказались почти у каждого и ходить на приемы приходилось под страх быть госпитализированным в психиатрическое отделение. Работа была проверена не только у участка, но и вторичных подразделений: Лин Вэнь, как заведующей, вытрепали все нервы с инспекцией и точности документов, кто-то искренне пытался докопаться до «ботаника» в его «темной» комнате в мире «домашних животных», но был послан куда подальше, но, нужно признать, даже на Ци Жуна нашли свои точки давления, и теперь его бледное лицо можно было увидеть почти на всех собраниях, как и в кафетерии за углом, где он благими словами просил новую «гориллу» случайно попасть в водосток. К десяти командам, которые были расформированы и собраны по личностным характеристикам, присоединилось еще две из вышестоящих, что по всем параметрам обходили «старичков», а их аналитики с базами данных, крайне выше, чем у них, обходили того, кто ранее делал работу за весь участок, иногда скидывая мелкие поручения на тех, кто в этом разбирается. Фу Яо, который ненавидел, когда роются в его алгоритмах и базах, скрипя зубами принял рукопожатия от четырех профессионалов своего дела, что называли его введение «Малость посредственным, на уровне курсов», чем спровоцировали язвительную браваду, которая приветствовалась с улыбкой, а начальство взамен урезало зарплату, наложив «штраф», так и не выплатив премиальные за переработку часов.        — Ваше прошлое начальство хвалило вас за переработки, но его здесь нет, лишь я, — какие ко мне претензии?       Фу Яо, что и раньше особо не любил снобов, которые ставили себя выше других, в тот день размял кулаки об лицо «пижона», чем поставил в черный список всю команду, чуть не лишил себя места и, не получив своих премиальных, был отстранен от работы на месяц с разговорами с психиатром. Вернувшись крайне «выебанным» этой неделей, получил несколько комплиментов от тех, кто не был доволен новым начальством, даже восхваления Фэн Синя, который рассказывал о огромной гематоме «идиота» под глазом, которая не сходила несколько дней.        Аналитика, несмотря на штрафы и особое внимание к команде, благодарили всем дружным старым коллективом, даже Ши Уду приехал на такое празднество и увел в сторонку, искренне извиняясь, что так и не поговорил с вышестоящим об увеличении его платы и протянул белый конверт, где находились не только премиальные за переработки, но и штрафы за «излишнюю эмоциональность». Кто-то утверждал, что видел, как Фу Яо плакал за лестницей и кому-то звонил, — слуху не поверили, прекрасно зная холодность в таких аспектах, как и тому, что аналитик не сдержался и обнял бывшее начальство, которое нервировало намного меньше, чем новое.        На первую команду полилось множество шишек, которая тщательно сдерживалась, когда прежнее начальство по некой причине сдерживало накал жалоб, многие полагали, что это было из-за особой связи одного из старших детективов, считая Мингуана обычной подстилкой, а не того, кто пытался взять на себя управление вместе со старичками, когда удар был особенно болезненным. Был момент, когда старшего вызвали на ковер и пытались откровенно унизить, при этом надавить так, чтобы он сам подписал заявление по собственному желанию, но и тут ему не удалось достичь своей цели, — Пэй Мин был не худшим работником, а стоило понять, что его отстранение расслабило «особенного гостя» и сопернический дух между командами, как пришлось вернуть.       Особенный гость имел наглость разваливаться на диване и с интересом наблюдать за тем, как потеет новое начальство, ведь связей и выдержки у наглого писаки хоть отбавляй, а стоило услышать тихую угрозу и показать папочку со всеми документами на его «пижонскую» задницу, как буря на время улеглась, а первая команда получила собственную неприкосновенность в виде поистине сильных игроков. Были попытки пройти ледяную стену Пэй Су с претензией о том, что его наставник, — собственный дядя, но тот показал хорошие результаты на проверке и отлично справлялся с документацией, как и раскрывал дело, была лишь проблема в том, что не особо любил тратить время и периодически пропускал тренировки, больше любя одиночные. Нань Фэна не трогали по разным причинам, одна из них, — родители в министерстве, которые были крайне недовольны ворохом в участке; косвенная, — парень очень дружелюбный, так что мог с интересом настроить команды против них, даже собственные, ведь умудрился найти общий язык и расположить к себе, но тот их тронул первый, стоило услышать обвинения в сторону аналитика и его отстранение.        К сожалению, это лишь временная мера, пока начальство не найдет вескую причину их расформировать, чтобы новые порядки имели крупный вес, а не наводили шумиху в отдельных точках.       — Опоздавшие, даже на минуту, будут оштрафованы в соотношении секунд, — темный взор прошелся по некоторым рядам, что заметно пустел, а стоило услышать, почему именно, лишь закатил глаза. — Оповещение всем пришло в шесть утра, должны были уже приехать с вызова, даже если труп.        Никто не посмел сказать и слово на такое заявление, лишь позаботившись о своей репутации, не стали ничего делать, продолжили наблюдать за молчаливой паузой того, кто вызывал в некоторых уважение, а в ком-то жгучую ненависть. Через пару минут, начиная рассказывать о плане, раскрылась дверь и с громким хлопком о стену вошел «ботаник», который, услышав про штраф, даже бровью не повел, но прошел на первый ряд и крайне развязно сел на положенное место вместе с коллегами по лаборатории.       — Поговорим о распределении новых дел, — улыбаясь, несмотря на откровенные смешки со стороны зеленоглазого, лишь закатил глаза и, накинув очки, вытащил из-под стола несколько коробок, доверху наполненные папками. — Команда два берут дело о пропавших данных из центрального банка с убийством, третья…       Каждый из старших, что были крайне удивлены тем, что вместо одного крупного, давали еще четыре мелких на окраине, брали и уходили на свои места. Новая команда получила пять дел в пригороде, крайне спокойных, а взгляды все были прикованы к той, что умудрились пропустить и даже всех отпустить, при этом сказать «До свидания». Стоило сделать начальству шаг за порог, как его нагоняет Пэй Мин, который явно не понимает, почему такое произошло.       — Что-то случилось, детектив Пэй?        Винный взгляд выражал недовольство, но темному, что-то по жуткому неприятному, было совершенно на это наплевать, как и на доброжелательную улыбку старшего детектива первой команды. Решив, что, если детектив не может сформулировать свои мысли за несколько секунд, то делать ему здесь нечего, поспешил его обойти, но шаг в сторону, как его зеркалит и Мингуан.        — Мы два раза у вас спрашивали о делах, которые вы можете поручить нам, но вы ушли, — снова шаг в сторону и Пэй Мин снова повторяет, а стоило заметить несколько папок в коробке, как прямо перед его носом закрывается картонка. — Насколько известно, пик преступности взлетел, многие только успевают говорить об этом, а первая команда занимается мелкими кражами и перебирает бумаги. Что-то не так?        Замечая крайне задумчивое выражение лица, коробку, что открывается, и выуживание папок, которые тут же передались ему, с неким облегчением открыл их и обнаружил, — ни-че-го. Пустые файлы и крайне довольную улыбку на лице того, кто заставлял медленно выходить из себя.        — Дел нет, ждите вызова.        Детектив лишь улыбается вслед, старается победить другого в лицемерии, но натыкается на очередную преграду, — он не из тех, кто долго терпит. Вот только, если Фу Яо может ему врезать, то это пойдет еще на него, будет выговор и просьба провести воспитательную беседу, но если такое сделает наставник и тот, кто отвечает за команду головой, то будет замена.        — Вы можете не ждать и попросить помощи у своего покровителя, — тихий голос, что явно должен был быть шепотом, разносится по коридору, будто писклявая мелодия будильника, но шаги становятся все дальше. — Уверен, он поможет вам в статистике, своими способами.        Стоило тому, чье имя называть просто противно, скрыться за углом, а пустым папкам оказаться на полу, как в стену прилетает кулак, а винный взор медленно становился темнее.

Сучара.

***

      Бумаги, что несколько часов назад мозолили глаза, медленно раскладываются по папкам, но стоило заметить еще одного, кажется, из убойного отдела, что с улыбкой поставил на стол аналитика коробку доверху наполненными документами, лишь нервно улыбнулся, когда услышал цоканье со стороны пепельноволосого.        — Еще раз говорю, это даже не наша юрисдикция, — тот, кто с завидной частотой владел своими словами, иногда вставлял горячее словечко, а стоило увидеть очередную кипу, как попытался всучить коробку обратно и выставить за двери. — Вам своих аналитиков не хватает, вы решили нашего замучать? Идите к новым подразделениям, там двое свободных и они разбираются в регламенте, зачем к нам таскать это?        Тот, кто до этого с улыбкой тащил коробку, резко посмотрел на аналитика и, ничего не понимая, в коридор, где стояла его коллега уже с двумя коробками, после хмурится и чуть повышает голос, чем крайне обескураживает старшего детектива и того, на кого хотели сложить всю работу.       — Господин Вэнь сказал, что у Вас нет выездных дел и вы занимаетесь бумагами, — яркое непонимание в голосе и коробка, которая была в наглую отдана Мингуану, что готов кого-то придушить. — Ваш аналитик итак на испытательном сроке.       — При всем моем уважении к вам, — чувствуя, что вскипает еще больше, убирает коробку на пол и прислоняется к косяку двери. — Но что за хуйню ты несешь, Бэй?       Темноволосый, что до этого пытался себя вести крайне посредственно, забрал коробки у своего подчиненного и зашел в кабинет, при этом локтем закрывая двери, поставил на еще одну коробку и, опасливо озираясь на камеры, тяжело выдохнул. Медленно закрутив жалюзи, что тут же закрыли весь обзор, не давая проходящим что-то увидеть, мотнул головой.        — Скажу честно и без шуток, — замечая крайне заинтересованный взгляд своего коллеги, который не раз выручал, просто не мог пройти мимо и не предупредить, так что пришлось идти на риски. — Первую команду хотели расформировать, но вы, — крепкие орешки, так что он решил действовать по-другому. Капает вышестоящим о том, что вы под властью мафии и всеми силами пытается добиться вашего увольнения, даже решил пойти на такие ухищрения. Вы просто на подхвате, а листы об увольнении того, кто посмел ударить его, уже давно лежат в столе.       Фу Яо готов медленно сгореть, — от злости или возмущения, еще не определился, — уже встал с места, чтобы сказать пару ласковых всем, кто решил, что такое по «справедливости», был остановлен Нань Фэном, который удержал за руку и снова усадил на свое место.        — Не может уволить, потому что знает, кто пойдет к нему позже и точно приложит несколько раз о стол, — стараясь не замечать уж больно недовольного темного взора, который всеми правдами пытался скрыть правду, мотнул головой и схватился за ручку. — Каждое дело прослеживается и кому-либо запретили отдавать свои, лишь стаскивать сюда старые. Пэй, ты-        Мингуану удается лишь тяжело вздохнуть, кивнуть и принять чужие слова во внимание. Смотреть вслед ушедшему сотруднику, медленно соображать, к чему это должно привести и судорожно искать выходы из предстоящей угрозы, явно не желая принимать поражение так просто.       Стоит только по второму кругу пронестись в голове одному нелицеприятному слову, как по всему офису пронесся звонок, а стоило схватиться за трубку и послать того, кто пытался перехватить линию в пешее эротическое, услышал задушенное дыхание и тихие всхлипы.        — Полицейский участок Туаньхэ, центрального подчинения Пекина, района Дасин, жилого района Сифэн слушает, — по ту сторону раздаются удары и тихий вскрик, что заставляет напрячь слух, и попытаться понять, в каком состоянии находится человек. — Что случилось?        « — Мама… — очередной всхлип, удар чего-то тяжелого и звуки битого стекла. — Мне сказала, что вы поможете. Линг и Я… Не… надо, пож..жалуй....ста, отпустите…».        По ту сторону слышатся мольбы, чье-то чавканье и громкие крики, и в раз все замолкает. Фу Яо, который по отмашке старшего сразу же стал пробивать примерное местонахождение и вывел на громкую связь, отчего-то резко замер и не успел определить точный источник до громких гудков, лишь радиус.        В офисе стоит тишина с пару минут, а стоило Фэн Синю посмотреть на координаты, как тихо фыркнул и вернулся к своему месту, чтобы случайно не накричать на блондина за медлительность, который в свою очередь задумчиво смотрел на экран, даже малость потеряно.        — Это была девочка, совсем юная по голосу, — поворачиваясь и смотря на того, кто так и застыл с трубкой в руках, до сих пор надеялся услышать другой ответ. — Её только что отправили к предкам?        Проходит несколько секунд с вопроса, а стоило услышать снова звонок, как тут же подхватил трубку и, поднеся к уху, будто почувствовал у своей шеи громкое чужое дыхание. Пару взглядов на Яо, что тут же все понял, подсоединение к базе и резкое прерывание контактов, а из динамика ломанных грубый голос, который шептал лишь одно слово.        «— Линг.»       Казалось, что он говорил что-то еще, но настолько тихо и поломано, что вскоре, будто поняв свою тщетность, сбросил звонок и оставил в полном непонимании всю команду, а тот, кто мог ответить хоть на несколько вопросов, был недоступен.       Ближе к обеду приходит анонимный звонок, где некая женщина из глуши слезно молила узнать и наказать «ублюдка», что подвесил за кишки её маленькое «одаренное» дитя на одну из веток дерева перед самым их домом.

***

       Тихая музыка, приятный запах свежеприготовленного кофе и малость сероватая атмосфера, которая погружает в то самое осеннее утро, когда из кровати выбираться совершенно не хотелось. Погружаясь в такие же мысли, в очередной раз поглядывая на двери и на дисплей телефона, где показывало ровно три, надеялся на то, что ему повезет в этот раз.       Посетители менялись один за другим: молодая девушка, что забежала за американо, видно, студентка, пожилая пара, решившая перекусить у витражного окна, наблюдая красивые виды, несколько таких же как и он, что решили далеко не идти и взять кофе за углом. Цифра сменилась на «семь» и ровно в минуту, как это выяснилось от более разговорчивых сотрудников лаборатории, вбегает недовольный «ботаник», который окидывает взглядом детектива и заказывает сладкий раф.       — Будет минутка, господин Ци?        Зеленый взор, крайне подозрительно-любопытный, лишь смотрит на стойку, чуть отводит взгляд влево и на пирожное с виноградом. Фэн Синь все понимает без слов: просит запаковать улыбчивую бариста в картонную коробочку и дожидается, когда тот кивнет и будет ждать чужих слов, при этом уже на бегу попивая кофе.       — Ваши ребята подвесили девочку в глуши?       Ци Жун останавливается, стоило услышать именно это, кивает в сторону угла и спешит в подворотню, допивает залпом кофе, выкидывает стаканчик, толкает детектива к стене, хватается за шею и сжимает, при этом озиряясь в точное место, где должна быть камера, но та, как и обычно, выключена.       — Ты че несешь, дебил?       — Четыре крысы, что успели поймать, со стороны Лазурного фонаря, в «Дворце Блаженства», не стал спрашивать о том, кто я, и потащил за собой, при этом крайне спокойно объяснил некоторые детали, сумасбродный характер и похожие параметры, правда без туфлей и той мишуры, — чувствуя, как хватка на собственной шее ослабевает, а сам «ботаник» лишь тихо ворчит и встает близко. — Му Цин усмехается в редких случаях, так еще и на слова одного человека, который предположил, кто может быть «Лазурный Фонарь» лишь улыбнулся.       — А ты на все его улыбочки реагируешь? — замечая усмешку детектива, понимая, что особо нет причин продолжать отпираться, лишь мотает головой и прижимает пальцы к вискам, медленно массажируя, посматривая на пирожное в руках. — Все на ушах стоят, еще и эта шлюха сбежала с данными, а этот ублюдок помалкивает в тряпочку. Мне разбираться с этим говноедом, что пытается устроить свои порядки, пока другие набивают свои брюха и трахаются, как сучки.        Фэн Синь выдыхает, стоило услышать ту самую лексику, что и в тот вечер, ведь, нужно сказать, до конца не был уверен в своих догадках, хоть и были все признаки на лицо. Проблема лишь в том, что он точно начинает понимать столь странного человека и то, почему был готов скрываться до конца, и, если пойдет все по одному месту, то пойдет против договора, — у него растет сын, а ради него, стоит заметить, тот был готов убить того, кто умудрился дать молочный коктейль Гу Цзы, который не переносит лактозу, что будет с ним, если заикнется о сущности странного лаборанта?       — Это не ты?        — Если вы о деле с картами, то это не то, что не я, но и не другие, — замечая непонимание в глазах детектива, тихо хмыкнул и растянул губы в усмешке. — Все пошло по пизде, когда исчез этот, а многие, под шумок, сбежали и решили основаться на окраинах. Тащи костлявый зад своей подружки к Хуа и узнай больше, мне лишь известно, что по вашему новому делу уже с десяток трупов по окраинам, которые каким-то образом связанны с людьми, которые видят «призраков». Хуйня, как по мне, но вам же нужна следственная связь или как вы это называете, там.       Детектив, что до этого с интересом рассматривал рубашку «ботаника», которая слабо выполняла свои функции и выглядела слишком неуклюже на таком человеке, лишь качнул головой и попытался собраться с мыслями, чтобы спросить интересующий вопрос. Ци Жун, несмотря на свое явное нежелание продолжать диалог, терпеливо ожидал, пока до «идиота дойдет», что читалось по взгляду, но с губ так и не слетело больше ругательств в сторону Фэн Синя.       — Люди… Призраки… Что? — стоило услышать усмешку вновь, более не решаясь переспрашивать, чтобы случайно не быть посланным, сделал шаг вперед и слегка нахмурился. — Кто-то шептал имя «Линг» и еще одно, начинается на «Я». Девочка, которая позвонила, была уверена, что здесь помогут. Это новые жертвы?       — Рассуждай логично, с хера ли я должен тебе все разжевывать? Думай сам.        Безумец лишь зевнул, показывая всем своим видом, что разговор окончен, забрал с собой сладость и спешно покинул подворотню, при этом оставив детектива в размышлениях. Мысли о предстоящих событиях не давали покоя, а тот, хоть явно знает больше, хотя бы потому что поступает нестандартно, заставили сами двигаться по направлению к офису и вытаскивать писателя, который был занят написанием книги, на разговор с глазу на глаз.

***

      День бесконечно долог, а ночь так коротка, что насладиться ей никак нельзя. В ночи обыденные вещи становятся ярче, а мысли до глупого спокойными и несколько меланхолично-влюбленными, что заставляют улыбаться до боли в скулах и представлять то, что никогда не будет реальностью.       Тихая, малость успокаивающая музыка, что-то между классикой и фонком, не тот, что стучит по ушным перепонкам, а более расслабляющий, приятный взору интерьер и сладость на кончике языка, которая заставляет гореть грудную клетку и медленно, будто только с американских горок, терять концентрацию, плыть белым пятнам перед глазами и не замечать абсолютно ничего. Улыбчивый бармен, показывающий представления с шейкерами, резко подбрасывая в воздух или доставая монетку из-за уха впечатлительной особы, привлекал внимание, подливал в бокал что-то голубое и подмигивал.

Глупость.

       Минувший день принес немало смуты в мыслях, а глупая затея, что пришла при взгляде на него, заставляла глупо трепетать внутри, чуть ли не давая заднюю, когда пришло время уходить с работы. Причина, по которой он здесь, по молчаливому согласию заказывал низко градусные, но сладкие, даже экзотические напитки, спрашивал первое время о самочувствие, после взял за компанию что-то покрепче и свалился перед хмелем на колени.        Крутя бокал в руках, наблюдая за яркой жидкостью, что напоминала что-то возвышенное, точно не его, совершенно не то, склоняет голову в бок и замечает темный взор, что внимательно наблюдал за ним вот уже который час. Он был намного ближе, чем обычно, — старался касаться, стоило показаться налитым бокалам, сидел слишком близко, а в последние десять минут просто навалился на барную стойку и на руки положил голову, но не за тем, чтобы проспать очередную нудную лекцию у преподавателя второстепенного предмета, а для лучшего обзора на друга.       — Долго будешь смотреть?       — Ты помнишь, как мы познакомились?       Вздыхая, чувствуя, что все же пропустил тот момент, когда можно было поправить напарника и заставить сесть нормально, лишь закатывает глаза и отворачивает голову, надеясь на то, что тот не уставился на что-то несуразно некрасивое, но в ответ лишь тихий вздох и коленка, что слабо задела бедро, заставляя непонимающе смотреть в ответ.       — Допустим, — стараясь спрятаться, чувствуя некую неловкость, резко поднес бокал к губам и сделал большой глоток. — Ты тогда напился. Мне пришлось тащить тебя домой и случайно знакомиться с родителями. Ах, да, ты же меня еще бесил до усрачки.       Он молчит. До глупого молчит и улыбается, если подумать и не знать его совсем, то влюбленно, снова пытается найти в лице аналитика изъян, хмурится и тихо, чуть охрипше смеётся, даже малость обреченно.       — Это ты меня встретил на студенческой вечеринке, где меня на слабо взяли, а я-то раньше, — выпрямляясь, чувствуя себя малость смущенным, надеясь, что кровь приливает к голове только из-за алкоголя, тяжело вздыхает и прикрывает глаза, будто картинки рокового дня всплывают до сих пор. — Красивый, холодный парень на курсе, что в первую же неделю получил славу «Пубертатной язвы из студсовета», до очарования идеальный в своих убеждениях и работе. Мне стало интересно: « Кого все так боятся, что только при имени ворочают лица?» или, нет, не так, «Так ли этот парень идеален, как кажется на первый взгляд?».        Яо молчит и понимает, что он такой не единственный, — в студенчестве многие пытались набиться к нему в друзья, но, натыкаясь на стену язвительной холодности, сворачивали свои планы и, оскорбленные, начинали распускать не лучшие слухи, которые, на удивление, вскоре сами исчезли, когда появился глуповатый парень в поле зрения, что ходил хвостиком и пытался касаться, понимать и каким-то образом быть рядом. Этот парень сейчас сидит рядом и говорит глупости, но послушать о себе любимом, малость потешить свое эго, все же хочется, тем более, что такие темы тот особо не задевал, даже в пьяном состоянии.       — В тот вечер, кажется, была тренировка по баскетболу и меня что-то попросили отнести в кабинет студсовета, — слова были тихими, а рука сама потянулась к шее, малость потирая, будто даже волнуется, как это обычно и бывает. — Ты спал за партой в бумагах и кашлял, а я, ну, не смог пройти мимо и решил перетащить твою тушу на диван и малость засмотрелся. Я тогда подумал, что несмотря на весь идеальный образ студента, ты выглядел безумно одиноко. Это не жалость, просто… Мне захотелось узнать, каким ты бываешь. Быть рядом.        Поворачиваясь к пепельноволосому, что малость притих, не смог снова сдержать руки и, уложив подбородок на плечо аналитику, полностью поворачиваясь на него, явно хотел обнять, но лишь малость глупо усмехнулся и нервно посмеялся. Взгляд аналитика суров, ошарашен и полностью отстранен, а рука уже тянулась столкнуть наглеца со своего плеча, но вместо этого была забрана в плен чужих пальцев, что, раскрыв ладонь, пытался что-то рассмотреть интересное, а не только мозоли и малость кривые, как искренне считал Яо, бледные пальцы.       — Это глупо, но каждый раз, когда видел тебя одного или слышал глупые слухи, хотел помочь и быть ближе, — радуясь, что аналитик больше не пытается вырвать руку, медленно, будто проверяет размер чужой ладони, опускает на свою и переплетает пальцы. — Ты вызываешь во мне нежность, желание защищать и обнимать. Мне хочется на тебя смотреть всегда, видеть твою улыбку, что адресована не только этому писаке, но и мне, касаться и не видеть, что тебе это противно. Я лю-       — Ты пьян.        Нань Фэн кивает, до глупого медленно отлипает от плеча, но продолжает сверлить взглядом напарника, который малость покраснел, явно от алкоголя, что тот стал пить на протяжении его монолога все время. Мотая головой и забирая напиток, встречаясь с явным непониманием, касается тыльной стороной ладони чужой щеки и понимает, — горячий. Заглядывает в глаза, старается заметить ореховую радужку, но замечает лишь темноту, улыбается и зовет бармена, расплачивается и неспешно встает, помогая и напарнику.        — Нам обоим хватит, — чувствуя, как непьющего начинает покачивать, берет за плечо и неспешно ведет к дверям, при этом так, чтобы не снести стулья у столиков и не запнуться за порог. — Осторожнее.       Яо молчит, даже когда выходят на улицу и завершение вечера неумолимо приближалось, но стоило руке пропасть с плеча, а чужому теплу исчезнуть, как сам делает шаг вперед и наваливается на плечо парня, который теперь, с тяжелым вздохом, повернул к себе и заставил уткнуться в грудь, до глупости мягко поглаживая по спине и дыша в макушку.       — Мне нравится одна группа, многие бы назвали ее девичьей, — чувствуя убаюкивающее тепло, алкоголь вперемешку со сладким, несколько терпким запахом, точно не сигарет, лишь прикрыл глаза. — Господин Му случайно об этом узнал и предложил билеты на их концерт. Глупо было бы отказываться, тем более от такого подарка судьбы.        Фэн счастлив, до наивного чувствует себя хорошо, малость улыбается и медленно переходит, поднимается вверх, осторожно зарываясь в белоснежные пряди и чувствуя мягкость, опускается щекой на макушку парня и прикрывает глаза. Он уверен, что это точно алкоголь ударил в голову, а не его маленькая прихоть по отношении к «колючке».       — Мне показалось, что тебя это волнует, потому и сказал.       — Меня волнуешь ты.        Три слова, совершенно не такие, что обычно говорят другие, признаваясь в нежных чувствах, звучат намного лучше, нежнее и мягко, заставляя почувствовать внутри наливающийся огонь, сделать еще один шаг и прижаться вплотную. Поддавшись алкоголю и моменту, надеясь, что никто из них это не вспомнит, впервой за долгие годы существования дает слабину и до глупого пару раз шмыгнул, перед тем, как начать пачкать чужую куртку своими слезами. Его не отвлекали, лишь малость начали покачиваться на ветру, поглаживая по макушке и даже, кажется, что-то шепча на ухо.

В ту ночь пошел снег, долгожданный для всей столицы, что растаял на утро вместе с воспоминаниями о том, где было место чему-то хорошему и настоящему.

***

Война длиной в вечность.

       В их истории не было места красоте бездонных нежных чувств, прекрасным сладостным ночам или же духовому единению, которое обычно получают люди, что находят близких по звучанию других. Чувства, далекие от глупости, отделенные от холодного разума, которые вновь толкали на посиделки в давно напрягающей тишине один на один, поглядывать в свои чашки и с опаской делать маленькие глотки, боясь, что кто-то из них исполнил давнюю угрозу и все же подольет яду, но его хватало и в словах, бесхитростных речах, а каждый жест, мимолетное подергивание губ, заставлял кривиться от собственного желания продолжить постановку крайне смазливой пьесы.        Тишина больше не напрягает, как и чужое присутствие, вынужденная мера заставляет вновь смотреть на проблему двух миров, которые давно поделены на красное и белое, что не имеет никакого смысла, терпеливо ждать, что его выслушают и доставят посильную помощь, но была огромная проблема, — настроение, желания мужчины напротив, столь же лихорадочно-изменчивы, как и его собственные.

«Идеальная пара»

      Странно это слышать от детектива, что за рассказ сути их взаимоотношений, явно не пытался задеть, заставил чувствовать себя ужасно холодно, вздрагивать всем телом и молчаливо принять тот факт, — это чистая правда.        Он, — молод, глуп, хочет развлечений, успокоительных таблеток для души и чего-то нового, готов играть и проиграть, встречает на своем пути его. Этот человек, точно нет, мог дать все и больше, — хорошие ночи, фееричные порошки, зрелища и неподдельный страх. Трава заканчивалась всегда быстро, тело просило пощады, а в проблесках разума кружилась мысль о том, что он делает что-то не то. Он должен быть не здесь, а вместе с дочерью и матерью, смотреть на то, как она начинает разговаривать, ходить, играть и дарить безудержную любовь, которой точно обладал где-то далеко в своей душе, но отдавался полностью в грязных уголках с громкими стонами и до омерзения пустой головой.        Строчки приходили под седативными, а понимание того, что все его руки исколоты по собственной ошибке, слабости перед высоким чувством, толкали убивать в себе самое прекрасное, — понимание бескорыстной дружбы, красоты наступающего утра, теплоты рук, человеческого счастья и все по списку, который был сожжен вместе с женским именем рядом, а его напоминание, что было до отвращения противно, бегало по дому и пыталось достучаться.       Состояние длиной в несколько лет тянулось в десятки, а тот, кто клялся в любви, только поощрял попытки забыться таким образом, убивал «Во имя любви» и помог раскрыть многие таланты, без которых, возможно, мир бы никогда не знал того Му Цина, который есть сейчас, но это и напрягает, заставляет скалиться и помнить.       — Что привело тебя сюда? — чужой тон, что ранее, при всех, казался чуть ли не ангельским, наедине звучал ужасающе-удушливо. — Есть, что сказать, — говори, нет, — дверь знаешь где.        Кому-то искренне кажется, что тот, кто умудряется приходить и выливать дорогой чай на ковер, имеет запасную жизнь и не понимает, с кем говорит, как и где. Ему здесь желают смерти, мечтают открутить голову и повесить как трофей, а он усмехается и ставит свои условия, которые, будто по велению фортуны, принимают все, почти без вопросов, с полным пониманием.       Алый взор прекрасно видит, что рука дрожит, а натянутая усмешка прекрасна, как и все тело писателя, улыбается и принимает условия писателя ради веселья, посмотреть, когда он от страха потеряет свою выдержку и смотрит прямо, без упрека, с неким пониманием, все время встреч.       — У тебя удивительно хороший голосок, а как угрожает, — замечая некую нервозность, вновь отпивая из своей чашки, точно яду, заставляет смотреть в поставленный перед собой напиток. — Не говори, что боишься, так абсолютно неинтересно, как и выдавливать каждое слово из твоего ядовитого рта.

Боится ли?

      — Быть главой Четырех бедствий и контролировать все темные делишки столицы Китая, — трудоемкая работа, которая заставляет не только пачкать руки в гнили, но и бумагах, — взгляд метнулся на бумаги, коих на столе было много, и, если подойти ближе и заглянуть, то можно лишиться жизни на месте, даже ему. — Мое молчание, — твое благословение.

Бояться только прошлого, а алый цвет, — его яркое напоминание.

       Писателю кивают, будто благодарят за учтивость, прекращают писать и убирают ручку на свое законное место, кивают в сторону кресел и сам медленно поднимается. Цепляясь взглядом за красный халат, явно дорогостоящей ткани из другой страны, несколько заспанный вид и замедленность движений, то можно понять, что его не особо сейчас интересовали посещения, а чувство, что хозяин обители только встал, заставило молчаливо сесть с кружкой и наблюдать. Его личный кошмар разваливается в кресле, зевает в ладонь и несколько задумчиво смотрит на кружку в руках, пока не делает первый глоток и не расслабляется, — пожалуй, именно сейчас, он выглядел как обычный человек. Самую малость привлекательно, когда солнечный свет падал на взъерошенный темные короткие пряди и по-человечески притягательным с мягким вишневым взором.

Одно радует, — вкус в мужчинах есть.

       — Давай, пока я не подумал, что ты вежливый и принципиальный человек, — прикрывая глаза, надеясь, что эта наглая ложь кончится скорее, чем он скажет ему « Проваливай», уперся локтем о подлокотник кресла и стал медленно покручивать у виска. — Ты меня разочаруешь и скажешь, что нужно. Дел и без того много.        — Раньше бы послал, — очаровательно улыбнувшись, зная, что эффект будет с точностью противоположный, тяжело выдохнул на такие речи. — Стареешь. Может, давление померить?        — На себе научился?       Му Цин заметно расслабляется, слегка откидывается на спинку кресла и перекидывает ногу на ногу, столь же лениво разглядывает хозяина обители, как и его в ответ, качает головой и улыбается с присущим только ему сарказмом. Пожалуй, если бы писателя или Градоначальника Хуа спросили, почему они не предпринимают попыток друг друга придушить, то смельчаку бы прилетела пуля или язвительный комментарий в лоб и тихие слова о том, что нет лучшего оппонента в игре «Уничтожь противника желчью за пять минут», кроме их двоих.       — Поговорим о том, кто подослал Вэнь Чан и есть ли у этого ублюдка слабые стороны.        Мужчина напротив молчит, задумчиво всматривается в бледное лицо напротив и застывает в своих движениях. Молчит несколько секунд, тяжело вздыхает и делает парочку глубоких глотков, при этом также буравя взглядом находящегося рядом писателя, что уж больно резок в своих выражениях к тому, кто успел попить крови у многих, — должен быть убийственен, сразу придушить своими руками занозу в заднице.       — Вэнь Чан, 56 лет, политик и бывший военный, так что ненавидит, когда используют уловки или идут против старших, не женат, родственников нет, — усмехаясь, явно понимая, что писатель успел натворить дел, не смог сдержать улыбки. — Я бы посмотрел, как он твоему новому хобби отламывает руки, но эта сука коснулась Ши и обвиняет в сговоре с нами на всю политическую арену. Врагов много, но надавить не на что. Чист, сученыш, как ты.        Последняя фраза давала надежду, хоть и в столь плохом сравнении, что избавиться от такого человека получится, хоть и почти невозможно. Писателя не раз пытались подставить в своем кругу, что уже говорить про прошлые долги, но тюрьмы избегал тщательно, распланировано, хоть в деле написано то, за что можно упрячь на десятки лет за решетку, будь это даже с десяток лет назад. Проблема в том, что надавить на человека, который предан своему делу и глубоко одинок, — задача непосильная, так что его и терпят два мира уже несколько месяцев с ухода Ши Уду, который вынужденно лечит связки и пытается иметь вес в этом мире.        — Военный, говоришь, — расплываясь в улыбке, чувствуя, что скоро будет веселье, одним блеском в глазах обещает посильно помочь, а зная, какой именно писатель человек, то можно понять, что без психологических атак и угроз не обойдётся. — Видимо, не только Ши прикрывали, раз уже, нарушив несколько сотен раз устав, его не поперли с работы. Это не Вы, — принципиален, но и не из департамента, — в способностях сомневаются, так еще и успел нажить себе врагов в виде судебных и здравоохранения. Кто за него?       Такой тип людей называют «живущий на войне», но явно мягче с тех дней, вот только противный до сих пор. Вэнь, каким бы идеальным ни был, выдвигал слишком много, как посчитали вышестоящие, нелепых поправок в законодательство, заработал себе славу «сумасшедшего военного». По информации, которой удалось накопать из желтых строк, был на грани увольнения, но с полугода назад, будто обзаведясь прекрасными связями, поставил своих людей в северные полицейские участки, которые могли посоревноваться с центральным, навел «порядок» и раскрываемость взлетела, пока у лучшего падал рейтинг и, в конце, опустился до плинтуса после перестрелки, крыс и самоубийства.       — Я, надеюсь, что мне не одному пришло в голову, что вина тому те дела с легковоспламеняющимися телами-картами звездного неба? — замечая кивок, чувствуя, что все же не потерял хватку, потянулся к шее и с хрустом повернул в сторону. — Никто открыто ему в симпатии не признается, но вот одна особа, что появилась там с год назад, меня заинтересовала своим пурпурным отливом глаз. Они отлично общаются с Вэнь Чан, и есть вероятность, что она и контролирует его передвижения.        Непонимающе поднимая бровь, чуть подавшись вперед, к тому, что столь долго и так тщательно молчал об этом, всем своим видом говорил о том, что не знал о таких изменениях. Ни один политик, известная личность, влияющая на страну, не может так просто зайти на свое место и объявить себя своей частью без проверок общественности, — её лицо должно мелькать на всех «светских вечерах», в интернете и желтой прессе, где перемалывают косточки всем и каждому, а тут молчание.       — Ах, значит, и тебе она на глаза не попадалась? — улыбка демона становилась до ужаса недоверчивой, а во взгляде можно было заметить глубокую задумчивость, если бы не это, то он точно позабавился бы с такого выражения лица писателя. — Никто не знает её имени, но все утверждают, что у нее колдовской взгляд, необычный, напоминающий неоновый пурпур. Давно такого не было, чтобы никто не знал решения проблемы, хотя, она всегда разрешается пулей в лоб, так, Му Цин?       Замечая любопытный алый цвет, лишь на секунду думает о том, что же ждет тех, кто решил перейти дорогу такому человеку, но, если подумать, то смерть, — это освобождение от всех мучений, которые только может придумать Собиратель Цветов под Кровавым Дождем в своем самом лучшем настроении, что уж говорить о паршивом, когда все из рук уходило, как данные, так и любимый.       — Одна птичка с острыми зубами мне нашептала плохие новости, — оба знают о ком речь, но, лучше называть его птичкой, чем по имени, ибо может прийти и потребовать расправы над тем, кто так долго игрался на его территориях. — Пока север процветает, юг загибается под натиском убийств. Что на это скажешь?        Хуа вглядывается, кивает и забирает то, что некогда сам пустил в ход, медленно, точно издеваясь, снова хрустит шеей, теперь уже присоединяя плечи и очень нагло намекнул на маленькую помощь руками, но был послан взглядом далеко и надолго, — вот же зараза.       — Произошла утечка информации, а вместе с ней и те, кто должен быть там, так скажем, утечка кадров, крайне опасных. Информация о них удалена со всех баз данных, учетные книги сожжены, а лица стерты из памяти тех, кто виделся с ними, — чувствуя на себе крайне раздраженный взор, прекрасно понимая, что такое недопустимо в его роли, лишь закатил глаза и махнул рукой. — Более десятка трупов были вынесены с юга. Разный возраст, пол, расовая принадлежность, но, по словам знакомых, они общались с потусторонним миром. Умирали и те, кто молчал о своем даре, возможно, лишь раз, что-то такое упоминали в своих интересах. Не уверен, что такой человек был в утерянных списках.       — Не думал, что к утечке приложил руку Се Лянь?       Му Цин уверен, что на протяжении всего диалога мужчина напротив пребывал в прекрасном настроении, но теперь, будто за окном стало темнее, а вишневый взор стал сверкать убийственной пьянеющей нотой, неспешно встал и, сгущаясь тучей, пересек ничтожное расстояние и, вцепившись в подлокотники кресла, с силой заставляя сжиматься писателя, наклонился чуть ниже, так, что мог доставать своим дыханием бледной кожи щеки.       — Се Лянь не святой, но на такое бы не пошел.       — Он тобой пользуется, а ты веришь каждому слову, как идиот.       Гостю всегда было что сказать насчет таких отношений, но что-то останавливало каждый раз, — они не друзья, разберутся сами, его не касается. Наблюдая за этой парой, крайне похожей, но отвергающей действительность, казались подходящими друг к другу, — никто бы так не смог ужиться с этим безумством так долго, как Се Лянь, никто не смог столько терпеть змею на груди, что качает не только деньги и связи со своей безопасностью, но и бесконечную любовь, как Хуа Чэн. Любовь прошла, оставляя место одержимости, бабочка улетела из лап лиса, бесится от бессилия и гробит то, над чем работал так долго.

Вот вам и «создали любовь».

       — Он вернется.       — Тем же способом, что ты его и привязал к себе? — усмехаясь в лицо, зная, что за такое могут и отрезать язык, смотрел страху в глаза и тонко говорил о том, какое он дерьмо. — На лжи любви не построишь, тем более, когда тебя боятся.        Чувствуя, как медленно сгорает изнутри, то, как в одну секунду прилетает звонкая пощечина, заставляет резко наклонить лицо в сторону и с силой хвататься за длинные пряди, чуть ли не рвя темные нити, сжимает у корня и тянет вниз, как много лет назад, смотрит окровавленным взглядом на то, как из потрескавшихся в нескольких местах губ кровоточит, и на то, как все же по наглому спрятан испуганный взгляд.        — Судить, сученыш, вздумал? — взгляд становится усмехающимся, а стоило пропустить волосы через пальцы, давя сильнее, стараясь вывести из себя писателя, сладко шепчет на ухо. — Расскажи дочери, кто виноват в том, что она лишилась матери.        Писатель, что раннее усмехался, в раз темнеет, а кровь с губ, что некогда пыталась быть слизана языком, остается без внимания. Бледная рука сама тянется к чужой шее, резко захватывает и прижимает к собственному лбу, тянет назад и бьет коленом в пах, что тут же ловят и перекидывают к себе на бедро. Мгновение, и они меняются местами, но, теперь же, пойманное колено было между бедер Хуа, с силой надавливая на пах, а руки угрожающе схватились за плечи и пытались раскроить кожу, снять её с мясом, сделать больно и заставить сожалеть о своих словах.        — Прикрой рот, пока лично вместе с языком не вырвал, — чувствуя, как кровь вскипает в венах, а внутри все до ужаса холодеет, старается прийти в себя, но ответ долгий, настолько, что можно было уже схватить ручку и парочку раз проткнуть шею Хуа. — Сравнивать, — не твой конек, как и думать, раз решил припомнить. Мы, — разные. Ты — одержимый псих. Я — идиот, который поступает по совести, выключая все чувства перед законом.       Чувствуя, как желание убить этого психа начало выходить на новый уровень, делая то, что заставит умирать каждый раз, при воспоминаниях об этом, тянется к чужим губам и с силой проталкивает язык. Грубо сминая губы, давая попробовать вкус собственной крови вперемешку с чем-то очень сладким, сводящим зубы до скрежета, медленно поднимаясь рукой к затылку, сжимая темные пряди, упрямо держит зрительный контакт и кусал чужие, от которых несло сигаретами и отвратительно крепким чаем, старался залезть в самую душу, выплеснуть то, что не сможет передать словами или криками, слезами или чем-то еще, цепляется ногтями в кожу и слышит тихое шиканье в поцелуй, чувствуя маленькую победу вперемешку с алой жидкостью.        Нервы обнажены, как накаленные провода, заставляют чувствовать что-то большее, чем простую неприязнь, разворачиваются в разряды ярой ненависти и кусают, стараясь отрезвить и помочь понять, что в щиток лучше не лезть, — убьет. Ему хотелось его убить, каждой клеточкой тела, избить до потери сознания, и на живую вырезать кожу, заставлять смотреть и чувствовать несравненное удовольствие. Желания невыполнимы, а там, где появляется ярость, медленно, но верно приходит смирение и уходят спасательные остатки кислорода, заставляя до покраснения, до непонятливой дрожи в теле, со слишком громким и изрядно грязно-пошлым звуком отстраняться друг от друга, тяжело дышать в искусанные губы и смотреть.       — Ты бесподобен, — тяжело выдыхая и откидываясь на спинку кресла, убирая руки из волос и вытирая губы от крови вперемешку со слюной, давит улыбку и вскидывает подбородок вверх. — Врешь всем, но себе так и не смог. Всегда поражаюсь твоему лицемерию, — кричишь, что чувства бесполезны, а так трепетно относишься к той, что заставил страдать и сбежать от тебя в другую страну. Видимо, ей очень противно даже ходить на этой территории с таким выродком-муженьком.        Му Цин не виноват в том, что его спровоцировали, как и то, что вцепился в чужую голову и искренне пытался пробить ею стол, получил еще несколько синяков на теле, при этом не забывая давить на оппонента морально и рвать на нем одежду, что так уродливо свисала тряпьем вниз, стоило охране его вывести, перед этим, не забыв по сумасшедшему улыбнуться и показать средний палец.        Оказываться на коленях на мокром асфальте, снова глотая собственную кровь, стараясь всеми силами остановить алую жидкость, что текла из разбитого носа, лишь пытался привести в порядок мысли, стараясь не думать о том, что будет дальше и как много они потеряли. Неспешно встав, посмотрев назад, где, предположительно, должно находится окно «долбаеба», увидев смутную тень, что точно махнула рукой, в ответ показал средний палец и неловко пошел к машине следователя, который выглядел крайне удивленным таким состоянием.       — Я набил ему рожу.       Победно улыбаясь, чувствуя на себе не очень хорошие взгляды и явно предвещая слова о том, что ему нужно в больницу, точно психиатрическую, лишь закатил глаза и стал рыться в бардачке в поисках аптечки.       — Хорошо, вы, два психа, что-то не поделили, — замечая, что на идеальном пальто, которое на выходе было идеальном белым, но теперь, все края рукава были заляпаны кровью, мотнул головой. — Я рад за тебя, молодец, живой, но что с информацией? Тебя не захотят убить, случаем?       Скрученная вата в носу, а большое количество перекиси выливается на рукава, вспениваются и медленно становятся розоватыми, ватные диски стирают последствия «раздражения», а сам писатель медленно становится тем, кем и являлся, хотя бы серый взор не темнел победным огнем.        — Зачем ему убивать меня? — искренне непонимающе хлопая глазами, чуть приподнимаясь и заглядывая в зеркальце, замечая, что разрывы на губах еще можно спрятать, но вот алеющий след на левой щеке вряд ли, тяжело вздыхает. — Мы просто говорили и выплескивали накопившийся гнев. Правда, в этот раз сумел все же выбесить сильнее, будет сигарета?        Фэн Синь не хочет прокуренный салон, но, замечая, что писателя это не особо остановило, тем более, когда зажигалка уже в руках, с удивлением отмечал, что тот курит, как порнозвезда после долгих удовлетворительных съемок, старался не смотреть на то, как приканчивают вторую сигарету из его пачки и открывают окно шире, несмотря на холод, который становится ближе с каждым днем.        — Господи, Му Цин, вот что в твоей голове, а?       — Ох, нет, сладенький мой, разгадывай эту загадку сам, — чувствуя, что эта строчка из слюнявого романа малолетней девочки, тяжело выдыхает дым и старается, искренне пытается не быть еще хуже, чем есть на деле. — Я уже чет заебался.       Детектив, как бы сильно ни был слеп, видел эту «заебаность», — агрессия и безумие, что отдавались даже ему, заставляли слегка давить на газ на парковке, даже недобро посмотреть на место, где уже оба получили свою порцию «дерьма», а теперь все слова, действия, даже положение было вынужденно-расслабленным, а на лице нет и следа того обычного писателя, что только и мог скалиться, угрожать и спорить.       Прищуриваясь, останавливаясь на очередном светофоре, подумав о том, что он слишком стал чувствителен к перемене настроений писателя, лишь тяжело выдохнул и не стал более трогать, лишь наблюдать за тем, как на четвертой сигарете тишина сменяется на маты, а пачка летит в бардачок.       — Не видел, чтобы ты курил.        — Бросил с десяток лет назад, когда смирился, — прикрывая глаза, стараясь не смотреть на руки, лишь мотнул головой. — Видимо, не смирился.        Потянувшись к телефону, точно зная, что увидит, видит новое сообщение от абонента «Цветочная шлюха», открывает смутный файл, где уже пару строчек написано про «вынесенные» трупы, место, где предположительно нашли новую жертву, что звонила им, не смог сдержать и не написать, что тот «Уебок» и показывает фотографию.       — Мы едем в деревню Чжундун, — замечая не самый радужный взгляд полицейского, лишь выключает телефон и кладет его в портфель, подальше от рук, чтобы не прочитать ответ и не попросить вернуться для повтора. — Надеюсь, ты в восторге от мыслей об отпуске на море. И пускай этот вояка что-то спизданет против.        Шатен уже искренне пытается не следить за ходом мыслей писателя, ведь те, откровенно говоря, были взбудораженными, а разговаривать с таким Му Цином означало одно, — кто-то напорется под горячую руку, неподготовленный человек, тот же Вэнь Чан, будет точно плакать, если его лицом пройдутся по всем стенам участка.

***

      Первое понимание после тяжело пробуждения сознания пришло через несколько секунд, когда кусачий холод заполз под одеяло и пытался, если не поднять, то заставить голову соображать лучше, но в ответ получил тяжелый стон. Попытки поднять глаза стали провальными, но не поднять тело, которое было сахарной ватой под теплым одеялом, ровно до того момента, когда его не оказалось на нем, а боль в спине не прошибла шейные позвонки и не заставила скрючиться.        — …       В голове плясали пони с радужной гривой, а облачка, что так уступчиво появились на картинке, заставляли мычать и держаться за голову. Во рту привкус помоев, пока в памяти отпечатывается приход домой и крайне резвый выброс содержимого желудка из организма в сантехнику, пятиминутный сон на белом кафеле и с болью слезящиеся глаза. Руки, что пару минут назад были готовы сдержать весь мир, не могли удержать собственного веса, а темный взгляд с горем пополам явился на этот свет столь же неожиданного, как и солнце в зимнюю пору, которое готово заставить его умолять не ослепнуть.       — Братец, проснись, будильник звонил уже несколько раз.       Не сразу понимая, где находится и зачем в этом мире, наконец-то фокусируется на белом пятне и замечает белоснежную макушку, что, слегка склонив голову в бок, пыталась дозваться до него и даже тыкала своими маленькими пальчиками в щеку, лишь бы провести в чувства.       — Линг, умоляю тебя, скажи, что сейчас не девять.       — Сейчас не девять.       Чувствуя себя крайне паршиво, приподнимаясь на локте и замечая на тумбочке будильник, который показывал десять, прикрыл глаза и проклял всех богов на своем языке. Пересилив себя и встав с кровати, чувствуя, что его ведет, посмотрел на маленькое чудо в красивой белоснежной пижаме и немного умилился, после потемнел, вспоминая, кто именно держал его волосы, когда выблевывал из себя всю голубую дрянь.        — Ты не в школе, — снова посмотрев на время, неспешно идя на кухню, стараясь найти хоть один чистый стакан, плюет на это и пьет из-под крана, смотрит на ту, что все это время тихо за ним шла, непонимающе склонил голову, при этом вытирая ребром ладони губы. — Тебя, вроде как, должна была отвести няня. Что-то не так?        Девочка лишь улыбается, совсем немного, краями губ, будто подсмотрела у кого-то, нахмурилась и, взяв кухонную табуретку, спешно приподняла и поднесла к гарнитуру, что был слегка выше нее. Яо только сейчас видит, что на плите убежала каша, судя по запаху, овсяная, что тут же выключается маленькой рукой, хватается за край стола и пытается залезть коленками на столик, при этом не упасть, сместив центр тяжести ближе к середине стула, на что парню остается только наблюдать за самостоятельностью сестренки и, в случае опасности, подловить. Молчал, стоило той достать таблетки из аптечки на верхней первой полке, цыкнуть и тихо прошептать «Зачем так далеко?», требовательно показать на руку и заставить ее вытянуть, при этом раскрыть ладонь. Не долго мучаясь, мастерскими движениями выдавливая из своих «домиков» белоснежные оболочки, заставляя выпить их вместе с водой, кивнул и поспешил не гневить маленькую хозяйку, что не прогадала и дала обезболивающие.       — Вчера меня попросили больше не появляться в школе, а тебя ждут забрать документы уже неделю, — мотая головой, помешивая на стуле кашу, при этом держа крышку на весу, взяла немного на ложку и подула, посмотрев на брата, что был крайне удивлен таким. — Они говорят, что я странная, а меня лишь попросили передать послания этим детям, слишком…взрослая? У меня отлично с математикой, мне просто скучно будет с ними.        Протянув ложку, замечая, что тот не сразу пробует, снова дует, а после тянет и уже хмурится, когда все же берут в рот и кивают, при этом забирая её из рук, и несут в мойку, заставляя взять еще одну и фыркнуть на такое.       — Третья школа за четыре месяца, — замечая виноватый взгляд, мотает головой и подходит ближе, резко подхватывает крышку и убирает с плиты кастрюлю, дает руку и помогает спуститься. — Давай поищем что-нибудь еще, ладно?        — Может, домашнее обучение?       Яо, как бы не хотел это говорить, не желал слышать таких слов от семилетней девочки, что с таким серьезным видом хмурилась и пыталась на кого-то походить, но вот что странно, — родители, даже в самые плохие моменты, не были до ужаса серьезными, много шутили и пытались поддерживать оптимизм в детях, а значит, остается только один пример для подражания.       — Ты уверена, что это именно то, чего ты хочешь? — хмурясь, чувствуя себя донельзя взрослым, даже старым, в присутствии такой дамы, не смог сдержать тяжелого вздоха. — Возможно не сейчас, но потом, у тебя появится желание в общении со сверстниками. И может лучше они, чем… — поджимая губы и прикрывая глаза, надеялся не услышать этого. — Ты поняла, о чем я.        — Папа и мама рассказывали, что ты тоже в детстве не особо любил проводить время с детьми, лишь с книгами, да и друзей, даже спустя столько лет, не появилось, — бледноликая сделала шаг вперед и взяла за руку, будто стараясь поддержать. — Не вижу плохого в том, чтобы общаться с разными людьми, разных эпох. Вот на втором этаже жил писатель, который повесился из-за невзаимной иностранной любви, на четвертом бегают близнецы и играют в прятки, а к нам иногда захаживает важный человек и рассказывает мне сказки, говорит, что в детстве ты был таким же. Они меня и читать научили, а считать просто, тот важный господин, сказал: «Как орешки раскусывать».       Улыбка на лице сестры обезоруживает, заставляет вставать на колени и цепляться в плечи, но, не чтобы встряхнуть, как это было раньше, а слегка сжать, понять, что он общается не с призраком, а настоящим человеком. Рассказы сводили медленно с ума, просили читать книги, проводить время вместе, как советовал психиатр, и не оставлять одну надолго, но он не мог, не может, — не сейчас.        — Линг, послушай меня внимательно, — заглядывая в серые глаза, чувствуя, как что-то внутри скребется, мотает головой. — Ты умница. Ведешь себя очень по взрослому, но, может, не нужно так быстро взрослеть?        — Ты был таким же.       — Хочешь быть похожей на меня? — не понимая, к чему это, укладывая ладонь на макушку, замечает мотание. — Что тогда?       — Ты отказался их видеть, — по спине проходится холодок, стоило услышать такие слова, даже показалось, что в комнате они не одни. — Они не обижаются, говорят: «Лучше быть нормальным, чем таким. Родители не понимают». Родители теперь понимают. Они рядом. Ты их видишь?       Холод пронизывает до костей, а стоило увидеть, куда показывает маленький пальчик, старается не смотреть туда, лишь мотает головой и поглаживает по макушке, при этом встав и поспешив приготовить все к завтраку. Он прекрасно видит, что его маленькая сестренка смотрит куда-то, мотает головой и будто шепчет «Отказался», а после, будто ни в чем не бывало, помогает с укладыванием ложек на стол и тарелками.        Завтрак в полной тишине, которая стала за два года привычной, сборы на работу и тихий разговор до того момента, пока они дожидаются няню, что появляется ближе одиннадцати, при этом сильно извиняясь за опоздание, — пробки.        — Точно уверена, что домашнее обучение?        — Да.       Фу Яо больше не спорит со своей маленькой старшей сестрой, целует в макушку, просит сделать парочку предметов, на что получает улыбку женщины и слова о том, что она прекрасно справляется с домашней работой и очаровательно-выразительно читает по ролям вместе с ней, лишь иногда, когда не понимает слова, смотрит в сторону, будто ждет объяснение, но когда она приступает к нему, то отвечает «Знаю».

«Очаровательно умная девочка, но грубоватая.»

***

       Разглядывая на карте места достопримечательности южных районов, все больше понимая, почему правительство не решилось что-то делать там, с интересом разглядывал природные пейзажи и глубокие, столь холодные, как и взгляд нового начальства на их «командировочное дело» ждал, пока огласят результаты.        Пэй Мин заходит в кабинет через несколько часов возни с документами, показывая на четыре строчки, которые точно должны быть заполнены, осматривает тех, кто точно будут участвовать в этом деле и сразу же записывает своего напарника и писюрчика, после, слегка придирчиво, место, где сидел аналитик, что выглядел малость потрепанным, племянника и того, кто, кажется, горел желанием только подойти к блондину и спросить о самочувствии, а не работать над делом.        — Двое остаются, то есть, один со мной, еще двое едут к морю по делу, — придирчиво осматривая троих, чувствуя, что тут и думать не нужно, уже записывает Нань Фэна и попутно говорит. — Фу Яо со мной, Пэй Су и Нань Фэн поедут. Вопросы?       Останавливаясь в написании, замечая руку аналитика, которая, по сути, не должна быть поднята, снимает очки и внедряется взглядом в того, кто рушит все планы и пытается понять, что именно его сейчас спросят или же попросят, — как знать.       — Это не будет устраивать нам истерики?        Усмехаясь, разделяя чувства аналитика, прекрасно понимая, что житья им здесь спокойного не будет, тем более, когда дело все же нашлось, причем такое крупное, не мог не улыбаться, — они обыграли этого старика, хоть и таким случайным образом. Документ с заявкой откладывается в еще одну папку, так и недописанным четвертым именем, подмечая себе, что сделает это позже, лишь уселся в кресле и медленно развернулся к окну.       — Не должно.        Маломальская проблема была решена, но то, что творилось на доске с помощью рук напарника и писателя, который то и дело поправлял, при этом комментируя криворукость рук Фэн Синя тем, что все ушло в мышцы, а не мозги, надеялся на то, что они не подерутся или не дадут повода для новых сплетен. Пакет со льдом медленно таял около щеки писателя, что так мастерски старался скрыть видимые следы произошедшего в Доме Блаженства, но получилось откровенно слабо.        — Подкрепим информацию: нам дозвонилась жертва с окраины, что после смерти назвала два имени «Линг» и «Я», второе, возможно, и не имя. С окраины приходят сообщение о том, что теряются люди разного возраста, пола, расы и религии, а единственное, что их связывает, — это общение с иным миром, — проговаривая последние слова тише, чувствуя, что это не только в голове, но и вслух настоящий бред, мотает головой и придирчиво смотрит на писателя, который лишь загадочно улыбается. — Знать не хочу, существуют ли такие люди или нет, но, по последним новостям. больше всего жертв было именно в округе Цзыюнь, так что, вероятнее всего, что наш убийца спрятался среди поселенцев. Вероятность того, что он не один это проделывает возрастает, — этой ночью были похищены дети ближе к столице в примерно одно время.        Информация не новая для тех, кто искренне старается работать или пришел раньше задумчивого писателя, но, в любом случае, крайне серьезная и заставляющая задуматься над тем, не стоит ли привлечь к нему больше людей? Рассматривая доску, где не осталось белоснежного пятна, лишь расчлененные тела и маленькие снимки предполагаемых жертв, коих уже насчитывалось второй десяток, хоть это было и не все, пытались понять примерные временные границы, — все началось несколько лет назад, пять трупов с картами и затишье на два года, а прошлой осенью, будто что-то заставило выйти из дупла, начались зверские нападения на каждого «знающего», — сначала были молодые девушки, состоятельные мужчины средних лет, медленно перешли на детей до десяти лет. Напрягало в ситуации то, что никто не знал об этом, будто совершили сделку, чтобы никто из представителей власти даже не догадывался о таком, но, судя по поднятым архивам, то это просто нераскрытые дела, на которые просто многие забили болт.       — А, теперь понятно, — привлекая к себе внимание, замечая, что первым рядом, как всегда, оказался напарник, что, заглядывая через плечо, малость нагловато пытался касаться плеча подбородком, недовольно цыкнул. — Никто не стал продолжать дела из-за недостатка улик и людей, которым это было бы интересно. Ни родственников, ни знакомых, которым было бы интересно докопаться до правды. Они все в этом мире были одиночками, даже семью завели единицы.       Еще одна неутешительная зацепка заставляла тяжело вздыхать, а перекинутый файл, что маячил «Красотами Китая», лишь напрягал своей зеленью вперемешку с кровью, которой было явно больше, чем поднято из архивов. Полиция юга казалась просто отвратительной, хоть и делать им особо нечего было, — поселения маленькие, жители сами вершат суд над мятежниками, но за последний год преступность возросла, а они списывают все на несчастный случай, максимум «бытовуху».       — На окраинах народ недоверчивый, тем более к людям в формах, так что держите значки с оружием при себе, но не раскрывайтесь, — замечая краем глаза Фэн Синя, что уже готов придушить писателя за его комментарии, еще решал, — остановить или же нет. — Фэн, я тебя обожаю, но работать под прикрытием, — не умеешь, держись критика.        Детектив, что до этого выходил из себя тем, что не мог ровно повесить фотографию с места событий так, чтобы хватило место для других и писатель не мельтешил перед глазами, недовольно посмотрел на напарника, что, в знак своего искреннего сожаления, нарисовал в воздухе сердечко и очаровательно улыбнулся, на что пришлось сделать вид, будто он ничего не видел и не слышал.        — Кошмар, начались дедовские подкаты, — беловолосый, что до этого смотрел только в документы, все же не смог выдержать такой романтики голубых пони, поспешил встать и достать кружку из ящика. — Вы как хотите, но захлебываться в голубой лагуне нет желания.       Пэй Мин лишь закатывает глаза, когда слышит столь громкие слова, кивает и разрешает еще одному младшему уйти с рабочего места за кружкой горячего напитка. Оглядываясь на писателя, который лишь с улыбкой кивнул, явно принимая все за чистую монету или желая также поиздеваться, тихо прошептал «Не буду мешать, голубки, брачный период вот-вот закончится», спешно вернулся в излюбленное кресло, за ноутбук, с желанием дописать что-то свое, при этом закинув ноги на подлокотник.       — Я не гей.        — У тебя просто кризис. Это пройдет.       Фэн Синь уверен, что собственный напарник и давний друг просто спелся с писателем, что умудряется такое говорить на полном серьезе и вызывать крайне негативные последствия. Желание придушить этих двоих с каждым днем становится чаще, как и сказать пару ласковых, которые точно приведут к разносу офиса и доносу до начальства.

***

      Рука застывает на ручке, а желание мешать чужому приятному одиночеству становится меньше, если не иссякает совсем. В голове до сих пор картинки прошлой ночи, на руках фантомное тепло и приятное объятие длиною в несколько коротких минут, в ушах стояли тихие всхлипы и неразборчивый шепот, из которого можно было разобрать только слова благодарности.       Волшебство ночи закончилось. Он старался быть искренним и рассказать все, что думает о нем, чувствует, пытается донести с горячительным напитком в желудке, который умудрился опьянять и смотреть в открытую, не стесняясь себя и того, что могли осудить, но в ответ что-то непонятное, слишком тонкое для его сознания, чтобы понять, и ничего. Он молчит, ничего не говорит, кроме дела, не дразнит и не пытается отлепить от себя, стоит снова коснуться, — все, как и всегда, будто и не было ночи вовсе. Мысли о том, что непьющий напарник мог просто все забыть, делали больно почти физически, откровенно отвергались, но прокрадывались в воспаленный мозг с надеждой на лучшее.        —… моя зарплата так быстро ушла в минус из-за того, что решил выпить чаю? — голос из-за двери становится саркастично тих, а стоило понять, кто именно это был, как ручка под ладонью грозится отломиться. — Вы себя-то слышите со стороны? Вместо дел подсунули бумаги, так еще и так откровенно мстите за собственное бессилие?       Кровь медленно вскипает, стоило понять, что второй голос принадлежит военному в розовой юбке, который крайне резко перебивал и снова накидывал минусы, коих было много не только в цифрах, но и работе многих команд центрального участка.       — Отдых предусмотрен регламентом в обеденное время, а сейчас нет и двенадцати, так что штраф оправдан, — голос чересчур холоден, даже малость заведен, слышится глухой удар о раковину вместе с всплеском. — Приступайте к работе, детектив Фу.       Кто-то приближается к двери, судя по тяжелой поступи, точно не напарник, касается и почти поворачивает ручку, но слышится щелчок и что-то в голове медленно переворачивается, но не заставляет тянуться к ключу на шкафу, что еще не раз выручал в разных бедах, тем более заедающей ручке двери, ведущую в комнату отдыха.       — Штрафы не должны превышать заработной платы, можно говорить про дополнительные принудительные часы в выходные дни, но уж точно не о том, чтобы оставлять работника без всего. Я, по-вашему, идиот, который ни разу не видел в глаза законы? За такое и посадить могут, — снова удаляющиеся шаги и немного задушенный тон, который свидетельствует о чем-то из ряда вон выходящего за закрытой дверью. — Как и за домогательство на рабочем месте.       — Что сделаешь, позовешь своего верного песика? — усмешка, заставляющая искать ключ и с наблюдать за тем, что какой-то идиот его снова утащил в кармане. — Что он, что эти идиоты, — полный ноль без палочки. Интересно, что они сделают мне, если все же коснусь парня его сына. Как думаешь?       На несколько секунд воцаряется тишина, крайне заглушенные противоречивые звуки и громкий вскрик, который привлекает внимание проходящих работников, что собирались рядом с дверью, как сонные мухи на варенье. Минута, щелчок замка, распахивание дверей с такой силой, что отскакивает и чуть ли не трескается, появляется Вэнь Чан, которого держит за ухо потрепанный аналитик с ярко алеющей отметиной на раскрытой шее.       — Я думаю, что Вас жизнь ничему не учит, — выворачивая мочку уха сильнее, чувствуя на себе посторонние взгляды, тихо шипит и помогает выпрямиться, после чего толкает в толпу. — В следующий раз отрежу то, чем вы думаете, когда катите ко мне шары и заставлю сожрать. Фантастический идиот.       Нань Фэн не удивляется, когда видит раскрытые рты коллег, которые и думать не могли, что аналитик способен на такие детские коварства, как и то, что его схватят за руку, затащат в комнату отдыха и закроют на замок. Руки, что до этого так бесцеремонно держались за рукав рубашки, медленно поднимались вверх, заставляя чувствовать холодок на спине, тихо шикнуть, когда резко стиснули белоснежный воротник и наклонили к себе ближе, так, что дыхание смешивалось и становилось одним, а чужая темнота была понятлива в собственных глазах.       — Какого хера, — шепча в самые губы, малость истерически, сводя брови к переносице, прижимаясь сильнее, откровенно бегая глазами по чужому лицу, чуть загнано дышал. — Когда случается какое-то дерьмо, что всплывает наружу, ты всегда рядом и все слышишь?       — Мне жаль, прости.       Отпуская воротник, как и руки, медленно обходит стороной и старается не смотреть в глаза напарника, при этом поправляя бордовую рубашку и застегивая плотно на все пуговицы. Напрягаясь сильнее, когда аналитик забирает его кружку и наливает чай уже обоим, при этом явно забывая, что напарник пьет кофе, пододвигает напиток ближе и парочку раз окунает пакетик, пока он, под воздействием горячей воды, не опустился на дно и не окрасил в ярко-фиолетовый оттенок.       — Как добрался ночью?       Нань Фэн усмехается, принимает напиток из чужих рук, кивает в знак благодарности и отпивает, — что-то кислое, но одновременно сладкое, не сводящее зубы, лишь заставляя поддергивать губы от трепыхающегося горячего удовольствия в глотке.        — Мне казалось, что это я должен это спрашивать, — поворачиваясь полностью, чувствуя на себе взгляд, не смог сдержать тяжелого вздоха и улыбки, той, которую хотелось дарить только этому парню. — Отлично, но лучше бы вместе поехали. Голова не сильно болела?        В ответ мотание головой и задумчиво-пустой взгляд, который заставляет отставить кружку дальше от края, сделать невесомый шаг вперед и с явным желанием коснуться, неловко положил руку рядом с его на столешницу и ждал разрешения, которого, как и всегда, не было.       — Ты считаешь бредом то, что видно одному, но совершенно нет, — другому?        Задумчивость сменяется на нервозность вперемешку с серьезностью, кружка снова оказывается в бледных руках, а он сам, преодолевая расстояние в несколько шагов, садится на диван и ждет ответа. Нань Фэн думает, искренне старается понять, что это значит, вспоминание о деле и прикрывает глаза, — снова работа, — до боли в грудной клетке кивает, делает несколько поспешных глотков.       — Знать и видеть то, что не могут другие, — заманчиво-таинственно, делают малость особенным, но пугает, — задумавшись о том, что знал об этом деле, рассматривая чашку с котами в руках, кажется, это был подарок от родственника, тихо промычал. — Вот заходишь домой, а там висит человек на петле или кто-то с порезанными венами в ванной. Трупы сами по себе страшные, но, если еще и разговаривают или шевелятся, — я бы умер от страха.       — Да, страшно общаться с такими людьми и жить.       У детектива складывается четкое ощущение, что нельзя было сейчас отшучиваться, — что-то точно не так с этой темой и то, как сильно темнеет в лице «Белоснежка», заставляет жалеть о своих словах и глупо поглаживать затылок.        — Скорее, страшно понимать, что близкий человек живет так, а ты никак не можешь ему помочь, — замечая осторожный темный взгляд на себе, неловко улыбнулся и тихо посмеялся, думая о том, что зря начал такую тему. — Вкусный чай, где покупал?       Стараясь вывести напарника из своих мыслей, улыбаясь и делая забавные комментарии в последние темы, коих было много, надеялся, что чай из кружек не кончится так быстро, но проблема возникла не с этой стороны. Тихий стук в дверь, появившийся после открытия один из новеньких в специальной команде, кажется, парень по фамилии Ли, поспешил вместе с ним в общий зал, где уже пришедший в себя Вэнь Чан кричал на Пэй Мина, а по включенному каналу на плазме, молодая девушка зачитывает имена и показывает одни из самых крупных мест.        «— Нам сообщают о массовом исчезновений людей из разных уголков Пекина, в числе которых, — имена вместе с фотографиями высвечиваются один за другим, насчитывая больше десяти под крики начальства, медленно делает несколько шагов назад и упирается в стену, стараясь не видеть знакомые белоснежные пряди и ярко голубые глаза. — …Последняя жертва Фу Линг, семь лет, пропала, гуляя вместе с няней в торговом центре. К дальнейшим новостям…».       Яо не помнит, как прошло время на «ковре», но когда грубо сказали о том, что список должен быть к вечеру и они тоже должны «исчезнуть» из участка к этому времени, решил лично занести несчастный листок к нему в кабинет. Не особо понимает, как выглядел и с каким подозрением на него смотрели, стоило настоять на том, что он поедет туда с ними, — впервой пререкаясь с Пэй Мином, не отвечая на здравые доводы и то, что он там бесполезен.       Собираясь в командировку по делу, стараясь успокоиться и не думать о худшем из сценариев, слушая вполуха дрожащий женский голос, отдал ключи и попросил лишь одно, — «Поливать цветы» и сбежал из родительского дома, как много лет назад, чтобы доказать свою значимость. Спускаясь по лестницам, замечая мужчину средних лет в шляпе, что с серьезным видом пропустил его и кивнул напоследок, лишь на пару секунд задержал взгляд и мотнул головой.

Это все глупая шутка.