Очень дружелюбно
9 августа 2023 г., 23:58
Алехо стал Алексом, а Гелистен стал его домом.
Определенные вещи пугали его всю жизнь. Вертолеты. Кромешная тьма. Замкнутые пространства. Униформа. Прерванный сон посреди ночи.
Определенные вещи утешали его всю жизнь. Катание на лыжах. Собаки. Животные. Его два кардигана, любовно сложенные в ящике стола. И носовой платок у него под подушкой. Он сжимал его в руке по ночам, когда воображение рисовало ужасные способы смерти его семьи и наполняло неизмеримым грузом вины выжившего.
Где вы? Что с вами стало?
Я жду вас.
В течение нескольких драгоценных месяцев Милагрос Мартинес была на связи. С помощью спорадических писем и телефонных звонков по неисправным линиям она передавала новости. Женщина, освобожденная с виллы Гримальди, сказала, что видела там Клементину Пенду. Кому-то еще показалось, что они видели Эдуардо на улице. Другой очевидец сообщил, что он вернулся в «Эстадио».
Потом звонки прекратились. Пришло последнее письмо, в котором говорилось, что ничего нового узнать не удалось. Затем Милагрос замолчала.
По всему Чили десятки тысяч людей замолчали, став жертвами нового непереходного глагола в стране: исчезли.
Каждый вечер Алекс клал "Альбасете" в центр своего письменного стола, уверенный, что если бы его отец действительно был мертв, его дух пришел бы и немного пошевелил ножом, чтобы дать Алексу знать. Каждую ночь он клал носовой платок под подушку, уверенный, что призрак его озорной матери в шутку заберет его.
Они подадут ему знак. Они дадут ему знать.
Они не могли просто исчезнуть.
— Они не исчезли, — тихо сказал Фелипе, вертя "Альбасете" в руках. — Их заставили исчезнуть.
Он отдал Алексу все фотографии, которые Эдуардо и Клементина присылали за эти годы. Алекс расставил их по всей своей спальне, сгруппировав в маленькие святилища. Первое, что он увидел, открыв утром глаза. Последнее перед тем, как он погружался в тревожные сны по ночам.
Где вы? Что они с вами сделали? Что с вами стало?
Почему я жив, а вы исчезли?
Фелипе был дорым, но рассеянным опекуном. Он осторожно вытягивал Алекса из дурных снов и успокаивал его. Он понимал потребность своего племянника в ночниках в его комнате и во всех коридорах верхнего этажа. Алекс был одет, накормлен и в безопасности, и Фелипе никогда не упускал возможности продолжить образование Алекса или расширить его культурный кругозор. Но когда дело доходило до практичности, Фелипе был еще более безнадежен, чем Эдуардо.
Похоже, он не знал, что мальчики за час вырастают из своих ботинок. Мальчикам требовались прививки и визиты к стоматологу. Мальчики хотели записаться в футбол или присоединиться к юношеской лыжной команде. Мальчикам нужны были подписанные разрешения, проверенные домашние задания, установленные границы и случайная работа, чтобы заработать карманные деньги. Мальчиков нужно было возить туда-сюда или, по крайней мере, организовать в логистику.
Некоторыми деталями занималась Беатрис, но Беатрис было семьдесят пять, и она привыкла вести хозяйство как независимый холостяк. У нее не было сил растить ребенка, не говоря уже о мальчике - почти подростке. Постепенно воспитание Алекса Пенды перешло в руки Роланда и Мередит Ларк, которые охотно и жизнерадостно взялись за эту задачу. Их дом был большим, а сердца - еще больше. Еще один птенец в их гнезде не был помехой. Кроме того, Алекс и Роджер становились неразлучны, и Алекс оказывал успокаивающее, заземляющее влияние на неугомонного среднего ребенка Ларков.
По мере того как изображения Чили выцветали и стирались по краям, фотоальбом в сердце Алекса начал заполняться новыми семейными снимками, на всех которых было запечатлено его стройное смуглое телосложение, похожее на черный ирис в букете нарциссов семейства Ларк.
***
Ларки любили шутить, что первым законченным предложением на английском, которое выучил Алекс, было «постучи три раза в потолок, если я тебе нужен». Роланд Ларк питал слабость к хиту Тони Орландо и имел привычку прерывать тихие паузы припевом: «Эй, моя дорогая...» Его семья обычно вымученно стонала, но все же подпевала. Во время своей первой поездки в Вермонт с Ларками Алекс, развалившийся на заднем сиденье универсала вместе с Роджером, слушал, затем простонал и в конце концов тоже запел. Постучи три раза в потолок, если я тебе нужен… Две сестры Роджера сидели на среднем ряду. Трелони училась в третьем классе, по-зимнему бледная, с коротко подстриженными почти белыми волосами. Вэл была золотистой блондинкой, как и Роджер. У всех троих братьев и сестер были серые глаза. Глаза Трелони были бледно-серыми. У Роджера был легкий оттенок синего. Алексу казалось, что глаза Вэл имеют тенденцию к зеленому цвету, как и у него, но он не мог смотреть в них достаточно долго, чтобы сказать наверняка. На протяжении всей пятичасовой поездки он остро ощущал ее присутствие в машине. Что-то в близости ее волос, кожи и запаха вызывало у него странное ощущение в животе. На самом деле, с того самого дня, как он встретил ее, Алексу было трудно смотреть на Вэлери Ларк обоими глазами. Хуже того, всякий раз, когда он чувствовал, что ее взгляд устремляется в его сторону, в его голове словно выдергивалась пробка, и весь английский, которым он овладел, улетучивался. Она ему нравилась. Ему не нравилось, что она ему нравится. Он ненавидел то, что он чувствовал, что он ей не нравится. Все было чертовски запутано. Роджер научил его так говорить. В школе Алекс работал с помощником по ESL и проводил большую часть своего времени на дополнительных языковых занятиях. После окончания программы его образование перешло к Роджеру. На игровой площадке или бейсбольном поле, ведя сбивчивый разговор за раз, Роджер восполнял пробелы в английском Алекса. Он вносил случайные исправления, если Алекс забывал использовать «я», «он» или «оно» или путал «его» и «ее». Он рассмеялся, когда Алекс назвал доктора Ларка бетеринарианцем, затем засмеялся еще громче, когда Алекс велел ему заткнуться на хрен, придурку. — Ты никогда не ошибаешься, когда ругаешься, — подразнил Роджер. Поднимаясь на подъемнике курорта Стоу, они на своем причудливом смешанном языке говорили и смеялись. — И что? — сказал Роджер, указывая на горный ландшафт вокруг них. — Отличается от Чили? Алекс кивнул, и расстроился, что не смог объяснить, в чем именно различие. На его взгляд, высоты Охос-де-Агуа и Маунт-Мэнсфилд были примерно одинаковыми. Но горы в Чили выступали из земли, как кулаки. Они вырисовывались резко и зловеще, бронированный хребет континента. Здесь путь к вершине был смягчен соснами и кустарником. Земля разверзлась и потянулась к небу. Вершины могучие, но пологие. — Дружелюбно, — наконец сказал Алекс. — Здесь очень дружелюбно. Во время той первой лыжной прогулки Алекс влюбился в семейство Ларков. Одухотворенная, вечная любовь, которая приходит, когда ты находишь свое племя. Поднимаясь и спускаясь по склонам, он и трое детей Ларк жались друг к другу, как щенки. Играя в «Неприятности», «Монополию» и «Прости». Громко смеялись, крепко спали и поглощали пищу без остановки. Изучая язык друг друга, они читали комиксы и журнал "Mad". Выкрикивая: «Эй, моя дорогая», всякий раз, когда наступала тишина. Они спали в одной комнате с двумя сосновыми двухъярусными кроватями, сдвинутыми голова к голове. Роджер и Трелони заняли нижние койки. Алекс лежал на кровати над кроватью Роджера, близко к потолку, и макушкой к макушке Вэл. Уникальная усталость, присущая исключительно катанию на лыжах, держала его в мягких объятиях, пока Ларки расспрашивали его о группах животных, пытаясь поставить его в тупик и терпя неудачу. Зяблики. «Очарование». Павлины. «Показуха». Гиены. «Кудахтание». Он был счастлив. Слишком счастлив, чтобы чувствовать вину за то, что счастлив. Вэл приподнялась на локтях и посмотрела поверх спинки кровати между ними. — Жаворонки, — произнесла она. Алекс взглянул на нее одним глазом. Затем обоими глазами. Его пальцы ног в шерстяных носках сжались, когда он ответил: — «Экзальтация».***
Алекс в четырнадцать, в своем первом костюме, стоял рядом с Беатрис на кладбище Гелистен, когда гроб Фелипе Пенды опускали в землю. Четыре дня назад профессор отменил свои вечерние занятия и пришел домой с жалобами на головную боль. Беатрис велела ему сесть, задрать ноги, а она приготовит ему чаю. Когда она принесла чашку в гостиную, Фелипе сидел, откинувшись на спинку стула. В больнице предположили, что это аневризма. Или кровоизлияние в мозг. Только после смерти Алекс осознал влияние Фелипе в округе Датчесс. Его дядя коллекционировал людей точно так же, как коллекционировал книги и произведения искусства. Телефон разрывался от звонков, цветы заполонили все горизонтальные поверхности. Открытки и письма складывались в корзины и коробки до тех пор, пока Алекс и Беатрис не отказались от попыток вскрыть их все. В день поминок в похоронное бюро выстроилась бесконечная очередь из посетителей. Взрослые мужчины плакали, отдавая дань уважения. Бесчисленное множество женщин рассказывали Алексу, каким особенным был Фелипе. Алекс стал хранителем всего этого горя, пошатываясь под инвентарем, пока он не выскользнул у него из рук и не разбился вдребезги об пол. Что мне теперь делать? Куда мне идти? Фелипе, возможно, и не был Алексу вторым отцом, но Фелипе был всей семьей, которая была у Алекса в этом мире. Фелипе был для него убежищем и гаванью. Он был добрым и заботливым. Он никогда не претендовал на право собственности на своего племянника, скорее, он всегда был щедр. Постоянно подбадривая Алекса: «Иди. Конечно, ты можешь идти. Иди со своими друзьями. Да, приведите их сюда, обязательно. Будь со своими друзьями. Приведи друга». Теперь он был мертв. И чудовищность ситуации, в которой оказался Алекс, возвышалась над ним, как волна цунами, готовая вот-вот обрушиться. Что со мной будет? После заупокойной службы адвокат Фелипе попросил о встрече с Алексом и попросил Ларков присутствовать. Усевшись за массивный стол орехового дерева в столовой, адвокат зачитал вслух завещание Фелипе. Часть имущества была завещана колледжу Марист, Колумбийскому университету, историческому обществу Гелистена и Латиноамериканскому культурному центру Квинса. Беатрис получила денежную благодарность, от чего она упала в кресло. К Алексу перешло все остальное, которое будет находиться в доверительном управлении до тех пор, пока ему не исполнится двадцать пять. — Почему двадцать пять? — спросил Алекс. Адвокат улыбнулся. — Зная твоего дядю, он, вероятно, хотел, чтобы ты поступил в аспирантуру, — сказал он. — Доктор Ларк говорил мне, что ты хочешь стать ветеринаром? Кивок Алекса был осторожным, он не хотел высекать на камне ни один из своих интересов. Роланд коснулся плеча Алекса. — Я не хочу, чтобы ты переживал. Мы будем рядом, если тебе понадобится помощь. Доктор Ларк и адвокат Фелипе были назначены душеприказчиками траста. Мистер и миссис Ларк были назначены законными опекунами. — Ты бы хотел переехать жить к нам? — спросила Мередит, держа Алекс за обе руки. Она высвободила одну руку и откинула волосы с его лба, затем положила свою теплую ладонь ему на лицо. Он стиснул челюсти, эмоции корчились у него в горле и между зубами. Он хотел уйти. Он хотел укрыться в доме Мередит, в безопасности ее объятий и под защитой доктора Ларк. Но пойти с ними означало стать частью новой семьи, в то время как предполагалось, что он будет создавать дом для семьи, которая у него уже была. — Я должен ждать, — сказал он. — Мой отец дал мне задание, которое я должен выполнить. — Знаю, — успокоила она. — Ты все еще можешь его выполнить. Мы поможем тебе. Доктор Ларк и адвокат тактично покинули комнату, пока Алекс рыдал в объятиях Мередит. — Ты останешься с нами, — сказала она, укачивая его. — Мы не будем прятать тебя, Алекс. Ты всегда будешь их мальчиком, я обещаю. Мы позаботимся о твоей безопасности ради них. В ту ночь Алекс перешел железнодорожные пути и пошел пешком к Гудзону. Вечерний воздух был мягким и праздничным: был уик-энд Четвертого июля, и река была занята прогулочными лодками. Алекс сидел на скамейке с сухими глазами и скребущей пустотой внутри, почти ничего не чувствуя. Он думал о великолепной жизни Фелипе, которая теперь превратилась в единственный усыпанный цветами холмик на кладбище. По крайней мере, Алекс знал, где покоится с миром его дядя. Он не исчез. Не стерто из записи. Где ты? Что с тобой стало? Он должен был быть осторожен с этими мыслями. Они жили в его сердце, как драконы, закованные в цепи в пещере и впадающие в спячку, выдыхая безобидные струйки дыма. Однако их было легко разбудить. Цепи могли разорваться, и тогда они оказались бы на Алексе. Разрывая его, когда огонь вырывался из их глоток: «Моя мать, моя мать, что ты сделала, где она, моя мать, что ты с ней сделала, моя мать…» Он зашел внутрь и закрыл воображаемую дверцу шкафа. Ты не должен думать об этом. Через некоторое время Роджер подошел и сел рядом с ним, положив руку Алексу на плечи. Вэл устроилась с другой стороны от него, взяв его под руку. Трелони сидела у ног Алекса, положив локти ему на колени. Никто не произнес ни слова. Алекс в середине кучи щенков, наклонился к своим друзьям. От Роджера и Вэл пахло летом: солнцем, скошенной травой, дымом барбекю и арбузом. Трелони была без запаха, чистоплотна и целеустремленна, как нож. — Ты можешь занять мою комнату, — наконец сказала Вэл. — У Трелони достаточно места для двоих. — Не говори глупостей, — сказал Роджер. — Он будет жить со мной. — Пусть он выберет сам, — предложила Трелони. — Ты хочешь жить со мной, — спросил Родж. — Я просто хочу остаться здесь, — сказал Алекс. Вэл и Роджер плотнее прижались к нему. Трелони откинулась на его колени. — Ты с нами, — сказал Роджер. — Nosotros cuatro. Нас четверо. Легкая улыбка тронула губы Алекса, когда фейерверк из ярких цинний начал взрываться над рекой.
