Альбасете
9 августа 2023 г., 21:01
Моль.
«Труд».
Лебеди.
«Стайка».
Ворон.
«Убийство», — сказал Алехо.
Он прятался в шкафу в течение пяти дней, выходя только в ванную или на кухню за едой. Каждый час он думал позвать на помощь из окна. Раз или два он прижимался ухом к входной двери, но ничего не слышал в коридоре. В здании царила жуткая и болезненная тишина. Обычная какофония музыки, голосов, воды в трубах и шагов по потолку, казалось, тоже притаились. Или их заставили замолчать.
На шестой день детский страх сменился безропотным принятием.
Другие части, запрограммированные на выживание, начали просыпаться. Алехо открыл дверцу шкафа и на четвереньках подполз к окну спальни, которое выходило на улицу Изабелла. Листовки влетели внутрь, как большие снежинки. Алехо собрал их в аккуратную стопку. Его мать любила, чтобы все было аккуратно.
Снаружи небо прорезал ритмичный гул вертолетных винтов. Грохочущая очередь из пулемета эхом отразилась от стен здания. Сапоги маршировали по тротуару. За углами и в переулках Алехо слышал голоса, полные гнева и отчаяния. Потасовки с солдатами. Потасовки среди голодающих жителей кампаменто, которые рыскали по улицам в поисках еды. И над всем этим наслаивался непрекращающийся лай и вой.
Алехо осторожно выглянул из-за подоконника. На улицах Сантьяго обитало более миллиона бродячих собак. Подобно римским кошкам, эта второстепенная собачья популяция воспринималась как нечто само собой разумеющееся, ее не отбирали и не баловали. Но теперь солдаты, которым было скучно, стреляли в собак. Алехо вздрогнул, когда пули срикошетили от кирпича и камня. Его желудок сжался от тошнотворного ужаса. Он любил уличных собак. Они были его личными питомцами.
Мне пора идти.
Эта мысль вдруг прошла сквозь него. Он игнорировал ее уже несколько дней, но бедственное положение собак побудило его к действию. Он нашел рюкзак, который обычно носил Эдуардо, когда они катались на лыжах в Портильо. Стал собирать вещи.
Сначала документы. До этой весны ему бы и в голову не пришло, что у него есть документы. Затем Ла Монеда загорелась, и Эдуардо позвонил своему брату Фелипе в Соединенные Штаты. Они начали обсуждать, как выбраться отсюда.
Алехо нашел маленькую жесткую папку со свидетельствами о рождении и паспортами и отделил свой собственный. Испаноязычный обычай давать детям фамилии обоих родителей усложнял заполнение формуляров. Он прочитал свое полное имя, набранное мелким шрифтом поперек отведенного места: Алехандро Габриэль Эдуардо Пенда Виларо.
— Мы дали тебе много имен, — сказал однажды Эдуардо. — Значит, ты можешь быть кем захочешь.
Алехо положил конверт туда, где он его нашел, на столе отца, остановившись, как он всегда делал, чтобы взять нож, который отец использовал в качестве пресс-папье.
Это был кинжал Альбасете, подаренный Эдуардо студентом, которого он обучал в университете. Двадцать четыре сантиметра в длину, с красивой ручкой из кости и латуни. Ножны были обтянуты темно-коричневым велюром с заостренным латунным концом, и кинжал выскользал из них почти бесшумно. Двустороннее лезвие имело выступ от гарды до кончика, и если бы Алехо присмотрелся повнимательнее, то смог бы разглядеть едва заметные цветочные узоры, выгравированные на металле. Он казался легким, но твердым в руке. И теперь, оставшись один в квартире, он почувствовал в кинжале так необходимого друга.
Он собирал одежду, помня, что в Чили сейчас начало весны, но в Нью-Йорке, где жил Тио Фелипе, была осень. Ему понадобятся футболки с длинными рукавами и свитер. И носки для лыжных ботинок были бы хорошей идеей. Из верхнего ящика комода он достал шесть носовых платков. Его мать всегда просила его не забывать о носовом платке. Когда он ложился спать ночью, она подкладывала один из них ему под подушку. Покончив с этими практическими делами, он упаковал несколько книг, зубную щетку, кое-какие вещи, с которыми ему было невыносимо расставаться. Наконец, он поднял кинжал.
— Альбасете, — произнес он, несколько раз взвесив его в руке. Он положил его в рюкзак.
На всякий случай.
Он поставил маленький мешочек за дверцей шкафа. Потом решил, что будет лучше остаться с ним внутри. Он уже собирался запереться у себя на ночь, когда услышал залп выстрелов на улице Изабелла.
Потом завизжала собака.
Алехо чуть не описался. Кровь застыла у него в сердце и желудке от ошеломляющего ужаса. Он никогда не слышал, чтобы собака издавала такой звук. Это звучало так, словно женщина оплакивала убитого мужа.
— Убийство - "ворон", — прошептал он.
Он подкрался к окну. Прижавшись плашмя к стене, повернул голову и огляделся. Увидел группу солдат, один из которых держал винтовку поднятой. Собака издала три пронзительных тявканья, за которыми последовал еще один ужасный стон. Алехо зажал уши ладонями и сильно надавил. Зажатый между океанским ревом своих ладоней, он видел, как солдаты неторопливо удаляются, закинув ружья за спину.
Он убрал руки от ушей. Из-под окна все выла и выла собака. Алехо соскользнул вниз по стене, снова сжался в комочек и яростно закачался, желая животному смерти.
Он наблюдал, как маленькие часы на прикроватном столике показывали двадцать минут.
Собака была все еще жива и плакала. Лицо Алехо было покрыто тонкой струйкой пота. Самая нежная часть его сердца и те части мозга, которые помогали ему выжить, знали, что он должен был сделать.
Он достал из рюкзака отцовский кинжал.
«Альбасете», — подумал он. Он не знал, что это регион в Испании. Он думал, что это название ножа.
"Альбасете, помоги мне".
Он отпер входную дверь, тщательно осмотрел холл вдоль и поперек, затем спустился на три лестничных пролета, прижимаясь спиной к стене.
Внимательно осмотрел квартал, затем вышел на улицу Изабелла.
Было темно. Горел только один уличный фонарь на углу, отбрасывая слабый конус света.
Собака плакала, прижавшись к зданию в луже крови. Это была сучка. У нее был прострелен живот, а из него торчали мертвые щенки. Изо рта шла пена, и она тяжело дышала в перерывах между криками. Когда Алехо приблизился, она подняла остекленевшие глаза.
"Альбасете. Помоги мне".
Запах от простреленной собаки был ужасающим. Звук был еще хуже. Алехо смотрел куда угодно, только не на окровавленный тротуар.
— Успокойся, девочка, — прошептал Алехо, присаживаясь на корточки, его сознание выплыло у него из головы. Оно наблюдало, как его телесное «я» с любовью взяло собачью морду и нежно прижало голову к своей груди. Альбасете сделал твердый, быстрый и милосердный срез.
Улица погрузилась в тишину.
Дело сделано. Все тихо. Не думай больше об этом.
Алехо вытер лезвие о джинсы и скользнул обратно внутрь. Он вымыл руки, вычистил кинжал и вложил его в ножны. Пошел в ванную, и его вырвало со странной отрешенностью. Затем он зашел в шкаф.
"Ты не должен думать об этом".
Он провел рукой по толстому ряду вешалок, найдя тонкий кардиган Клементины, и более тяжелый Эдуардо. Просунул рукава своей матери в рукава своего отца, затем надел двойную одежду.
"Не думай об этом. Забудь".
В безопасности, в искусственном объятии, крепко сжимая Альбасете в одной руке, он быстро заснул.
Он проснулся от звука открывающейся входной двери. Его грудь сдавило, сердце перевернулось назад, когда он попытался сесть в темноте.
"Друзья звонят в дверь. Солдаты стучат в дверь. Кто это?"
Он прижался спиной к стенке шкафа, держа Альбасете наготове.
" Я буду бороться", — подумал он. "Я перережу тебе горло. Я уже делал это раньше".
Дверца шкафа открылась. Алехо увидел рваные, запачканные кровью манжеты брюк над двумя разными, но одинаково грязными ботинками. Лес развешанной одежды разлетелся в стороны с визгом проволоки по дереву. Алехо поднял кинжал едва дрожащей рукой, смерть застыла в его глазах, когда он поднял взгляд на незваного гостя.
"У меня много имен. Я могу быть кем угодно. Теперь я ворона, и я убью тебя".
У мужчины все лицо было в синяках и глубокий порез вдоль одной скулы. Распухшая, рассеченная губа торчала из густой каштановой бороды.
— Алехито?
Альбасете с грохотом упал на пол, а Алехо выбрался из глубин шкафа и бросился в объятия отца.
***
Эдуардо подхватил рюкзак, похвалив сына за предусмотрительность. Они покинули квартиру в последний раз и украдкой прокрались через Сантьяго к американскому посольству. Они держались в тени и закоулках, а бродячие собаки следовали за ними, охраняя их. Несколько из них уткнулись носом в руки Алехо. А один шел рядом с ним в ногу на протяжении двух кварталов, принюхиваясь к двойному кардигану, полы которых развевались вокруг его ног. "Ты был милостив к нашей сестре. Мы будем милостивы к вам". — Милагрос дружит с атташе посольства, — прошептал Эдуардо, подталкивая сына вперед. — Они оформили тебе визу. — А как насчет тебя? — Я не могу пойти с тобой. Не прямо сейчас. По словам Эдуардо, Клементину содержали под стражей на вилле Гримальди. — У тебя есть виза и билет на самолет. И Тио Фелипе ждет тебя. Я должен остаться и найти твою мать. Ты должен пойти и найти наш новый дом. Будь хозяином в доме, пока я не приду с мамой. Тусклая улица расплывалась перед глазами Алехо. — Я хочу остаться с тобой. — Ты должен сделать это для меня, Алехито. Фелипе ждет. Он поможет тебе. Ворота посольства были закрыты и забаррикадированы, а на страже стояли два американских солдата. Тихий разговор. Предоставлены документы. Затем теплые ладони Эдуардо задержались на лице Алехо. Он поцеловал сына в щеки. Слезы в безумных, почерневших глазах. — Ты должен идти. Алехо попытался заговорить, умолять отца оставить его. Но горло сдавило. Последнее грубое объятие и поцелуй в макушку Алехо, прежде чем ворота между ним закрылись. Разделяя их. Их руки сцепились между коваными железными прутьями. — Ты сможешь, Алехито. — Папа, подожди. У меня твой кинжал. — Конечно, Эдуардо это понадобится. Впервые за этот вечер Эдуардо улыбнулся. — Сохрани его для меня. И хорошенько позаботься о нем. — Папа... Но Эдуардо уже удалялся по улице. — Орлы, папа, — позвал Алехо. Эдуардо оглянулся. — "Собрание". — Медуза? — "Флюгер". — Еноты. Последнее слово достигло ушей Алехо. — "Пристальный взгляд". Он повернул голову к узкой решетке, наблюдая, как его отец завернул за угол и исчез.
