Эвелин Рейнхарт

      Настал день, когда Эвелин должна была отправиться на чаепитие к Мориарти.       Накануне она не могла уснуть. Мысли крутились в голове, как чай в чашке — быстро, бессмысленно, с легким привкусом тревоги. Чтобы хоть как-то справиться с волнением, Рейнхарт решила покопаться в прошлом этих таинственных братьев.       Информации оказалось мало, но кое-что удалось раздобыть:       В детстве в их родовом поместье случился пожар. Жуткий, всеобъемлющий — как тот, что преследует Эвелин в её собственных воспоминаниях. Выжили только трое. Один из приемных воспитанников — погиб.       Старший — Альберт — сейчас служит в армии.       Средний — явно блистательная фигура: в шестнадцать поступил в университет, а в двадцать один стал профессором. Ум впечатляющий. Но холод пробежал по спине, когда Эвелин поняла: именно он — Уильям.       О младшем знали меньше всего: лишь то, что он приёмный сын, один из выживших после пожара, и занимается делами поместья. Также говорили, что у них почти нет слуг — удивительное, даже подозрительное явление среди аристократов. Странная сдержанность и изоляция будто были продуманной стратегией.             «Интересные эти братья Мориарти…» — промелькнуло в мыслях Эвелин. — «Словно трое шахматистов с одинаковыми лицами, но разной игрой».       Час приближался.       Эвелин переоделась в своё лучшее платье.       Голубое — цвета весеннего неба. Оно имело рукава-буфы, придавая образу изысканность, лёгкость и едва уловимую нотку романтики. По талии проходила бордовая лента, завязанная сзади в аккуратный бант — будто тайна, которую никто не должен развязывать. Ворот-стойка из тонкого белого кружева выглядел как кружевная рамка вокруг её тонкой шеи, а крошечный бант с камеей завершал эту симфонию изящества.       Контраст нежного голубого, благородного бордо и чистого белого создавал почти магический эффект: образ был одновременно невинным и зрелым, женственным и сильным.       К наряду она добавила серебряные серьги с жемчугом — скромные, но со вкусом. Они блестели, когда девушка поворачивала голову.       Каштановые волосы, ниспадающие мягкими локонами, были частично убраны от лица и закреплены голубой лентой. Это решение позволяло ей не только продемонстрировать изящные черты лица, но и оставалось намёком на ту самую девичью мягкость, которую она старалась не терять.       Осталось только надеть перчатки.             «Если я и иду в логово льва — пусть хоть выглядеть буду достойно», — усмехнулась Эвелин про себя.       Она взглянула на своё отражение в зеркале. Перед ней стояла не та робкая девушка, что боялась оглядываться на прошлое. Перед ней была женщина, которая вот-вот переступит порог нового этапа — неизвестного, пугающего, но притягательного, как сами братья Мориарти.       Эвелин стояла на пороге дома Мориарти. Сделав глубокий вдох, она постучала. Спустя несколько мгновений дверь отворилась, и перед ней предстал молодой человек — светловолосый, с алыми глазами. Прядь волос спадала на правую сторону лица, частично скрывая шрам. У девушки промелькнула мысль: она уже где-то видела его.       Мужчина бросил на неё сдержанный, внимательно оценивающий взгляд. — Полагаю, вы — мисс Эвелин Рейнхарт? — произнёс он бесстрастным голосом.       От его взгляда по спине пробежал холодок. — Да, это я, — девушка слегка поёжилась. — Прошу, следуйте за мной.       Она вошла в поместье. Оно разительно отличалось от большинства аристократических домов, в которых ей доводилось бывать. Здесь не было показной роскоши — всё было сдержанно, со вкусом. На стенах висели картины, в воздухе витала тишина, окрашенная лёгким ароматом старых книг и камина. Казалось, братья Мориарти не стремились кичиться своим положением, и их дом был отражением этой сдержанности.       Следуя за младшим из братьев, как она вскоре догадалась, Эвелин ощущала, как напряжение сгущается. Он открыл перед ней дверь, приглашая войти.       Это была гостиная, оформленная в сдержанных синих оттенках. В углу, ближе к входу, уютно потрескивал камин. В центре стоял небольшой прямоугольный стол, по обе стороны которого находились два дивана. На одном из них сидел старший Мориарти, а во главе стола стояло кресло, на котором сидел средний. Когда девушка вошла, мужчины поднялись со своих мест и приветствовали её. Эвелин сделала книксен. — Мы рады, что вы приняли наше приглашение, мисс Рейнхарт, — сказал старший брат. — Прошу, чувствуйте себя как дома.       Девушка присела в кресло, ближе к выходу. — Рад вновь видеть вас, мисс Рейнхарт. Мы с вами уже знакомы, но с моими братьями вы ещё не имели чести. Позвольте представить: мой старший брат — Альберт Джеймс Мориарти, — Уильям указал на него, и тот вежливо поклонился. — Очень приятно, — кивнула Эвелин. — Думаю, я просто не могла отказаться от вашего приглашения. Вы — весьма загадочные личности. — О, вы интересовались нами? И что же удалось выяснить? — с лёгкой усмешкой спросил Уильям. — Ничего компрометирующего. Даже обратилась к одной из самых осведомлённых особ среди высшего света — но, увы, она не знала о вас почти ничего. Слишком безупречные, чтобы быть настоящими... А это, как вы понимаете, вызывает вопросы.       В этот момент в комнату вошёл младший Мориарти, неся поднос с чаем. — Ваш чай, мисс Рейнхарт, — сказал он сдержанно. — Это наш младший брат — Льюис Джеймс Мориарти, — представил его Уильям. Льюис молча поклонился.       Эвелин поднесла чашку к губам, уловив тонкий, едва различимый аромат бергамота. — С бергамотом? — с лёгкой улыбкой произнесла она, позволив себе расслабиться на одно-единственное мгновение. — Ваш любимый, если я не ошибаюсь, — мягко уточнил Уильям.       Она едва заметно замерла, но тут же вновь улыбнулась — на этот раз с оттенком иронии. — Потрясающе. Начинаю подозревать, что вы знаете обо мне больше, чем я сама, — произнесла она.       Тон её оставался лёгким, но в груди закралось неприятное ощущение: слишком многое он держал в тени, слишком точно попадал в суть. — Но, смею полагать, вы пригласили меня не ради чая, каким бы изысканным он ни был. — Она отставила чашку. — Вчера в утреннем выпуске писали о смерти виконта Блэкторна. «Несчастный случай», — говорят. А сегодня — ваше приглашение. Не совпадение, я полагаю. Зачем я здесь? — Информация, которой вы обладаете, слишком опасна, чтобы её можно было игнорировать. Я доверил вам кое-что важное — как и вы мне, передав те документы. Как видите, я сдержал своё слово. — Значит, теперь моя очередь, — тихо произнесла Эвелин. — И если я правильно понимаю… выбора у меня нет. Попробую использовать это в свою пользу — и окажусь на пути ваших планов. А это, в свою очередь, поставит под угрозу мою жизнь. — Вы необычайно проницательны, мисс Рейнхарт, — с одобрением произнёс он. — Именно поэтому я хочу, чтобы вы присоединились к нам. — Смею спросить, кто вы на самом деле, Уильям Джеймс Мориарти? — Мы те, кто изменит это общество. Страна находится под контролем знати, и те делают всё, что им вздумается. Я решил свергнуть Лондон в пучины ада и превратить его в город преступлений.       От этих слов по спине Эвелин прошёл холод. Что-то в его голосе — спокойное, уверенное, пугающе искреннее — заставило её на мгновение забыть, как дышать. — Вы хотите потрясти общество до основания, используя преступления, подобные тем, о которых мне уже известно? — Именно! — в его глазах вспыхнул огонь, в котором отражалась решимость. Зелёные глаза Эвелин не выдержали этого жара.       Она колебалась. Преступления — это зло. Но её сердце напоминало о Джейн… и о тех, кто страдает в тени этого блестящего, но гнилого мира. — Хотите сказать… «Цель оправдывает преступление, если цель — спасение души»? Что ж, «чтобы быть услышанным, нужно пошуметь». — Она выпрямила спину, встала и сделала книксен. — Если моя жизнь может стать инструментом для достижения этой цели — я готова.       Уильям с лёгкой улыбкой кивнул, довольный её ответом. Напряжение рассеялось, словно дым. — Раз вы теперь часть нашей команды, прошу, никаких формальностей. Кроме того, для удобства мы предлагаем вам поселиться здесь, в поместье. Разумеется, если вас это не смущает, — добавил Альберт с добродушием. — Хм... С учётом того, что жильё в Лондоне нынче стоит баснословных денег, а я до недавнего жила в Хэмпшире на содержании мужа сестры... ваш вариант весьма соблазнителен. Но при одном условии. Я могла бы работать у вас в качестве горничной. Насколько мне известно, всем домом заведует ваш младший брат — полагаю, помощь ему не помешает. А для сестры это будет правдоподобным объяснением моего присутствия здесь.       Альберт приподнял бровь, и в уголке его рта мелькнула едва заметная усмешка. — Интересная мысль, — сказал он, откинувшись в кресле. — Признаться, именно это я и собирался предложить. Вы опережаете нас, мисс Рейнхарт.       Он бросил короткий взгляд на Уильяма, словно между ними промелькнул невидимый жест согласия. — И впрямь, Льюису не помешает поддержка.       Льюис бросил в её сторону короткий взгляд — вежливый, почти бесстрастный. Но за поверхностной учтивостью сквозила лёгкая тень сомнения: он не разделял энтузиазма по поводу новой «помощницы» и, кажется, уже начал прикидывать, сколько хлопот она доставит. — Вы... — начал было Альберт, но девушка перебила его: — Раз вы сами сказали, что в стенах этого дома все могут общаться к друг другу на равных, то можете звать меня просто Эвелин, всё в порядке. — Хорошо, Эвелин. Ты упомянула, что искала информацию о нас? — Верно.       После этого братья посвятили Эвелин в историю своей семьи. Их слова, словно тонкие лезвия, проникали под кожу, оставляя за собой холод и дрожь. Чем глубже они погружались в прошлое, тем сильнее в груди девушки сжималось нечто похожее на страх — не страх перед ними, нет… страх перед тем, что она уже слишком далеко зашла. Назад пути не было.       Эвелин слушала, как кто-то в красивом, холодном доме однажды решился на ужасное. Как трое мальчиков — ещё дети — перешагнули черту, с которой не возвращаются. В их голосах не было сожаления — только ясность. Это не было жестокостью — это было убеждением.       Эвелин сидела неподвижно, словно сама превратилась в статую. Слова братьев гулко отдавались в её сознании, перекликаясь с отголосками собственной боли, которую она, казалось, заперла в себе много лет назад. Что-то внутри неё застонало, надломилось, как старая балка в доме, охваченном пламенем.       Когда рассказ завершился, она на мгновение отвернулась, будто пытаясь спрятать выражение лица, и беззвучно вдохнула. В горле стоял ком. Дыхание сбилось. — Вот как всё было на самом деле… — прошептала она, едва слышно. В её голосе была дрожь. — Знаете… моя история не столь трагична, как ваша. И всё же… так странно, но я чувствую, что понимаю вас.       Она замолчала, словно борясь с невидимыми воспоминаниями, подступающими из глубин памяти, как чёрные волны во сне. — Мне было около шести лет, когда случился пожар, — наконец произнесла она, голос звучал ровно, почти отстранённо. — Всё, что осталось — это пепел и пустота. Я почти ничего не помню. Полагаю, моя психика решила, что легче забыть, чем жить с этим... Тогда погибли мои родители.       Эвелин опустила взгляд. — Я помню только пламя и… одиночество.       Её руки слегка дрогнули. Она медленно сцепила пальцы — будто удерживая не только дрожь, но и нечто куда более хрупкое: ту часть себя, о которой не собиралась говорить. — Некоторое время я жила в приюте, — продолжила она после недолгой паузы. — А потом появился мистер Лоуренс… Он был другом моего отца. Забрал меня оттуда. Подарил дом, имя, семью. Покой.       Она на миг замолчала, будто сама не верила, что всё это когда-то было её жизнью. — Амелия — не моя кровная сестра, но стала ближе, чем родная. Я вернулась из Парижа всего около десяти месяцев назад.       Голос стал тише. — Мистер Лоуренс умер… тихо, как жил. Он знал, что болен, и ничего не сказал. Не хотел никого тревожить.       Слова оборвались. Эвелин крепче сжала кулаки, скрыв дрожь под натянутой поверхностью самообладания. Глаза её блестели, но слёзы не прорвались — только тишина, вязкая, как дым, повисла в комнате. — Нам жаль, что тебе пришлось это пережить, — тихо сказал Альберт, и в голосе его звучала сдержанная, но настоящая человеческая теплота.       Уильям некоторое время молчал, вглядываясь в Эвелин с тем вниманием, от которого ускользнуть было невозможно. Ни сочувствия, ни утешения — только глубокое, острое понимание. Он уже многое знал о ней — ещё до того, как она была приглашена к ним, — и надеялся услышать нечто большее, что помогло бы сложить полную картину. Но теперь, встретив её сдержанность и молчание, он едва заметно кивнул, признавая не только её боль, но и ту силу, с которой она её носила.       И в глубине глаз его промелькнуло сомнение — насколько ещё глубокие тайны скрыты за этой внешней стойкостью?       Льюис стоял за спиной у Уильяма, словно тихий страж, не нарушая тишину комнаты. Его взгляд был холоден и почти бесстрастен. Он ничего не сказал — но в его молчании не было равнодушия. Скорее, тихое уважение к тому, о чём Эвелин Рейнхарт решила говорить — и к тому, что она утаила.       Эвелин подняла на него взгляд. Глаза уже не дрожали — в них теперь читалась усталость, какая бывает у людей, переживших слишком многое и при этом не сломавшихся… ещё. — Всё в порядке, — Эвелин улыбнулась сквозь лёгкую грусть. — Думаю, тебе тоже было непросто. Как бы ты ни ненавидел свою семью... сделать такой выбор — нечто большее, чем просто логика. – девушка посмотрела на Уильяма, – ещё одна причина, почему я могу доверять тебе, Уильям, ты не получаешь удовольствия от своих поступков. Это — не наслаждение, а необходимость.       За разговором время прошло незаметно. — Не думала, что пробуду у вас так долго. – сказала Эвелин, взглянув на часы. — С хорошими людьми и время идёт быстро, — отозвался Альберт. — Тебе следует начать работу как можно скорее. — Мне лишь собрать вещи, и я готова переехать. — Превосходно, — кивнул Уильям с лёгкой улыбкой, почти едва заметной.       Лишь Льюис по-прежнему хранил настороженность, внимательно наблюдая за каждым движением Эвелин. — Ах да… Я так понимаю, ты послал кого-то за теми документами? — Это был Льюис, — ответил Уильям, бросив на брата короткий взгляд.       Эвелин повернулась к Льюису, голос её прозвучал искренне, с лёгкой тревогой: — Мне очень жаль, что ранила тебя. Надеюсь, не слишком сильно… Я испугалась тогда, всё произошло слишком быстро…       Она ловила его взгляд, чувствуя, как сердце немного учащается — боялась, что нарушила какую-то невидимую грань, что теперь между ними возникнет непривычная тишина. Но в ответ Льюис на мгновение растерял привычное самообладание. Его глаза смягчились, и в них мелькнуло настоящее удивление — искреннее, почти неуловимое. — Всё в порядке. Уже зажило, — сказал он, голос стал теплее, словно на секунду его холодная броня треснула.       До этого момента Эвелин держалась сдержанно, почти хладнокровно. Теперь же в её словах чувствовалась тёплая человечность, к которой братьям ещё предстояло привыкнуть. Уильям и Альберт встретили её искренность с неподдельным интересом, а Льюис, как всегда, остался за пределами этого света — его глаза скрывали сомнения, словно тень, которую он не спешил прогонять.       Проводив Эвелин, братья Мориарти возвратились в гостиную.       Альберт, сняв перчатки, опустился в кресло у камина и бросил ленивый взгляд в сторону Уильяма. Тот стоял у окна, слегка откинувшись назад, с задумчивым выражением, будто пытаясь разглядеть сквозь туман будущего то, что скрывается за правдой. Льюис занял позицию у книжного шкафа — его взгляд холодно скользил по рядам томов. — Итак, Уилл, — первым заговорил Альберт, — каково твоё мнение? Лично я нахожу её достойной молодой особой. Склад ума у неё, безусловно, живой, а манеры — безукоризненны. Не вижу причин препятствовать её дальнейшему пребыванию в доме. Кроме того, Льюису не помешала бы надёжная помощница в хозяйственных делах. — Несомненно, она обладает незаурядной проницательностью, — отозвался Уильям, не отводя взгляда от окна. — Однако в её словах ощущается тщательно выверенная мера откровенности. Всё, что она поведала, — то, что уже и без того было известно мне. Ни шага дальше. И вот что странно — у меня зародилось одно предположение, довольно необычное. Пока не решаюсь на нём настаивать. — Предположения... — тихо процедил Льюис. — Как бы там ни было, не думаю, что она принесёт пользу. Её боевые навыки под вопросом, а с управлением поместьем я, как тебе известно, справляюсь и без посторонней помощи. — Что ж, тогда тебе и предстоит проверить, на что она способна, — с лёгкой улыбкой ответил Уильям, обернувшись к младшему брату. — На мой взгляд, это будет весьма поучительно как для неё, так и для тебя.       Льюис нахмурился. — Разве я должен устраивать экзамен каждому, кого вы решите привести в наш круг? — Не нужно. — Альберт поднял бокал. — Но кто-то должен следить за порядком, когда тебя нет. Если она заслужит доверие — облегчит тебе жизнь. В этом нет ничего зазорного. — Мы не утверждаем, что она уже заслужила полное доверие, — сказал Уильям, посмотрев Льюису прямо в глаза с тоном, в котором звучала попытка смягчить слова. — И, конечно, твои сомнения понятны, но отказывать ей только из-за личных ощущений — будет преждевременно. — Она посторонняя, — холодно сказал Льюис, взглянув прямо в глаза Уильяму. — А вы уже говорите, будто она часть семьи. Мне это не по душе. Но раз уж вы приняли решение, не вижу смысла противиться. Буду следить — пусть докажет, на что способна. — Мы говорим о потенциале, — мягко поправил его Уильям. — И ты, как никто, умеешь распознавать, что скрывается за внешним спокойствием. Дай ей испытание — и получишь ответ. Честный и неприукрашенный.       Наступило короткое молчание. Тиканье часов на каминной полке прозвучало особенно громко. — Хорошо, — наконец произнёс Льюис, скрестив руки на груди. — Но я предупреждаю: пощады не будет. Если она действительно способна быть частью этого дома, ей придётся доказать это. — На меньшее мы и не рассчитывали, — с лёгким кивком сказал Альберт.