Племя тигров
10 августа 2023 г., 21:46
ДЕКАБРЬ 1979 ГОДА
КВИНС, НЬЮ-ЙОРК
Мистер Дуранте был бледен, когда снял пакет со льдом со лба Хави, осмотрел яйцо под ним и положил его обратно.
— Ты можешь остаться здесь, — предложил он. — Мы что-нибудь придумаем.
— Мне так жаль, — сказала миссис Дуранте, протирая щеку Хави перекисью. — Бедняжка.
Хави поморщился, когда ему обработали порезы и ушибы, но плотно сжал губы и не издал ни звука. Малейшее движение его челюсти, и он начинал плакать, как долбанный ребенок. Он сосредоточился на рождественской елке Дюранте, пристально вглядываясь, пока мерцание разноцветных лампочек не слилось воедино.
— Мы должны позвонить в Службу защиты детей, — предложил мистер Дуранте. — Это неприемлемо.
— Нет, — ответил Хави сквозь стиснутые зубы. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом.
— Все в порядке. Все пройдет, скоро все забудется, — сказала миссис Дуранте, кончиком пальца осторожно нанося "Бацитрацин" ему на губу.
Хави покачал своей ноющей головой.
— Нет, не пройдет.
Его учитель переглянулся с женой, которая дала Хави две таблетки аспирина, а затем отвела его в свободную комнату, где он мог прилечь. Оставшись один, Хави по-прежнему не издавал ни звука, но слезы лились из глаз, и он не делал попыток остановить их.
Ничто не могло подготовить его к этому.
Он удивлялся, как он мог быть таким наивным в отношении своего собственного народа.
Парни рассказывают о сексе и девушках желая показать свое превосходство. Накапливают завоевания. Хвастаются размером сисек, а затем отвергали их хозяек. Хави никогда об этом не думал.
Он не знал, что это главный признак того, что он доминиканец мужского пола.
С той ночи на крыше прошло пять месяцев. За это время Хави многое узнал о tiguerismo: доминиканском стандарте мужественности. Мужчин воспитывали как тигров. Хищники любви. В сердечных делах идеальный мужчина был страстным, но сильным. Сексуально властный и уверенный в себе. Прежде всего, мачо.
Pájaro, или птица, было ласкательным прозвищем для девушки. Это был худший вид оскорбления в адрес мужчины. Быть геем или даже восприниматься как гей не только противоречило законам Божьим и человеческим, но и шло вразрез со всем, что означало быть доминиканцем.
Тигр не страдал слабостью.
Племя тигров не терпело чужаков.
Это ничего не значило, Хави продолжал настаивать в ту ночь на крыше. Они были пьяны, это было глупое, безобидное дурачество. Это ничего не значило…
Именно тогда Тио Мигель сбросил его с лестницы. Хави повезло, что он не сломал себе шею. Он предположил, что опьянение снизило его уровень концентрации.
Он посмотрел на своего отца в поисках помощи, но Рафаэль утешал Розу, которая плакала, уткнувшись в руки. Тио Энрике и Тиа Мерседес тащили Несто прочь, а Несто избегал встречаться взглядом с Хави.
Он больше никогда не разговаривал с Хави и не прикасался к нему.
Хави недоумевал, как он мог так ошибаться насчет своего двоюродного брата.
У Несто было более твердое сердце, более быстрые рефлексы и лучшие навыки выживания. Он захватил преимущество на поле боя с помощью вступительного залпа из двух слов: Хави начал. Бросив первые слова, он не дал Хави ни единого шанса произнести последние. Он привел кавалерию своих друзей, которые присоединились к кампании по уничтожению pájaro с ликованием мачо.
Ошеломленный предательством своего двоюродного брата, Хави мог только спотыкаться во время бомбардировки, петляя зигзагами, чтобы избежать огня, когда семья, его друзья и вся доминиканская община в Короне восстали и сторонились его как чужеземного отродья.
Это, должно быть, была шутка. Он продолжал ждать кульминационной фазы. Продолжал ждать, когда будет принято решение, этого больше никогда не должно было случиться, никогда не позволяй нам поймать тебя снова…
— Это больше не повторится, — сказал он Розе, которая проигнорировала его.
— Прости, — сказал он Рафаэлю, который долгое время не отвечал. Хави наблюдал, как его отец сцепил руки с мозолистыми пальцами, в царапинах от ножевых ранений и испещрены шрамами от ожогов. Улыбка покинула того. Он стал больше курить, и его мягкий голос превратился в скрежет. Его разочарование в Хави висело в квартире ядовитыми облаками, хуже, чем тумаки Мигеля.
— Второй шанс дается или создается, — наконец сказал Рафаэль. Хави обхватил голову руками и пожалел, что не умер. Затем отец прикоснулся к его спине, пробившись сквозь боль к тонкому лучу надежды. — Ты сам все сделал, Хавито, — сказал Рафаэль.
Хави был уверен, что сможет. Уверен, он все сделает правильно. Ему просто нужно было перетерпеть. Ему сказали пойти на исповедь и покаяться в своих грехах. Пару недель дома с ним обходились молчанием. Он терпел побои и издевательства в школе в ожидании когда появится что-то новое, которое отвлечет всеобщее внимание. Он переждет. Это тоже пройдет.
Прошли долгие, мучительные недели.
Потом его отец скончался. Однажды октябрьским днем он схватился за грудь и рухнул под лавиной кастрюль и сковородок на кухне ресторана. Никто не преминул заметить метафору: Рафаэль Джил Десото умер от разбитого сердца, оставив скорбящих жену и дочь, опозоренного сына и гору долгов перед Мигелем.
Хави был совершенно одинок. Нароба любила его, но она легко поддавалась влиянию Розы и полностью находилась под ее контролем. Роза, в свою очередь, все больше подпадала под контроль Мигеля, и Мигель продолжал отравлять колодец многоквартирного дома до сегодняшнего утра, когда из журнала «Крикет» пришел конверт из плотной бумаги. Внутри был декабрьский номер с историей победы Хави и чек на 500 долларов.
Победа была горькой. Роза потребовала, чтобы он передал деньги Мигелю. Хави отказался, и в кои-то веки Нароба проявил твердость характера и встал на его сторону. Королева-воительница Нария выиграла приз, и именно Нария выхватила чек из рук матери и бросилась бежать.
Потом началась война. Мигель избил Хави, с чем он мог бы справиться, если бы Роза одновременно не избивала Наробу. Не типичные для их юности шлепки открытой ладонью или более тяжелые прикосновения деревянной ложки. В руке Роза держала один из ремней Рафаэля, сложенный вдвое. Нароба кричала под ударами, свернувшись калачиком и сжимая в кулаке чек от журнала. Кофейный столик опрокинулся. Кухонные стулья опрокинулись. Рождественская елка опасно раскачивалась взад-вперед. Сквозь кровавый туман Хави смотрел на разрушение своей жизни и понимал, что ему никогда не вернуть то, что принадлежало ему. Он сдался.
— Прекрати, — закричал он, свернувшись калачиком у кухонных шкафчиков, внутри которых дребезжали бутылки с мамахуаной. — Забирай. Просто остановись.
Он подполз к Наробе, своей павшей королеве, и вырвал чек из ее пальцев. Подписал оборотную сторону на имя Мигеля Джиля Десото. Побросал одежду и записные книжки в рюкзак, и ушел.
***
Семья Дюранте стала убежищем для Хави до конца февраля, когда у матери миссис Дюранте случился инсульт. Ей пришлось переехать жить к ним, заполнив свободную комнату больничной койкой, приходящими медсестрами, лекарствами и оборудованием. Хави заверил своего учителя, что сможет найти пристанище в другом месте. — Закончи школу, — попросил мистер Дуранте, сурово тыча пальцем в лицо Хави. — Осталось чуть меньше четырех месяцев. Выдержи и закончи. Обещай мне. Хави пообещал и поблагодарил Дюрантес от всего сердца. Собрал вещи и отправился к единственному человеку, который не отвернулся от его бедственного положения. Лени Риверу выгнали из ее собственного дома, когда она забеременела в шестнадцать лет. Она построила свой бизнес по продаже косметики на смелости и не сентиментальной решимости, списав отчуждение своей семьи на чистую лень. — Гораздо проще обвинить шлюху, — сказала Лени. — Выбросить, как мусор, и притвориться, что этого никогда не было. — Что случилось с твоим ребенком? — спросил Хави. — Не твое дело. Лени была жесткой, но порядочной. Она позволила ему переночевать в кладовке своего салона красоты и приготовила ему пару блюд. Когда она услышала о вакансиях во Флашинге или Элмхерсте, она отправила Хави к ним. Он таскал коробки, разбирал товары, доставлял и получал оплату наличными, которые прятал в пустую банку из-под кофе. Подсчет этих цифр утешил его. Работа успокаивала его. Он взялся за работу, точно зная, чего от него ожидают и что он получит взамен: Я сделаю это. Ты дашь мне это. У нас соглашение. В отличие от данных и нарушенных обещаний любви, сделки по найму были абсолютными. — Любовь опасна, — сказала Лени. — Разрушает больше, чем создает. Я видела как люди используют любовь для манипуляции. К черту все это, Хави. Секс и деньги - вот твои константы. Верная своему слову, она затащила Хави в постель в день его восемьнадцатилетия. Его жизнь превратилась в треугольник из школы, работы и секса. Он залег на дно в школе. Усердно работал — независимо от поставленной задачи, выкладывался на все сто. Хорошо делай работу. Чем бы ты не занимался, будь лучшим. Вместо отцовской гордости он был вознагражден сексом. Лени не любила его, но это было нормально. Любовь не была ему другом.***
Он слышал, что Роза продала ресторан. Слышал, что она вернула часть денег Мигелю, но не все. Он услышал все это от Мигеля и нескольких приятелей, которые загнали его в угол на погрузочной площадке, сообщив, что теперь ответственность за непогашенный долг лежит на Хави. — Трус, — сказала Лени, прикладывая стейк к подбитому глазу Хави в тот вечер. — Он не может передать сообщение сам, привел с собой отряд. Некоторые мужчины ничего не могут сделать, если нет зрителей. — Что мне теперь делать? — спросил Хави. — Как только ты закончишь школу, ты уедешь отсюда. — Куда? — Дай мне подумать. У нее была подруга, у которой была подруга, знавшая семью, у которой была свободная комната в их квартире на Вашингтон-Хайтс. Хави еще раз собрал свои вещи. Лени перевезла его через мост Трайборо, по 125-й улице через Гарлем, затем по Бродвею к зданию на Западной 172-й улице. — Не возвращайся в Квинс, — сказала она. — С удовольствием, — согласился он. Она поцеловала его на прощание и уехала. Хави смотрел вслед, представляя себе пуповину, соединяющую его и ее бампер. Растягивается надолго, а затем отрывается. Теперь он должен был дышать самостоятельно. Его комната была крошечной, но из ее единственного окна он мог видеть мост Джорджа Вашингтона. Семья отнеслась к нему сердечно. Приходил и уходил невидимым, оставляя свою постель застеленной, и никаких следов присутствия на кухне или в ванной. Он звонил один раз в неделю в Квинс. Он все еще был слишком обижен и зол, чтобы говорить с матерью, но рисковал на случай, если Нароба возьмет трубку. Она никогда не подходила к телефону. Он потратил целое воскресенье на то, чтобы съездить в Корону и спрятаться в тени своего квартала, надеясь хоть мельком увидеть Королеву. Она так и не появилась. «Борись с ними, Нария», — думал он, направляясь домой в метро. «Сражайся с ними изо всех сил. Ты королева, а не пешка». Он нашел работу официанта в популярном заведении в Верхнем Вест-Сайде. Он был превосходным официантом, даже не пытаясь: говорил на двух языках, был очарователен с клиентами, почтительно флиртовал с женщинами. Его банка из-под кофе потолстела от денег, которые он заработал на чаевых. В восемнадцать лет ты уже можешь работать барменом в Нью-Йорке, и менеджер дал ему пару смен на поздний завтрак. — Черт возьми, я думал, здание вот-вот сорвется с фундамента, — как-то сказал менеджер во время закрытия. — Все эти женщины находились около тебя, в конце бара. Сколько телефонных номеров ты сегодня взял? Хави получил много, очень много, но он не осмелился привести женщину в свою маленькую комнату. Свидания должны были проходить у нее дома. И еще одна проблема заключалась в том, что обычно свои номера подсовывали ему замужние женщины. И у его сердца были свои правила насчет подобных вещей. Однажды он вернулся домой поздно вечером, а Тио Мигель ждал его у подъезда. К его чести, он пришел один. — Пора тебе начать возвращать мне деньги, — пригрозил он. — И тебе привет, — сказал Хави, протискиваясь мимо. В свободное время он посещал тренажерный зал, обнаружив, что наличие физической силы утешает его не меньше, чем наличие денег. Но сегодня вечером он устал. Застигнутый врасплох появлением Мигеля. И он был молод, все еще питая крупицу упрямой веры в то, что твоя семья не причинит тебе вреда. Мигель схватил Хави сзади за куртку и стащил его с крыльца. — Не морочь мне голову, — зло сказал он. — Я, черт возьми, похороню тебя. — Ты или кто еще, — ответил Хави. Затем его швырнули на тротуар. — Ты заплатишь, ты, гребаный педик. — Я ни хрена тебе не должен, — сказал Хави. Удар ногой по яйцам обездвижил его. Он крепко свернулся калачиком, охваченный болью и тошнотой. — Ты переехал сюда в поисках новых папиков, да? Или ищешь Несто? Да? Ты никогда не сможешь его найти. Слова и удары сливались воедино. Хави свернулся еще плотнее, втягивая воздух через новые удары по спине и ребрам. Наконец они прекратились, и он почувствовал, как руки Мигеля шарили по карманам его куртки и брюк. Тот нашел пачку наличных, почти три сотни чаевых. Он еще раз пнул племянника в бок, затем пошел прочь по тротуару. — Я вернусь, — напомнил он. — Лучше отсоси достаточно членов и будь готов к следующему платежу. Хави пропустил два дня работы из-за избиения. Вернулся на третий день, морщась и прихрамывая, и сказал менеджеру, что на него напали. Его поставили за стойку бара, где работа была легче, не приходилось поднимать подносы или много суетиться. После позднего завтрака в ресторане наступила сиеста. Всего пару столов было занято. Двое посетителей потягивали напитки, сидя на табуретах. Хави проводил инвентаризацию бутылок, когда в зеркальной стене за полками увидел, как садится мужчина. Он повернулся и посмотрел в лицо отцу Несто, Энрике Джилю Десото. — Я искал тебя, — сказал Энрике. Хави смотрел в ответ, защищенный стеной бара между ними. Глаза Энрике сузились. — Можно мне пива? В молчании Хави поставил подставку, затем налил пива. Он поставил тяжелое стекло перед человеком, которого раньше называл Тио Кико. Затем он положил обе руки на стойку бара и стал ждать. Готовый. Владелец бара хранил под настилом отпиленный бильярдный кий. Если бы Кико искал неприятности, Хави бы ему помог. Энрике сделал один-единственный, почти чопорный глоток. — Где твоя сестра? — спросил он. — Что ты имеешь в виду под где моя сестра? Откуда мне знать, где она? — Она сбежала. Сердце Хави дрогнуло, но он сохранил нейтральное выражение лица. — Молодец, — сказал он Кико, в то время как его разум снабдил видениями сестры где-то на улице. Легкая добыча. Лакомый кусочек, чтобы накормить подбрюшье Нью-Йорка. Сражайся с ними, Нария. Помни, ты Королева. — Сердце твоей матери разбито. — У моей матери нет сердца. Дядя и племянник уставились друг на друга. Наконец Энрике отвел взгляд и прочистил горло. — Тебе что-нибудь еще надо? — спросил Хави. — Мигель уже забрал у меня деньги, мне нечего тебе дать. Пиво за счет заведения, хорошо? Я куплю тебе проклятое пиво. Это все, что я могу сделать. — Я расплатился с Мигелем, — ответил Энрике. Он сделал глоток под пристальным взглядом Хави, затем поставил стакан и потер руки жестом, настолько напоминающим Рафаэля, что у Хави затуманились глаза. — Ты заплатил...? — Я расплатился с ним. Я бы предпочел, чтобы ты был должен деньги мне, а не ему. Теперь глаза Хави горели. — О, так меня ре-финансируют? Я должен быть за это благодарен? Почему именно я должен расплачиваться за то, что произошло? Что, черт возьми, Несто сделал, чтобы загладить свою вину после того, как разрушил мою жизнь, а? — Несто мертв. Хави отступил назад. Доски за стойкой были скользкими, и он чуть не шлепнулся на задницу. Мир закачался вокруг своей оси, когда он посмотрел в глаза Энрике, внезапно вспомнив слова Мигеля. Ищешь Несто? Ты никогда не сможешь его найти. — Что? — прошептал он. — Он мертв. — Он… Как? — Спрыгнул с моста Джорджа Вашингтона. — Энрике сделал еще глоток пива, не сводя глаз с Хави. Прохладный, пропитанный хмелем воздух ворвался в открытый рот Хави. Величественный мост Джорджа Вашингтона был фоном его крошечного мирка. Он видел его каждый день из окна своей маленькой спальни. Это были ворота в Манхэттен. Это еще не конец пути. — Я... Кико, прости меня… Подобно удару кобры, рука Энрике взметнулась и схватила Хави за рубашку спереди. — Ты жалкий маленький педик, — прошипел он. — Ты убил моего брата, и ты убил моего сына. Мир остановился и внезапно начал вращаться в другую сторону, когда Энрике разжал пальцы и достал шариковую ручку из кармана рубашки Хави. Он что-то записал на салфетке и подвинул ее ко мне. — Это мой адрес. Ты вернешь мне все. Все. Или я оставлю в твоей заднице такую большую дырку, что ты сможешь трахаться с двумя мужиками сразу. Хави пригнулся, когда ручка была приставлена к его голове. — Верни мне деньги, и тогда все закончится, — пригрозил Энрике. — Я больше никогда не хочу видеть твое лицо. Уходя, он опрокинул стакан с пивом, пролив его на одежду племянника.
Примечания:
Второй шанс дается или создается - прекрасная фраза
