You belong to me

5 лет спустя. Свет в зрительном зале резко погас, заставляя оживлëнных людей сразу умолкнуть. Музыканты, сидевшие в оркестровой яме и регулирующие инструменты, тоже стали рассаживаться по своим местам. Гатс с большим интересом наблюдал за тем, как опоздавшие на балет зрители осторожно проходят вдоль заполненных сидений в партере. Бирмингемский ипподром собрал добрую часть города, и наблюдать за ними мужчине было неудобно. Он старался не думать о множественных взглядах, направленных на него, а также о цене мест в литерной ложе. Должно быть, Гриффит работал на износ, чтобы купить билеты. Это можно было понять по статусности людей, сидевших рядом с ними. Стоило только повернуть голову влево, чтобы увидеть бриллиантовое колье, висевшее над глубоким вырезом тëмного вечернего платья. Оно, казалось, сверкает и переливается даже в полутьме. Пристальный взгляд в сторону чужого декольте не остался без внимания партнëра. К руке парня настойчиво прикоснулись, медленно скользя по запястью к тыльной стороне ладони и переплетая свои пальцы с чужими. — Меня тебе уже мало? — спросил с лëгкой издëвкой Гриффит, наклоняясь ближе к чувствительной шее и едва касаясь губами мочки уха. За несколько лет он смог узнать о слабостях возлюбленного даже больше, чем он сам, и умело пользовался этим. — Ревнивец, — прошипел Гатс, улыбнувшись, затем в смущении опустил взгляд на бëдра, будто знал, что дальше сделает Фалкон. Тот не заставил себя ждать, томно зашептал, с жадностью поглядывая на чëтко выделенные скулы, поджатые губы и слегка нахмуренные брови: — Да. Надо бы избавляться от этой привычки. Мы же с тобой знаем, что тебе так сильно нравится, Гатс. В зале вдруг воцарилась тишина, прерываемая громким кашлем и тихой болтовнëй сидевших неподалëку людей. Но покрасневший до кончиков ушей мужчина не успел ответить Гриффиту на его намëк. Громкая мелодия, мгновенно сложившаяся из нескольких скрипок, виолончелей, флейт и других духовых инструментов, заставила Гатса вздрогнуть и переключить внимание на красный занавес. По телу пошли мурашки, а в груди появилось невообразимо будоражащее чувство. Когда сцена наконец предстала перед зрителями во всей красе, переливаясь и блистая пëстрыми декорациями, мужчина и вовсе затаил дыхание. Он невольно прикоснулся к бархатной красной обивке балкона и придвинулся вперëд, чтобы увидеть больше. И наконец, под красивую, цепляющую за душу мелодию, на сцену ловко и в то же время грациозно выбежала балерина в алом платье с собранными в замысловатую причëску волосами. На стройных, длинных ногах она кружилась по залу, балансируя на пуантах так легко, словно ходила в них постоянно. Гатс восхищался еë выносливостью и улыбкой, озаряющей сцену не хуже софитов. Вслед за ней из декораций стали выходить другие танцоры, выстраиваясь в несколько рядов. Все без исключения были одеты ничуть не хуже. Разноцветные платья блестели из-за самоцветов, словно на них случайно рассыпали множество маленьких бриллиантов. Почему-то Гатс подумал, что женщина, сидевшая рядом с ним, сейчас позавидовала красоте более пышных нарядов. Но она смотрела на сцену с тем же восхищением, которое сейчас испытывала добрая половина зала. Затем появился главный герой — стройный юноша с крепкими бëдрами, обтянутыми белыми гетрами. И если верхняя часть одежды хоть как-то напоминала праздничный наряд, то нижняя скорее походила на скульптуру. Довольно привлекательную, особенно для представительниц женского пола. Гатс в какой-то момент начал задумываться о своей фигуре. Он в последнее время перестал как-либо следить за собой и, как ему тогда казалось, слегка поправился. Пусть костюмы, которые ему покупали год назад, были слегка свободны, навязанный лицезрением красивого тела комплекс всë же появился. Взгляд тут же устремился на Гриффита, которого такое зрелище ничуть не впечатлило. Он продолжал спокойно смотреть на сцену, крепко сжимая руку возлюбленного и поглаживая тыльную сторону кисти большим пальцем. Этот жест успокоил мужчину, отвлëк от абсолютно беспочвенных переживаний. Гатс снова повернулся к сцене, не замечая взгляда голубых глаз, который медленно скользил по его лицу и телу. Он не знал, как в тот момент Фалкон желал его. Даже спустя долгое время совместной жизни мужчина не мог успокоиться. Ему было мало просто сидеть рядом, хотелось касаться, целовать, кусать нежную кожу и зализывать красные метки и лëгкие, едва заметные следы от зубов. Бросив взгляд на золотистые кольца, украшавшие безымянные переплетëннце пальцы, он смог немного отвлечься и переключиться на воспоминания. Гатса редко можно было растрогать, но в тот момент он долго плакал, беспокоя и без того взволнованного Гриффита. — Что случилось? — спросил мужчина, с беспокойством разглядывая возлюбленного, который улыбался и вытирал слëзы. — Прости, просто неожиданно, — ответил он, улыбаясь и забирая тëмно-синюю коробочку с золотым кольцом. В этот день Фалкон получил свою первую большую прибыль. После продажи особняка, большую часть денег, оставшихся после покупки дома, он вложил в новое дело — автосалон. И снова не прогадал. Пусть и не сразу, с трудом, но мужчина смог получить большую сумму, которую потратил на дорогой ресторан и кольца. Гриффит долго готовился к этому дню: бронировал столик, ездил по ювелирным магазинам, и наконец, смог сделать предложение, которое хотел озвучить ещë давно. И вот, золотое колечко с маленьким бриллиантом в центре красовалось на пальце возлюбленного. У Гриффита камушек был чëрным, словно говорил о его роли в этих отношениях. Они были абсолютно разными, но так гармонировали друг с другом, что перекрывали все недостатки. Неуравновешенность и безразличие одного перекрывалась спокойствием и чрезмерной эмпатией другого. Гатс был прекрасным партнёром: поддерживал Фалкона, даже какое-то время помогал работникам в салоне. Он интересовался машинами, изучал их и ремонтировал, получал наслаждение от этой увлекательной работы. И автомеханики, наблюдая за мужчиной, работали ещë усерднее, никак не уступали ему. Поначалу Гриффит ревновал, злился из-за чрезмерного проявления внимания к его парню. Но стоило только увидеть загоревшийся, радостный взгляд Гатса, щëки которого были перепачканы машинным маслом, как злость отступала. Но были и более приятные вещи. Например, в жаркие дни мужчина приходил в мастерскую в одной майке. Фалкон непрерывно глядел в небольшое окно своего кабинета, выходившее прямо на двухстоечные подъëмники. Крепкий мужчина поднимал капот автомобиля, а мышцы плеч и спины, напрягаясь, перекатывались под кожей, заставляя Гриффита придвигаться к стеклу чуть ли не вплотную. Пожирая глазами красивое, рельефное тело, хозяин автомастерской ухмылялся, чувствовал, как член начинает пульсировать и болеть от долгого напряжения. Если в такие моменты Гатс заходил в кабинет, чтобы попросить совета или рассказать что-нибудь интересное, он задерживался там надолго. Одного переполненного возбуждением взгляда хватало, чтобы понять, что возлюбленный не отпустит его просто так. Прежде, чем мужчина успевал дойти до двери, Гриффит притягивал его к себе, хватаясь руками за грудь и слегка сжимая еë. — Соблазняешь меня, — говорил он, целуя мягкую кожу на шее и залезая пальцами под тонкую ткань майки, задевая затвердевшие соски и вызывая у Гатса сдавленный вздох. — Гриффит, мне нужно идти. Меня ждут, — продолжал упираться окончательно расслабившийся в чужих объятиях мужчина. — Пойдëшь к ним прямо так? — спросил Фалкон, тут же прикасаясь к затвердевшему паху. — Ты же знаешь, что тогда я выколю им глаза. — Прекрати так говорить. Я же знаю, что ты не будешь этого делать. Гатс повернулся к своему искусителю лицом, сразу прикасаясь к его щекам и жадно целуя. А руки Гриффита тем временем скользили по его телу, специально задерживались на особо чувствительных точках. Он знал, как завести возлюбленного и пользовался этим. Пара прикосновений, и тот уже сидел на столе с расстëгнутыми штанами и поднятой до шеи майкой, ожидая дальнейших действий. Фалкон подошëл к нему вплотную и продолжил покрывать поцелуями крепкую грудь. — От меня же пахнет, — смущëнно говорил Гатс, упираясь руками в плечи Гриффита, невольно подстëгивая его к действиям. Но возражения тут же прекратились, стоило горячему языку пройтись по распухшим соскам. Фалкона ничуть не смущал запах пота и машинного масла, ведь родной аромат всë равно перекрывал их. Он продолжал кусать чувствительную кожу, скользил по напряжëнному прессу, чувствуя, как тело мелко подрагивает под подушечками пальцев. Нижнее бельё было спущено, а затем и вовсе упало на пол вместе со штанами. Гатс уже не стеснялся показывать себя, смело разводил бëдра в стороны, открывая вид на подрагивающее колечко мышц и набухший член. А Гриффит не торопился, медленно расстëгивал ширинку брюк, ухмыляясь. — Ты забыл ещë кое-что сделать, — сказал он, внимательно разглядывая раскрасневшегося возлюбленного. Тот, опустив взгляд, немного откинулся назад и раздвинул ягодицы руками. — Молодец, — довольно прохрипел мужчина, подходя к столу вплотную, нависая над партнëром. Обхватывая горячую поясницу руками, Фалкон прижал возлюбленного к себе, замирая в паре сантиметрах от его губ. Гатс успел рассмотреть только расширенные зрачки, закрывающие почти всю голубую радужку, прежде чем в него вошëл покрытой смазкой член. Звонкий стон был заглушен настойчивым поцелуем. Мужчина обхватил покрытую длинными волосами шею, чувствуя, как пальцы крепко сжимают кожу на его бëдрах. К дискомфорту теперь он привыкал довольно быстро, да и более опытный Гриффит знал, куда нужно было давить, чтобы довести партнёра до дрожи. Он снова толкнулся бëдрами вперëд, вгоняя член до упора в узкое нутро, целуя подбородок, уголки губ, щëки Гатса. Каждый раз, стоило только задеть простату, колечко мышц сжимало его член, медленно приближая Фалкона к разрядке. Он специально замедлял темп, с ухмылкой смотрел на хмурого мужчину, который подчиняться партнëру во всëм так и не привык. Крепкие ноги обхватили поясницу, не позволяя Гриффиту сделать и шага назад. — Так нравится, что отпускать не хочешь? — спросил он, тихо посмеиваясь. — Почему замедлился? — Гатс так и не ответил на вопрос. Вместо этого он прижался к пахнущей одеколоном шее, поцеловал еë, будто упрашивал продолжить. Низкий, слегка грубый тон ещë сильнее рассмешил Фалкона, заставил его сравнить партнёра с надзирателем. Привыкший к грубому сексу мужчина не давал Гриффиту поблажек, а ему они были не нужны. — Значит, хочешь побыстрее. Ухмылка тронула красивые губы, а Фалкон был таким довольным, будто только этого и ждал. Он снова вогнал член до упора, придерживая Гатса за спину, заранее зная, что его тело накроет волна приятной дрожи, и он размякнет в крепких объятиях. Не успел мужчина оправиться от первого оргазма, как Гриффит снова толкнулся вперëд. Громкие мольбы о передышке, смешанные со стонами, никак не останавливали ненасытного возлюбленного. Пара мгновений — и бумаги с громким шелестом полетели на пол, а Гатс лëг на твëрдую поверхность. Он пытался удержать настойчивого партнëра, упирался руками в напряжëнный пресс и не мог сдерживать стоны. А его запястья неожиданно схватили и прижали к бëдрам, не позволяя как-либо ещë пошевелиться. Всë, что оставалось делать тогда — отуманенным возбуждением взглядом смотреть на покрасневшие щëки, приоткрытые покусанные губы и чувствовать, как член болезненно пульсирует из-за очередной стимуляции после оргазма. Но неприятные ощущения ни в какое сравнение не шли с предстоящим наслаждением. Гатс знал, до чего может довести этот секс, уже представлял, как он измотанный вернëтся к коллегам, если сможет выйти отсюда. Каждый раз он клялся себе, что не пойдëт больше к хозяину автомастерской, но всë равно нарушал бессмысленные обещания. Ведь ему хотелось увидеть возлюбленного, чтобы поднять настроение после рабочего дня, рассказать ему что-нибудь. Обычно после таких бурных «разговоров» следовали более спокойные, не настолько пошлые беседы. Как оказалось, Фалкон мог и хотел подолгу общаться, тоже любил уют и спокойствие в отношениях. Но временами в нëм вспыхивала страсть, которую невозможно было унять так просто. Даже когда Гриффит вздрогнул и излился на смуглый живот, Гатс не был уверен, что секс ограничится только этим. Всë же на работе заниматься этим подолгу не получалось, поэтому мужчина успокоился почти сразу. Он помог ослабшему возлюбленному встать со стола и заботливо вытер его сухими салфетками. — Ты сегодня до конца смены будешь, или тебя домой отвезти? — спросил Фалкон, выкидывая мусор в урну, стоявшую рядом с письменным столом. Он надеялся, что возлюбленный выберет второе. — Не хочу в таком виде перед ребятами ходить, — сказал мужчина, одеваясь и устало плюхаясь на диван, который стоял в другом конце небольшого кабинета. — Ты сегодня хорошо поработал, — без пошлого подтекста сказал Гриффит, отодвигая ламель жалюзи и заглядывая в мастерскую. Рабочие сновали от одной машины к другой, переговаривались, советовались друг с другом. Среди множества лиц большинство было знакомыми. Пиппин и Рикерт сразу подхватили новую идею Фалкона и устроились на работу. Образования у них не было, но долгие годы практики делали их мастерами своего дела. Они же и обучали Гатса, помогали ему с особо тяжëлыми заказами. А что самое главное — не давили на босса и с пониманием относились к отсроченной зарплате. Деньги не текли рекой сразу после открытия салона: необходимо было время, чтобы люди узнали о новом месте, получили там хорошее обслуживание, а затем посоветовали его знакомым. И вот, спустя пару месяцев кропотливой работы, сильных переживаний и временных трудностей, Гриффит со спокойной душой выдал работникам полноценную зарплату и смог сводить возлюбленного в дорогой ресторан. Тогда немаленькие вложения стали окупать себя, а салон — развиваться. Пришлось нанять больше людей и сделать пристройку к зданию, чтобы обслужить большее количество клиентов. Были времена, когда посетителей становилось меньше, и мужчина начинал переживать. В такие моменты ощущать поддержку Гатса было не только приятно, но и жизненно необходимо. Фалкон позволял себе наслаждаться крепкими объятиями, лежать на кровати и рассказывать о наболевшем. Проблемы, которые грызли его изнутри, постепенно съедая, мгновенно отступали. Сейчас же, увидев яркую улыбку возлюбленного, Гриффит и сам невольно обрадовался, хотя уже долгое время не наблюдал за балетом. Ему было достаточно просто видеть перед собой оживлëнный взгляд и воодушевлëнного Гатса. А тот сразу перевëл взгляд на сцену, продолжил наблюдать за красивыми, плавными движениями грациозной балерины, надеясь, что ничего интересного не пропустил за эти несколько секунд. Финальная сцена завершилась под бурные аплодисменты. Зрители поднимались со своих мест, громко хлопая в ладоши, отвечая на лучезарные, искренние улыбки танцоров. Гатс тоже аплодировал долго, до самого окончания прощания с исполнителями: не только артистами балета, но и музыкантами. Гриффит не торопил его, хотя времени у них оставалось всë меньше. На походе в театр их выходной день не заканчивался. Быстро одевшись в тëплые пальто, мужчины вышли на улицу. Октябрьский вечер встречал людей своими холодными объятиями. Сильный ветер тут же охладил горячие, раскрасневшиеся от духоты щëки, и Гатс окончательно пришёл в себя, понял, что его держат за руку и тащат через многочисленную толпу зрителей. Он быстро поравнялся с возлюбленным, обхватил руками его плечо, прижимаясь к нему вплотную. — Давай сходим сюда как-нибудь ещë раз, — предложил он, наблюдая за не менее воодушевлëнными людьми, которые делились своими впечатлениями с друзьями и близкими. — Понравилось? — улыбнувшись, спросил Гриффит. — Да. А тебе? — Мне тоже, — сказал Фалкон уверенно. Он почти не обманывал, ведь в тот момент он почти не наблюдал за балетом и не успел как следует оценить его. Но был доволен теми эмоциями, которые видел на лице возлюбленного. — Обязательно сюда придëм. — Совсем забыл, что мы сегодня ещë в гости должны поехать. Мы не опаздываем? — заметно заволновался мужчина, затем посмотрел на свои наручные часы. Время поджимало, но вероятность успеть всë же была. И поэтому Гатс ускорился. Теперь он тянул Гриффита за собой к машине, припаркованной рядом с театром. А там их ждал сидевший за рулëм Рикерт. — Здравствуйте, — сказал он, как только услышал щелчок открывающейся двери. — Здравствуй, — ответил ему Гатс, улыбнувшись, затем уселся на заднем сидении. Туда же сел и Гриффит, здороваясь со своим рабочим, который услужливо предложил сегодня свою помощь. Он подрабатывал не только водителем, но и в каком-то смысле посыльным. За это его ждало отдельное денежное вознаграждение. — Ты забрал из дома подарок? — уточнил Фалкон, наклоняясь к передним сидениями и пытаясь высмотреть там большую коробку, покрытую яркой розовой бумагой. — Да. Будто в подтверждение своим словам, парень пару раз легонько постучал по картонной упаковке, затем довольно улыбнулся. Со своим заданием он пока справлялся хорошо. Оставалось только вовремя доехать до знакомого дома, в котором Рикерт часто отдыхал со своим бывшим напарником Джудо. Они часто общались и смотрели вместе бейсбол, да и с Каской парень сразу нашëл общий язык. Не успела машина окончательно остановиться, как Гатс тут же вышел из неë и побежал за коробкой, которая лежала на переднем сидении. Времени осталось совсем немного, а задерживать празднество не хотелось, поэтому остальные опоздавшие поспешили за мужчиной. Тот уже ловко запрыгнул на крыльцо и нажал на кнопку дверного звонка. И через пару минут она распахнулась, показывая запыхавшуюся молодую женщину в ярко-красном платье, которое доставало ей до колен, и белом фартуке. — Каска, — улыбнувшись, позвал еë Гатс и хотел было обнять сестру, но вспомнил про подарок. — Ты вовремя. Только вас ждëм, — сказала хозяйка дома, отходя от мужчины и рассматривая его, затем заметила большую коробку. — Боюсь представить, что там. — Ты же знаешь Гриффита. Он не мог прийти сюда с чем-то невзрачным. Гатс осторожно передал подарок женщине, чтобы снять пальто и повесить его на вешалку. К этому времени подошли остальные гости. Никого Каска не обделила улыбкой. Даже Фалкона она была рада видеть — все разногласия и обиды решено было оставить в прошлом. Ведь с тех пор, как женщина покинула монастырь и вышла замуж за Джудо, они с Гриффитом стали видеться чаще. Ужасный упрямец неожиданно поддержал эту идею, стал вести себя гораздо сдержаннее и дружелюбнее по отношению к названой сестре. Торопливый Гатс тут же подбежал к хозяйке дома, забирая у неë коробку и, дождавшись возлюбленного, пошëл вместе с ним в просторную гостиную. Там уже накрыли большой стол, за которым сидели знакомые гости и хозяин дома с четырëхлетней дочерью на руках. — Здравствуйте, — не сдержав улыбки, мужчина смотрел на Нину, Леона и Пиппина, сидевших на диване, затем перевëл взгляд на смуглую, голубоглазую девочку. Та сразу замерла, как только заметила лицо полюбившегося ей дяди, широко улыбнулась, показывая ровные, белые зубы. Она попросила отца опустить еë на пол и побежала к Гатсу так быстро, как только могла, поднимая маленькими ручками пышное платье персикового цвета. Тëмные кудри струились по тонкой спинке, падали на хрупкие плечики, а девочка резким движением руки смахивала их обратно. С громким смехом она обняла опустившегося на колени мужчину, не сразу обращая внимание на подарок. — С днëм рождения, — сказал мужчина, осторожно обхватывая маленькую именинницу руками и прижимая еë к себе. — Дядя Гатс, ты приехал, — пропищала она, крепко стискивая большую шею и утыкаясь носом в приятно пахнущий воротник белой рубашки. — Как же я мог не приехать, Бетти? Ну-ка скажи мне, сколько тебе сегодня исполнилось? — спросил мужчина, разомкнув объятия, затем погладил племянницу по голове. — Четыре. Я уже большая, — упрямо сказала девочка, топнув ножкой, затем подняла глаза вверх, заметив ещë одного гостя. — Дядя Гриффит, я скоро заберу у тебя дядю Гатса. Мне немного осталось подрасти. — А давай так сделаем: если тебе понравится наш подарок, ты оставишь дядю Гатса в покое. — предложил сделку Фалкон и ухмыльнулся. — Хорошо, — повелась девочка, затем посмотрела на большую коробку, стоявшую рядом с ней. Подарок был большим, по высоте доходил до плеч именинницы и впечатлил своими размерами не только еë, но и гостей. Нина с Леоном и Пиппином даже встали с мягкого дивана, чтобы увидеть, что же скрывалось за розовым картоном. Пока Гриффит помогал Бетти открывать подарок, Гатс успел немного поболтать с миссис Моррисон. Та уже выглядела гораздо лучше. На сумму, которую ей оставил Фалкон, и сбережения сына, она смогла купить небольшой дом и заплатить за лечение. Пусть оно было долгим, и временами у Нины опускались руки, благодаря поддержке Леона и остальных дорогих ей людей, она смогла побороть недуг. Джек тоже остался в прошлом, и сейчас о нëм почти не вспоминали. На щеках счастливой женщины снова появился румянец, даже некоторые морщины разгладились. Прежняя, пленившая когда-то множество сердец дама вернулась, стала такой же цветущей, какой была до болезни. Разговоры прервались, как только в гостиной раздался громкий, радостный крик, а потом Гатс почувствовал, как его ногу сжимают тонкие ручки. — Дядя Гатс, спасибо! — сказала Бетти, подняв голову и улыбнувшись мужчине. — Понравилось? — спросил он и погладил именинницу по голове, затем посмотрел на раскрытую коробку. На месте разрезанного картона появился кукольный домик нежно-розового цвета. Даже взрослые с особым вниманием наблюдали за внимательно проработанными деталями. Абсолютно всë, начиная от мебели, заканчивая кухонной утварью, было забавно крошечным. По восхищëнным взглядам было понятно, что подарок не мог не понравиться девочке. — Конечно, — ответила она, затем подбежала к Фалкону, обнимая его также крепко и искренне. — Спасибо, дядя Гриффит. Человек, который раньше отчуждëнно и даже с неким пренебрежением относился к детям, сейчас не мог сдержать улыбки. Каким бы ни был его настрой, взгляд, полный наивности, обожания и яркая улыбка растопили ледяное сердце. Фалкон был так тронут проявлением чувств, что позволил себе погладить Бетти по голове. Он раньше и думать о таком не хотел, а сейчас не мог перестать поглаживать мягкие, тëмные кудри. — Ох, Гатс, Гриффит, сколько же денег вы отдали за это? — спросила зашедшая в гостиную Каска. Она едва не уронила поднос с запечëнной индейкой. Если бы не Джудо, вовремя подоспевший к жене и перехвативший тяжëлый груз, тот бы уже давно испачкал светлый ковëр. — Ничего страшного. Главное, что ребёнок доволен, — сказал мужчина, подходя к сестре и успокаивая еë. — Спасибо вам. — Не за что, — на этот раз с женщиной заговорил Гриффит. Он сразу подошëл к Гатсу, пока вежливо приобнимая его за талию и притягивая к себе. А тот не сопротивлялся, только смущëнно улыбался и опускал глаза в пол. В этом уютном доме не было людей, осуждающих искренние чувства. Даже Леон, который при первой встрече кривился при виде проявлений такого рода чувств, сейчас не обращал на них никакого внимания. Он в тот момент увлечëнно разговаривал с Пиппином и Рикертом о чëм-то своëм. Может, в очередной раз напрашивался на работу в автосалон и принимал вежливый отказ. Ему ещë не хватало опыта, да и с учëбой в колледже нужно было разобраться, а уже потом возиться с машинами. Забирать у парня прекрасные студенческие годы, которые бывшие подчинëнные Фалкона были вынуждены потратить на опасную работу, никто не хотел. И особенно этому противился Рикерт. — Рано тебе, — продолжал он спорить с юношей, который снова затаил обиду на парня, чей возраст недалеко ушëл от его. — Ты же ещë раньше работать начал, — упирался Леон, подходя к Рикерту ближе, будто пытался его этим смутить или заткнуть. — У меня не было выхода, — ответил он, поджимая губы и вспоминая детство. Пиппин сразу смекнул, к чему идëт разговор, поэтому пошëл к столу. Он потащил туда же и упрямцев, словно маленьких детей, держал их за руки. Не такие высокие и крепкие парни первое время пытались сопротивляться, но бежать стало некуда, когда большие руки легли на их плечи. Добрый, чересчур спокойный мужчина прижал напряжëнных недавним спором Рикерта и Леона к себе, чтобы их усмирить. И у него это получилось. Остальные гости, наблюдавшие за этой картиной, только усмехнулись и предложили троице сесть за стол именно так. Затем к трапезе присоединились остальные. Бетти увлеклась игрой и не обращала внимания на соседнее застолье, организованное в еë честь. Взрослые могли долго смеяться, громко общаться, даже включить музыку — имениннице это никак не мешало. Наоборот, девочке безумно нравилась такая по-своему уютная, наполненная счастьем атмосфера. А люди, выросшие в окружении бесчисленных проблем и ужасных условий, всеми силами пытались подарить ребëнку хорошую, беззаботную жизнь. Они и сами учились жить нормально: постепенно избавлялись от тяжëлых, тревожных мыслей, старались чаще радовать себя и близких. Каждый раз, собираясь под крышей небольшого дома, они с улыбкой обсуждали нынешнюю жизнь, забывая прошлое. Обычно такое приятное общение за праздничным ужином заканчивалось одинаково. Кто-то выходил на улицу или в другую комнату, чтобы поговорить по душам в более приватной обстановке, кто-то продолжал сидеть на диване и слушать музыку. Нина с Каской спрятались от лишних ушей на кухне, а Пиппин, Рикерт и Леон решили немного охладиться и выпустить пар на улице. Казалось, застолье должно было сплотить спорящих, но никто из них не собирался уступать. Каждый оставался при своëм мнении. А Моррисон никак не собирался успокаиваться, будто специально продолжил недавний разговор. — Курить мне тоже нельзя? — спросил он с издëвкой, наблюдая за реакцией Рикерта. — Можно, но только не ту дрянь, которую ты в руки взял. Большие голубые глаза тут же прошлись по слегка смятой пачке дешëвых сигарет, которую сжали ещë сильнее. — Извини, на другие денег не хватило, — очередная колкость прозвучала вместо вполне логичного, интересующего Леона вопроса. «Почему ты так сильно расстроился?» — простая фраза засела в его голове и никак не озвучивалась. Почему-то он боялся решиться, будто не хотел, чтобы друг вспоминал неприятные обрывки прошлого, но в то же время продолжал грубить. Леон ненавидел себя за эту черту. Он всегда поступал так с теми, кого особенно любил. Пусть часто с его губ срывались колкие фразы, даже ругательства, в глазах всегда можно было увидеть раскаяние, жалость и обожание. Но Рикерт не замечал их или же просто боялся осознать, что такое странное поведение парня можно объяснить одним простым словом. — Могу поделиться, — ответил он также грубо, хотя в глазах не было и капли презрения или обиды. А Леон сразу согласился, подошëл к низкому Рикерту, позволяя ему рассмотреть получше возмужавшую версию себя. Он действительно стал крепче, выше, да и черты внешности, доставшиеся ему от матери, только дополняли созревший образ. Парень подольше задержал свой взгляд на чëткой линии скул, чëрных длинных ресницах и тëмных омутах в глазах, пронзавших насквозь, глядевших прямо в душу. Как-то несмело протянув пачку с тонкими, далеко не дешëвыми сигаретами, он вздрогнул, когда ощутил настойчивое прикосновение к своей руке. Моррисон будто знал, какую реакцию вызовет своими действиями, схватился за тонкую кисть и поднëс ко рту упаковку и ловко выхватил папиросу зубами, не нарушая зрительного контакта. Пиппин был довольно проницательным, понял, что здесь он третий лишний, поэтому поспешно ретировался в дом. Рикерт не сразу заметил этого. Всë его внимание было приковано к маленьким огонькам, вспыхнувших в почерневших радужках, почти утонувших в расширенных зрачках. Леон сделал затяжку и выдохнул густой дым. Знакомый запах жжëнной карамели заставил парня очнуться и отойти назад на пару шагов, поджать губы. — Знаешь, почему я хочу работать в автосалоне? — спросил Моррисон у своего друга, с которым он в последнее время общался чаще, чем с одногруппниками. — Замолчи, — попросил его Рикерт, забирая пачку и засовывая еë в карман куртки. Курить расхотелось, да и спорить тоже. Теперь появилось острое желание убежать, сделать что угодно, лишь бы не попасть в очередной плен тëмных глаз. Но упрямец не унимался, не слушал его, продолжал говорить: — Я хочу работать с тобой. Мне мало простых посиделок на выходных. Хочу видеть тебя чаще, Рикерт. Услышав своë имя и почувствовав горячее дыхание на лбу, парень поднял растерянный взгляд. Не успел он ответить, как длинные, холодные пальцы легли на его щëки, а затем его губы накрыли чужие, настолько горячие, что, казалось, Рикерт расплавится. Он смог только тихо замычать и попытаться отпихнуть от себя настойчивого Леона, который наседал на него всё сильнее. Руки, упëршиеся в широкую грудь, вдруг расслабились, стали будто ватными, а затем с силой сжали холодный воротник куртки. В какой-то момент парень сдался, позволяя мягкому языку проскользнуть между влажных губ. Приятный, горьковатый вкус табака и карамели наполнил рот, вызывая лëгкую дрожь. Моррисон целовал его долго, чересчур настойчиво, скользил руками по спине, тонкой шее. Рикерт знал, что пожалеет об этом, но отвечал на поцелуй, чувствуя, как живот начинает сводить от прикосновений и лëгких покусываний. Сладко причмокнув, Леон прервал поцелуй и ухмыльнулся, наблюдая за раскрасневшимся парнем. — Ты уже давно мне нравишься, Рикерт. — Это же неправда, скажи, что ты просто пошутить решил, — окончательно смутившись, парень невольно прижался лбом к груди парня. — Нет. Я же тебе тоже нравлюсь. Это видно. — Ты ошибаешься, — продолжал упрямиться Рикерт, зная, что обманывает сам себя. Ведь Моррисон понравился ему ещë в тот день, когда ворвался в игорный дом. Смелый, отчаявшийся парень, который никого не боялся и вëл себя слишком смело для своего возраста, произвëл на подчинëнного Фалкона сильное впечатление. Будь у него такое обилие амбиций в своë время, он бы работал наравне с Гриффитом. — Думаешь, я ничего не замечаю? Я знал, что сначала ты возился со мной по просьбе Гатса, но потом всë изменилось. И ты можешь обманывать кого угодно, но себя — нет, Рикерт. Парень не мог возразить. Он действительно в первый раз навестил Моррисона, когда тот переживал сложный период. Это произошло сразу после того, как Нину положили в больницу для долгого и кропотливого лечения. Леон остался один в новом доме, совершенно незнакомом месте. Поблизости как раз оказался Рикерт. Он жил на соседней улице, поэтому быстро пришёл к нему, получив звонок от Гатса. Тот сильно переживал за паренька, поэтому попросил бывшего подчинëнного Гриффита присмотреть за ним. Свой первый визит в дом Моррисонов парень запомнил надолго. В тот день его новый знакомый вëл себя просто отвратительно: словно маленький ребëнок, он ворчал и огрызался. Пусть он всем видом показывал, что ему не нужна ничья компания, его глаза были переполнены печалью и тоской. Внимательный Рикерт сразу заметил это, поэтому не уходил, даже когда его грубо прогоняли. Со временем Леон не просто привык к компании парня — он ждал встречи с новым другом, к которому привык за несколько дней общения. Благодаря весëлым разговорам, просмотрам фильмов и нечастым играм в приставку Моррисон отвлекался. Когда Нина вернулась с больницы, Рикерт продолжал навещать парня, ведь одиноким себя в доме чувствовал теперь он. Только Пепельница, которую получилось выпросить у Гатса перед своим переездом, скрашивала его присутствие в пугающе холодном, отчуждëнном месте. Кошка постоянно вертелась под ногами, громко мяукала, подзывая нового хозяина к наполненной миске и начинала есть только в его присутствии. Парень только вздыхал, улыбался и садился рядом, поглаживая мягкую серую шëрстку. В тот момент питомец напоминал ему Леона, который в последнее время также будто ластился к нему, был слишком тактильным. Особенно это прослеживалось, когда они играли в приставку. Экран телевизора был маленьким, и чтобы получше рассмотреть пиксельные картинки, приходилось садиться на пол и придвигаться друг к другу. Если Рикерт относился к этому нормально, мог подавить в себе чувства, чтобы не показывать их другу, то у Моррисона это не получалось сделать. Он прижимался к парню, стараясь при этом не мешать ему, с большим вниманием следил за каждым движением, будь то поджимание губ или оттягивание тесного воротника футболки. В такие моменты его щëки краснели, дыхание невольно учащалось, а желание впиться в мягкую кожу становилось всë сильнее. — Ты постоянно проигрываешь, — смеясь, говорил Рикерт, стараясь делать вид, что не замечает причины частых поражений. Он всë понимал, но боялся допустить ошибку, думал, что явные намëки на симпатию были ложными. Парень боялся, что его чувства отвергнут, когда узнают правду, а непринуждëнное общение прекратится, и одиночество снова станет его вечной спутницей. Такие страхи казались глупыми, но избавиться от них никак не получалось. Сейчас правда вышла наружу, точнее бурным потоком нахлынула на парня, оставляя след на губах в виде жаркого поцелуя. Леон воспользовался замешательством Рикерта и снова прижал его к себе, крепко обнимая и вдыхая аромат приятного парфюма, смешанный с лëгким запахом табака. — Ты мне нравишься, давно уже. И я ничего не могу с собой поделать. Засел у меня в голове так крепко, что не выгонишь, — говорил Моррисон, растирая тонкие плечи через куртку, чтобы согреть. Он ожидал чего угодно, но руки, потянувшиеся к его спине и обхватившие его в ответ, заставили замереть и невольно задержать дыхание. Рикерт принял парня, его чувства, вместе с недостатками, временами выводившими из себя. На душе вместо смятения наконец-то наступило затишье, и тепло разлилось по всему телу, прогнало переживания. В объятиях Леона было слишком хорошо. Настолько, что захотелось снова прикоснуться к его губам своими, урвать хотя бы мимолëтный поцелуй, но вместо этого парень смог только задать вполне очевидный вопрос: — А как же твоя мама? Она знает? — Не думаю, что она сможет как-либо возразить мне. Попыхтит и перестанет. Если выгонит из дома, буду у тебя жить, — засмеявшись, сказал уверенно Моррисон, затем отстранился от парня, чтобы прикоснуться к горячей щеке и посмотреть в яркие голубые глаза. Они были настолько чистыми, что в них отражался свет настенного фонаря и мелькающие над их головами оранжевые, жëлтые листья. Леон улыбнулся, когда один из маленьких, разноцветных путешественников, упал на светлые волосы. Едва пальцы коснулись мягких прядей, чтобы смахнуть листочек с головы, Рикерт тут же схватился за воротник лëгкой куртки и встал на носочки. Он оставил невесомый, почти неощутимый поцелуй на губах Моррисона, но не успел отойти от него. Сильные руки тут же перехватили его талию, притягивая к себе и отвечая более пылко, жадно. Оставалось только коротко замычать от такого напора, затем снова расслабиться и поддаться. — Я признаюсь ей, — сказал Леон, отрываясь от распухших губ, затем придержал Рикерта за плечи, смотрел ему прямо в глаза. — Сейчас же пойду. — Подожди, — испугавшись, сказал парень и потянулся было за Моррисоном, но ухватил пальцами только холодный воздух. Окрылëнного чувствами человека невозможно было остановить, оставалось только поспевать за ним и по пути отговаривать от взбалмошной идеи. Но парень шëл к своей матери: заглянул сначала в гостиную, затем на кухню. Его тëмные глаза горели ярче лампочки, висевшей на кухне, и Нина сразу поняла, в чëм ей хотят признаться. Ведь когда-то она видела такой же взгляд и у себя. Женщина даже догадалась, про кого пойдëт речь, потому что в последние дни сын постоянно говорил о своëм друге. — Мне нравится Рикерт, — сказал он, вставая перед женщиной и пытаясь отдышаться. — И я хочу быть с ним. Нина слишком сильно любила своего сына, желала ему только добра. Спорить с ним было бессмысленно. К тому же Рикерт ей тоже нравился: он был хорошим и надëжным. Женщина решила принять такие отношения, думая, что они будут временными. Хотя в гостиной сидел живой пример, доказывающий обратное. Материнское чутьë было спокойным, как никогда, и поэтому решено было просто принять внезапно озвученный факт. В гостиной стихли разговоры, Каска стояла на кухне, с удивлением наблюдая за развернувшимся представлением, а Бетти уже наигралась и спала на втором этаже, видя десятый сон. Рикерт же застыл в прихожей, боясь пошевелиться. Он прислушался, пытался унять бешеный стук сердца, прикоснувшись к груди, и ждал ответа Нины. А она медлить не стала: — Я приму любой твой выбор, сын, — сказала она, улыбнувшись, а затем едва устояла на ногах, когда парень подбежал к ней и крепко обнял. Он делал это редко, с такой же частотой выражал искренние чувства, но зато в такие минуты можно было ощутить все его эмоции, скрывающиеся за маской грубого наглеца. — Спасибо, — одно слово, наполненное нежностью и радостью, вызывало улыбку и заставляло Нину обнимать сына ещë крепче. Так она говорила, что всегда будет рядом, что бы ни случилось, и не допустит ту же ошибку снова. Открытость сына научила еë говорить правду близким, какой бы горькой или пугающей та ни была. Женщина отстранилась от Леона, когда тот прервал объятия, затем взглянула на смущëнного Рикерта, стоявшего у двери и так не решившего подойти к ним. — Надеюсь, тебя не принудили к ответу. Он так может, — попыталась пошутить женщина, чтобы избавиться от неловкости и успокоить взволнованного парня. — Нет, — легко усмехнувшись, сказал он. — Что ж, тогда могу только пожелать тебе терпения, — сказала Нина и потом обратилась к сыну. — Не обижай его. — Изверга из меня не надо делать, — обиженно сказал Леон, затем подошëл к смущëнному Рикерту и обнял его, пряча от кристальных взглядов женщин. Тем временем в гостиной молчание продолжалось. И его нарушил удивившийся такому повороту событий Джудо. — Вот это да. Минут десять назад ссорились, а теперь Леон в любви признаëтся. Странный денëк. Пиппин не был ошарашен таким поворотом событий, ведь больше общался с Рикертом, и тот в порыве чувств рассказывал ему обо всëм. Верный товарищ и бывший напарник мог выслушать его без осуждений. Советов он никаких не давал — это безутешному парню и нравилось в молчаливом друге. А потом на глаза Пиппину стал часто попадаться Леон, который всем своим видом показывал симпатию. Моррисон постоянно пытался прикоснуться к другу, как-либо задеть его, невольно злил, потом просил прощения, но всë это делал с такой нежностью во взгляде, что все вопросы сразу отпадали. — А Пиппин, кажется, совсем не удивлëн, — заметил Гриффит, перебираясь на диван, ближе к Гатсу, и удобно устраиваясь в крепких объятиях. Теперь, когда в гостиной остались только взрослые, он мог позволить себе это сделать. — Я много раз видел, как Леон вокруг него ошивался. Как щенок на задних лапах кружил, — ответил честно тот, затем едва заметно улыбнулся. — Признался наконец. Я думал, так и не решится. Но Фалкон уже никого не слышал. Он лежал на широкой груди, чувствовал, как его держат крепкие руки, наслаждался мягкостью и теплом чужого тела. Оставалось только закрыть глаза и улыбнуться, что мужчина и сделал. Нежное прикосновение к щеке заставило его слегка повернуть голову к Гатсу и взглянуть на приподнятый уголок губ. Перехватив тëплые пальцы, он оставил на них лëгкий поцелуй, не сводя глаз с возлюбленного. — Ты уже спать хочешь? — спросил тот, затем выпустил Фалкона из крепких объятий, позволяя ему развернуться уже всем телом. — Нет. Что я хочу, скажу, если наклонишься ближе, — сказал Гриффит в своей обыденной манере. Привычная ухмылка тут же проскользнула на румяном лице, и мужчина, не удержавшись, прильнул к шее партнëра. Гатс вздрогнул, почувствовав лëгкий укус и прикосновение горячего языка к свежей, едва заметной отметине. Он сразу понял этот красноречивый, игривый намëк, но решил пока позволить себе похозяйничать. Мужчина прошëлся рукой по белым волосам, собранным в длинный хвост, затем пропустил мягкие пряди через пальцы и перешëл на спину. — Не хочешь пока посидеть так? — Давай, — сразу ответил ему Гриффит, крепко обнимая возлюбленного и продолжая медленно покрывать его шею поцелуями. Он знал, что Гатс долго не продержится. Руки его тем временем опускались ниже, спускаясь к ягодицам и крепко сжимая их. Его партнëр едва смог подавить тихий вздох, позволил себе тихо зашипеть, затем бросил мимолëтный взгляд на стоявшие рядом со столом стулья. Джудо и Пиппин всë ещë сидели в гостиной, но не обращали никакого внимания на парочку, удобно устроившуюся на диване. Вздохнув с облегчением, мужчина собрался было избавиться хотя бы от смущающих прикосновений. Но когда Гриффит прошëлся языком по выступающему кадыку, слегка прикусывая его через мягкую кожу, Гатс задрожал. Внизу живота появилось привычное покалывание, и в этот же момент Фалкон сказал: — Поехали домой. Мужчине лишний раз повторять не нужно было. Быстро извинившись перед гостями и хозяевами дома, попрощавшись с ними, пара поспешила к машине. Как только Гатс вышел на улицу, его резко притянули к себе, требовательно целуя. Такие внезапные приливы страсти и нежности уже стали привычными, ничуть не удивляли. Напротив, они заставили мужчину, который стойко держался весь вечер, наконец ответить на прикосновения и поцелуй также пылко. Но Гриффит не уступал, нежно проводил языком по нижней губе возлюбленного, прикусывая еë и слегка оттягивая. Он всегда так делал, когда пытался завести партнëра, а тот уже давно хотел его и смело показывал это, потираясь пахом о бедро Фалкона. — Тебя так возбуждают поцелуи на улице? Знал бы это, делал бы так почаще. — Нет. Это ты меня постоянно доводишь до такого, — говорил Гатс, затем обнял мужчину, пытаясь так успокоить себя. Тишина улицы, холодный ветер, обдувающий горячие, красные щëки и тяжëлое дыхание, опалившее его шею, покрытую свежими засосами — всë это вызывало мурашки. Мужчина даже закрыл глаза, чтобы острее ощутить каждую деталь, запомнить мельчайшие подробности этого прекрасного осеннего вечера, который уже плавно перетекал в ночь. — О чëм ты думаешь? — спросил Гриффит, утыкаясь носом в крепкую грудь и сжимая похолодевшими пальцами плотную ткань пальто. — Пока ни о чëм. Мне просто спокойно и хорошо. — Не жалеешь, что выбрал меня? — алкоголь потихоньку развязывал Фалкону язык, заставляя озвучивать вопросы, засевшие глубоко внутри него. — Конечно нет. Почему ты об этом подумал? — будто в подтверждение своим словам, Гатс крепко обнял мужчину и ещë долго стоял так, пытался согреть его. — Я вижу, как ты относишься к Бетти. Мне-то дети не нужны, но у тебя каждый раз глаза блестеть начинают, когда на неë смотришь. — Ты прав. Я к ней сильно привязался, но скоро она вырастет, и у неë появятся другие интересы. Про меня она забудет, а ты всегда будешь рядом. — Хитрец, значит, со мной остался, потому что уверен, что я не брошу. — Не совсем так. Я тоже не смогу от тебя уйти, Гриффит, — честно ответил мужчина. Фалкон какое-то время молчал, затем тихо засмеялся. Это признание смущало и в то же время приносило спокойствие, словно бальзам, ложилось на маленькие язвы, появившиеся внутри из-за бесчисленных сомнений. Он верил Гатсу, каждому его слову, был готов поклясться в своей честности и любви перед ним. Но вместо него всë говорили прикосновения, действия. Они были гораздо красноречивее пафосных фраз.