Экзальтация жаворонков/серия "Венери", книга 1

МАРТ 2006 года РИВЕРДЕЙЛ, НЬЮ-ЙОРК       ГЛОРИЯ открыла входную дверь.       — Хав, дорогой, — поприветствовала она его. — Как мило, что ты пришел.       Прошло двадцать три года, а она все еще вела себя так, словно Хав решил почтить ее своим присутствием.       Сейчас ей было шестьдесят четыре. Стройная, седовласая, элегантная, как всегда. По-прежнему лидер издательской индустрии, но больше не одинока.       — Замужество тебе идет, — сказал Хав, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки после того, как поцеловал каждую из ее щек.       Она закатила глаза, но ее улыбка была довольной.       — Фрэнк Синатра был прав, — прощебетала она. — Второй брак может получиться лучше. Особенно с брачным контрактом.       — Гарри дома?       — Он на обеде. Проходи, присаживайся.       Он последовал за ней в кабинет бледно-зелеными стенами, с тяжелыми кремовыми портьерами и широким дубовым письменным столом. По всем стенам тянулась галерея книжных обложек в рамках. Глория поправила одну.       — Что думаешь?       Хав улыбнулся, пригляделся повнимательнее и отступил назад. На одной обложке был черно-белый снимок района Манхэттена. Убогий и зловещий, фильм нуар, подпольное подбрюшье. «Привилегия клиента» Джила Рафаэля. На другой была изображена девушка 1920-х годов с жуткой, бесполой красотой. Она смотрела с обложки огромными, подведенными глазами, улыбаясь сквозь дым сигареты и предлагая читателю угадать, кто она такая. «Глория, Великая», автор Джил Рафаэль.       — По-моему, книги получились превосходными, — сказала Глория. — Очевидное улучшение по сравнению с первыми изданиями.       Хав сел на маленький диванчик. Глория устроилась поудобнее в своем любимом шезлонге.       — Прочитала статью в «Ярмарке тщеславия», — призналась она.       — И что думаешь?       — Ты, как всегда, был красноречив. Но ты все равно не покажешь лицо?       — Нет, — ответил Хав, улыбаясь. Это оставалось яблоком раздора между ним, с одной стороны, и его агентом и издателем — с другой. Их раздражала настойчивостью Хава скрываться за псевдонимом и оставаться безликими. Он давал письменные интервью, радиоинтервью, телефонные интервью, но никаких фотографий, никаких автографов, никакого телевидения, никаких публичных выступлений.       — Но почему нет? — однажды спросил его агент. — Посмотри на себя. Поговорим о лице, которое продало тысячу книг.       — Я лично управляю продажей своего лица, — ответил тогда Хав. — А ты можешь управлять продажей моих слов.       Это не подлежало обсуждению. Он хотел все и потерял все. После 11 сентября он запечатал свое сердце цементом, ограничив свой круг теми, кому доверял: Глорией, Рассом и оставшимися членами «Трублад Кей».       Он не писал шесть месяцев, первый из которых провел в доме Глории, когда едва мог вставать с постели. Но он встал, чтобы отправиться в Уэйкфилд и поговорить с «Трублад Кей».       Его втащили в квартиру, где Талин, двоюродные братья, мужчины и женщины с покрасневшими глазами и певучим акцентом положили на него руки и умоляли рассказать о Флипе. Накормили его рисом и горошком с кокосовым молоком, бычьими хвостами с фасолью, тыквенным супом, «бег вниз» и соломоновым ганди. Затем снова попросили рассказать о Флипе. Слова Флипа с неба.       «Талин, ты моя родственная душа, ты — истина моей крови. Симеон и Смоки, вы — моя жизнь и мои песни. Отец, ты — все, абсолютно все для меня. Ни о чем не жалею, ты сделал меня таким, какой я есть. Я буду с мамой, и все будет хорошо. Тетя Вонни, ты стала моей матерью, когда я нуждался в ней. Тетя Рамерра, ты накормила меня любовью, музыкой и мудростью. Дядя Десмонд, твой смех наполнял мои дни. Джейд, мне очень жаль».       — Кто такая Джейд? — спросил Хав.       — Джейд Фицрой, — сказал Талин. — Сестра Расса. Она ужасно любила Флипа, но ее чувства были не взаимны.       Хав кивнул.       — Ты ему нравился, — добавил Талин, и его голос был похож на шуршание наждачной бумаги. — Хав, ты ему так нравился…       Хав попытался вернуть шляпу — сначала отцу Флипа, Джорджу, который отказался ее брать. Затем Талин, который сказал, что Хав должен оставить это себе. Двоюродные братья и сестры, тети и дяди, все отказались. Им нужен был только клочок бумаги с нацарапанной Хавом прощальными словами Флипа. Они сделали копии и поместили их в стеклянные рамки, развесили на стенах и столах и зажгли под ними свечи.       Хав вернулся в свою квартиру, где воняло испорченной едой и гниющим мусором. Он навел порядок, затем перенес рукопись «Путешествие на риф «Истинной крови» со своего жесткого диска на флэшку. Положил флешку в конверт, а конверт — в ящик стола. Выключил свой компьютер, он не хотел писать. Он был слишком занят, ожидая, что будет потом.       Я поговорю с тобой позже.       День за днем Хав клал руки на кухонную стойку, уткнувшись лбом в невидимое плечо. С единственным желанием, чтобы позже наступило. Опускался на колени перед шляпой Флипа, молясь о том, что позже наступило. Проводил рукой кругами по своей груди, дотрагиваясь до сердца и вспоминая. Зазвонил телефон, и это было позже, но на самом деле нет. Это было сейчас. И Флип не собирался возвращаться.       В то время как горе превратило воображение его души в пыль, оно заставило воображение его тела взметнуться огромными гейзерами желания.       Расстегни штаны, грубиян.       Ночь за ночью Хав открывался. Он целовал подушки, вбивался в матрас и трахал простыни, превращая свою кровать во Флипа. Искупая вину за годы и месяцы, когда он только смотрел и не прикасался, разгневанные, скорбящие руки Хава схватили его невидимого возлюбленного. Он подмял Флипа под себя и придавил его к земле. В безопасности. Красивого. И просто слушал его.       Ты здесь со мной, и сейчас мы поговорим.       Призрак смеха Флипа наполнил спальню, когда Хав брал его снова и снова. Он глубоко погрузил руки во Флипа и не отпускал. Улыбка моряка сверкнула в темноте, он провел Хава мимо отмелей неопытности в открытые воды любви, где Хав вложил волшебные слова в их уста.       — От твоего голоса у меня встает, — прошептал капитан Трублад.       — Я все еще чувствую твой вкус, — в ответ произнес Хав.       — Тебе хорошо?       — Я чувствую себя собой. — На протяжении недель и месяцев Хав обнимал, целовал и занимался любовью с тем местом, куда должен был вернуться Флип. Он напряженно вслушивался в темноту, ожидая разговора, который они собирались провести позже.       — Напиши об этом, Хав, — предложила Глория. Женщина, чье имя он теперь разделял, гладила его по волосам и ласкала его изможденное лицо. — Он бы хотел этого.       Хав не смог. Его поток иссяк, и не только его: без их сердца «Трублад Кей» тихо распался. Никакой вражды, только полная неспособность подняться над разрушением и создать музыку, хотя они знали, что Флип хотел бы наоборот. Свирепый клан Трублад погрузился в траур. Весь Нью-Йорк погрузился в трауре. Америка облачилась в отчаянно патриотический плащ, подбитый страхом, подозрительностью и печалью. Все, чего они хотел, было потеряно в пепле в «Ground Zero».       Хав набил свой календарь свиданиями до отказа. Столько, сколько он мог вместить. Не из—за денег — хотя он и получал их, — а чтобы отвлечься и устать до такого состояния, чтобы ни одной мысли в голове. Он понятия не имел, как он возбуждался с этими женщинами, когда все остальное в нем умерло, но, очевидно, его член был единственной частью тела, которая все еще нуждалась в том, чтобы быть в чем-то превосходным.       Давай, приятель, нам нужно поработать.       Он отлично справлялся со своей работой, но редко кончал клиентами. Он трахал их вяло, а затем имитировал убедительный финиш. С презервативом они не замечали разницы. И в любом случае, эти свидания были не для него самого.       Он попросил Талин найти фотографию Флипа, на которой была видна его татуировка в виде стрекозы. Отнес его к тату-мастеру и сделал копию на своем предплечье. На другой руке он вытатуировал корабельное колесо.       Он много бегал. Бег заглушил голоса в его голове. Удвоил количество тренировок. Он хотел хорошо выглядеть на случай, если Флип вернется позже.       Иногда он ездил на поезде в Корону, больше не боясь призраков или тех, кто мог его увидеть. Или не видеть его. Ходил по ярмарочным площадям, в этот раз ничего не раздавая бесплатно. Посмотрел на брошенные игрушки великана и подумал: «Неужели ты меня больше не любишь?»       Однажды совершил долгую прогулку до середины моста Джорджа Вашингтона. Глаза слезились от ледяных порывов ветра, бьющих по пролету, облокотился о перила и посмотрел в пропасть. Пристально смотрел на россыпь искр на воде внизу. Сирена, которая заманила Эрнесто на верную смерть. Хав напряженно прислушался, но не услышал в зове реки никакого соблазна для себя. Нет желания перекинуть ногу через перила и покончить со всем этим. Он еще некоторое время смотрел вниз на реку, чтобы убедиться. Потом он пошел домой.       Ему стало уютно в этом апатичном самодовольстве. Вот как сейчас обстояли дела. Если они изменились, то изменились. Если не изменились, то какая разница.       И вот однажды он проснулся с идеей.       Ни с того ни с сего она забрела в его мозг, как бродячая кошка. Он с минуту смотрел на нее в замешательстве. Он почти прогнал ее прочь, но она упрямо оставалась.       Напиши обо мне.       Он принял к сведению. Покормил ее немного. Пусть она сидит у него на коленях и мурлычет. На горизонте его мусорного бака появилось дождевое облако. Оно грохотало и вздымалось, полное возможностей. Он надел шляпу Флипа, открыл новый документ, размял пальцы и начал печатать.       Первые капли дождя упали на выжженную землю и отскочили, собираясь в грязные капли. Как и он, земля не знала, что делать с этой внезапной влагой. Затем его история начала всплывать на поверхность, насыщая его. Сначала это было болотистое месиво. Ни сюжета, ни дуги, ни нити. В течение месяца он просто бросал пригоршни грязи и навоза в экран. Он начал находить камни, затем кости. И, наконец, наткнулся на золотую жилу на пересечении вызова и страсти. Вытащил на поверхность новеллу под названием «Глория, Великая». Мрачная история о темноволосой женщине, воспитанной отцом-гангстером в 1920-х годах. Она отняла у него жизнь, его имя и его империю, став королевой подбрюшья Манхэттена.       — Дорогой, это так запутанно и безысходно, — прокомментировала Глория, прочитав первые корректуры. — Боюсь, мне нравится.       — Дело не в тебе, — сказал он. — Только твое имя. И игра с твоим именем. Извращенное отчаяние — это весь я.       Она бросила на него долгий, задумчивый взгляд поверх очков.       — И я тоже, — перебила она. — Удивительно, как хорошо ты меня знаешь.       «Глория» стала бестселлером «Нью-Йорк таймс» и номинировалась на книжную премию Нью-Йорка, хотя и не получила наград. Хав продолжал работать, писать и заниматься эскортом. Он заводил с женщинами отношения, которые быстро заканчивались. Иногда смотрел на мужчин, но не осмеливался прикоснуться. Нужда не стоила такой потери.       В этом году его издательство переиздало «Привилегия клиента» — его сборник рассказов — и «Глория, Великая» с новыми обложками, которые теперь висят в рамках на стене Глории.       — Итак, скажи мне, что дальше, — спросила она.       — Ну что ж, — сказал он. — У меня действительно появилась небольшая идея. Ты слышала о «Post Secret»?       Она свела брови на переносице, покрутила серьгу.       — Это блог, не так ли? Люди присылают анонимные открытки со своими секретами?       — Да, — ответил Хав, доставая из кармана сложенный листок бумаги. — Я увидел эту несколько недель назад. И не могу выбросить из головы.       Он протянул ей распечатку. На открытке был изображен набросок пером и тушью верхушек башен-близнецов, окутанных клубящимся дымом. Вверху было написано: «Все, кто знал меня до 11 сентября, верят, что я мертв».       — Боже мой, — сказала она. — Это уже история.       — Правда? Я не могу перестать думать об этом. Как один трагический день стал концом для многих, но, возможно, для кого-то это стало началом.       — Выход.       — Шанс на новую жизнь.       Она вернула ему бумагу.       — Ты должен попробовать с этой историей.       — Я и собираюсь попробовать. — Он незаметно взглянул на часы. Когда он снова посмотрел на Глорию, на ее лице застыло выражение, которое он не мог понять.       — Посмотри на себя, — вдруг сказала она. — Совсем взрослый.       Он засмеялся.       — Не совсем.       — Сорок три, — сказала она. — По-прежнему великолепен, подтянут и пользуешься спросом. Ты хорошо поработал. Чертовски одинок, но ты молодец.       Хав встал и наклонился для поцелуя.       — Нельзя иметь все.       Она погладила его по щеке.       — Позвони мне, если я тебе понадоблюсь.       — Ты всегда нужна мне.