Эвелин Рейнхарт

      Все обитатели дома спустились в подвал — тот самый зал, где в своё время задумывали хранить вина. Свечи едва освещали комнату, их пламя плавно плясало, бросая тени на стены и создавая атмосферу тайны и задумчивости.       В центре стоял старый деревянный стол с округлыми краями, покрытый тёмным воском — он излучал торжественность, будто прикасаться к нему значило прикоснуться к истории. На стене напротив висела схема корабля — пестрая карта ходов, отмеченная стрелками и символами. Рядом — другие документы и заметки, будто мозговой штурм, вывешенный на обозрение.       Уильям стоял у стола, облокотившись на него обеими руками, погружённый в мысли. Альберт устроился у стены со стеллажами, где когда-то лежали бутылки вина — теперь их было куда меньше. Элегантно сидел на стуле, подперев голову рукой и глядя с интересом. Слева от него на бочке расположился Фред, рядом — вальяжно на другом стуле — Себастьян Моран. У стены, рядом с комодом, стояли Льюис и Эвелин.       Все молчали, ожидая, что скажет Уильям. — Я уже долго размышляю об искажении этой страны. В этой новой жизни, дарованной мне братом Альбертом в тот день, что я могу сделать, чтобы всё исправить… — начал он, тщательно подбирая слова. — Мне не нужно повторять это снова. На данный момент страна контролируется знатью, которая делает всё, что ей вздумается, — продолжил блондин, повернувшись к доске, — и, конечно же, высшее общество само по себе является проблемой. — Что ж, это правда, но… Как и против кого мы должны сражаться? — подал голос Моран. — Классовая система не изменится мгновенно… Но нам необходимо двигаться сейчас. Я свергну Лондон в пучины ада и превращу его в город преступлений, — глаза Уильяма зажглись алым огнём, он говорил уверенно и решительно.       Все, кроме Альберта и Эвелин, удивлённо переглянулись. Альберт, напротив, улыбался — он был уверен в успехе плана. Эвелин же чуть нахмурилась, вспомнив, что в прошлом уже видела похожий огонь, однако он лишь оставил ужасные ожоги на душе Эвелин. Но Уильям, если это будет он, то не жалко и сгореть полностью, именно так подумала Эвелин, когда в первый раз увидела эти алые, словно кровь, глаза. — Да ладно, скажи так, чтобы я понял. Что ты подразумеваешь под «сделаем эту страну лучше»? Разве это не отличается от первоначальной цели? — непонимающе спросил Моран. — Наша цель — не преступление. Преступление — это лишь способ, Моран, — ответил Уильям, глядя прямо в глаза полковнику.— Как я сказал ранее, классовая система не изменится мгновенно. Однако могут измениться сердца людей. — Сердца… — задумчиво повторил Фред. — Люди — создания, которыми двигают чувства. Вы двое должны были это понять это ещё в Дареме. И есть то, что особенно берет за душу…       «Смерть», — сразу поняла Эвелин. — Это «смерть», — подтвердил Уильям.       Фред и Моран слегка напряглись. — Согласен, Уилл. Даже смерть можно использовать… с выгодой, — не моргнув глазом, сказал Альберт. — Отныне жители Лондона будут свидетелями преступлений и смертей, которые я спланировал для них. Другими словами, город станет сценой для тех преступлений, а люди, наблюдающие всё это — зрителями, — пояснял блондин. — Мы покажем смерть, которая имеет смысл. Мы откроем им глаза на правду. — Таким образом мы станем импульсом, — усмехнулся Моран. — Интересно… — Я понимаю, что вы имеете в виду, мистер Уильям, — Фреда несколько насторожили слова Уильяма, и он начал вставать с бочки, на которой сидел, — но это звучит гораздо сложнее, чем то, что мы делали раньше. В одиночку мы не… — Тебе не нужно переживать, Фред, все приготовления уже завершены, — заверил его Уильям. — Благодаря брату Альберту сейчас мы можем использовать наш драгоценный теневой отряд. Отряд, который будет действовать без лишних вопросов и никогда не предаст нас — верный MI6. — Это так. MI6 выполнит любое задание, которое я тайно поручу им. И они даже не узнают, от кого идут приказы: от правительства или брата Уильяма, — пояснил Альберт с торжествующей улыбкой на губах. — Пришло время поднять занавес. Что ж, тогда представлю вам главного героя нашего спектакля, — Уильям достал фотографию, на которой был изображён мужчина.

***

      Эвелин стояла у двери, наблюдая, как братья собирались ехать к порту. Спектакль должен был разворачиваться на корабле, так что добираться им предстояло до Саутгемптона. Девушка оставалась в поместье, как и Льюис, хотя Альберт предлагал ей поехать с ними — хотя бы чтобы увидеть сестру. Но Эвелин отказалась, сославшись на то, что Льюис наверняка планирует устроить генеральную уборку, и ему понадобится помощь.       Хотя, честно говоря, встретиться с Амелией ей очень хотелось. Но чувство вины тяготило сердце — объясняться с сестрой о том, как она здесь оказалась, значило бы плести новые паутины лжи, а сил на это не было. — И когда они вернутся? — спросила она у Льюиса. — Послезавтра после обеда, — тот, собирая инвентарь, не отрывал взгляда от ведра и тряпки.       Эвелин сразу поняла, к чему он готовится. — Ты буквально полчаса назад вернулся, а уже рвёшься на уборку, — облокотилась она о косяк дверного проёма. — Слушай, а ты вообще знаешь, что такое отдых? — Во-первых, ты сама напомнила мне о генеральной уборке здесь, во-вторых, ты же и вызвалась помочь, и в-третьих… — В-третьих, — ловко перебила его Эвелин, — ты просто не можешь сидеть без дела.       Младший Мориарти бросил на неё недовольный взгляд, но, не выдержав, буквально силой вручил ведро и тряпку. — Эй! — Чердак оставляю тебе, — поправил очки Льюис и прошёл мимо.       Эвелин стояла в легком недоумении: да, Льюис явно любит порядок, но иногда это переходило в нечто… близкое к одержимости. — Подожди! — догнала его брюнетка. — Давай так: я помогу сегодня до вечера, завтра утром тоже. Но потом — свобода! Мы должны проветриться где-нибудь, а не всё время сидеть в этом поместье и воевать с пылью и нежеланием мистера Морана помогать.       Она посмотрела на Льюиса просящим взглядом, пытаясь смягчить его стальной характер.       Уголок губ Льюиса чуть дёрнулся вверх — почти невольно. Он перевёл взгляд в сторону, будто пытался сосредоточиться на чём-то другом… например, на бледной стене или как идеально ровно стоит швабра.       Он молчал, взвешивая: «Если я откажусь — она будет продолжать. Если соглашусь — это, по крайней мере, прекратится. Временно».       И всё же… пауза затянулась. Видно было, как он внутренне сопротивляется — вот этот конфликт между его педантичной дисциплиной и всё более явным слабым местом по имени Эвелин. — Хорошо, — наконец выдал он с натянутым спокойствием. — Но только после обеда.       Льюис вздохнул, так как понимал, что если не согласится, то в любом случае потом это ему выйдет боком. — Вот и славно, — весело улыбнулась девушка и, кинув хитрый взгляд, отправилась наверх, на чердак.       Как только голубая ленточка исчезла за углом, Льюис, прихватив своё снаряжение, направился к делам. А на лице появилось подобие улыбки. Чем ближе он узнавал Эвелин, тем чаще попадался на её уловки — почти всегда делал именно то, чего она хотела, и понимал это только когда всё было уже сделано.       Эвелин принялась убирать чердак. Распахнув дверцу, она ощутила запах старины и пыли, который был пропитан каждым уголком этого места. Окинув взглядом основную зону чердака, она стала оценивать объем работы. Стены, выстроенные из старых черепиц, и длинный ряд пыльных окон были основными архитектурными элементами этого помещения. Большинство мебели, которая служила здесь ранее, казалась устаревшей и ненужной — разве что некоторые лавки и небольшие столики выказывали на свою практичность и функциональность. Девушка закончила убираться, когда уже стемнело.

***

      На палубе корабля молодая женщина, сопровождаемая мужем, прогуливалась, наслаждаясь свежим морским воздухом и живописными видами. На ней было роскошное бордовое платье с изящной вышивкой, подчёркивающее тонкую талию и осанку. Светлые волосы, аккуратно уложенные в сложную причёску, красиво контрастировали с насыщенным оттенком ткани. Пара игривых прядок, намеренно оставленных у лица, слегка щекотали щёки при каждом дуновении ветра. Глаза женщины сияли от счастья.       Она держалась под руку с мужем, время от времени поворачиваясь к нему с короткими фразами. — Кажется, я теперь понимаю поэтов, которые восхищаются морским ветром. Только они не упоминают, что он дует прямо в нос. — Она фыркнула, отбрасывая прядь. — Ты замёрзла, дорогая? — ласково спросил он, заметив, как она поёжилась. — Немного. Закат был великолепный, правда ведь? Но, думаю, пора внутрь. Иначе моя прическа испортится.       Они направились вглубь корабля. По пути Амелия бросила взгляд на двери в гостевую комнату. — Знаешь, мне показалось, там была леди… с которой мне бы стоило перекинуться парой слов. Не задержусь.       Ричард кивнул с лёгкой улыбкой, но, конечно, знал, что под «леди» могла скрываться целая сюжетная линия.       На деле Амелия искала не кого иного, как графа Мориарти. С того дня, как её сестра поступила на службу к братьям, Амелии казалось, что Альберт её сознательно избегает. Что ж, это его право. Но она не привыкла к тому, чтобы ответы прятались в вежливом молчании.       Окинув взглядом комнату, Амелия заметила знакомую фигуру — каштановые волосы, прямой стан, спокойная осанка. — Дорогой, смотри — граф Мориарти. Может, подойдём поздороваемся? — самым невинным голосом произнесла она, как бы между делом указывая на мужчину. — А с чего вдруг такое любопытство? Мне начинать ревновать? — Ричард приподнял бровь с игривым прищуром. — За последние дни я не раз слышал как ты упоминала его. — О, перестань. Ты прекрасно знаешь, что я люблю только тебя. — Амелия скривила губы в притворной обиде. — Просто… у него работает моя сестра. Я, как любая порядочная старшая сестра, наблюдаю. Да и семья у него — сплошная загадка с идеальной обёрткой. Подозрительно, правда?       Ричард, кивнув, повёл жену к графу. — Граф Мориарти, — с лёгким поклоном начал он, — вы тоже решили не упускать такое событие, как опера на корабле? — Лорд Ланкастер, леди Ланкастер, — приветственно поклонился Альберт. — Да, думаю, опера будет интересной. Морской воздух, знаете ли, придаёт любому тенору оттенок трагизма. Возможно, это соль, а может — предчувствие бури. — Говорят, вы недавно покинули армию и занялись бумажным делом? — поинтересовался Ричард, чуть наклоняясь вперёд. — Именно так. Решил сменить фронт — теперь сражаюсь с чернилами и бухгалтерией, — сдержанно усмехнулся Альберт, отпив вина.       Он едва успел открыть рот для продолжения, как Амелия театрально всплеснула руками. — Ох! Я ведь оставила свою сумочку на палубе… — Сейчас найду. Прошу простить, граф, — с мягким кивком Ричард удалился.       Амелия сразу повернулась к графу и со всей прямотой, на какую только была способна благовоспитанная леди, заявила: — А теперь, граф Мориарти, мы можем поговорить. И честно говоря, у меня складывается впечатление, что вы меня избегаете. — Уверяю вас, леди Ланкастер, это вовсе не так. Впрочем, о чём вы хотели поговорить? — голос графа оставался ровным, но взгляд стал чуть внимательнее. — Моя сестра — ваша служанка. Я за неё переживаю. И, к слову, у вас как-то… подозрительно мало прислуги для дома вашего статуса.       Альберт слегка приподнял бровь, а затем улыбнулся: — Вы, должно быть, говорите о мисс Рейнхарт. Не беспокойтесь. Она трудится столько, сколько положено, и ни минутой дольше. Хотя… нечасто встречаешь аристократку, столь преданную простой девушке. — Потому что она не простая, — вспыхнула Амелия. — Она — моя сестра. Пусть и не по крови. Я не делю людей на сорта. Все мы — смесь удачи и несчастий, просто кому-то достались лучшие карты при рождении.       Альберт чуть склонил голову. — Простите, леди Ланкастер. Я не имел намерения вас задеть. Вы правы, забота — редкость в нашем кругу. — Я не хотел вас обидеть, леди Ланкастер, просто необычно видеть такую заботу к неродному человеку, — удивленный такой реакцией, стал защищаться Альберт.       Амелия устремила взгляд вдаль, размышляя о чём-то. А затем спокойно произнесла: — Эвелин появилась в доме вскоре после смерти мамы. Той маленькой девочке тоже было нелегко привыкнуть к новому окружению. Однако сначала мы, конечно, не поладили. Потом использовали друг друга, чтобы облегчить душевную боль. И так, шаг за шагом, мы стали ближе, чем родные сёстры. И, конечно, я буду переживать за неё.       Она задержала взгляд на Альберте. — У вас ведь тоже есть младшие братья. Вы понимаете, что это значит — бояться за них, правда?       Граф Мориарти впервые за разговор слегка смягчился: — Да. Ради них я бы сделал всё. — Вот и я тоже. И, признаться, пыталась навести о вас справки. — Ах вот как? — в глазах Альберта мелькнул интерес. — Вы интересны. Репутация — безупречна. Даже чересчур. От этого хочется думать, будто под ней скрывается нечто… пострашнее. — Она лукаво прищурилась. — — Шучу, конечно. Даже о честной семье Ланкастер ходят весьма неприятные слухи. Хотя… если когда-нибудь мне попадётся что-то обличительное… — девушка опасно сверкнула глазами. — будет крайне любопытно. А, и нет, я не угрожаю, предупреждаю. — Уверен, вы первая об этом узнаете, — с лёгкой иронией ответил Альберт.       В этот момент к ним подошёл Ричард, держа в руке дамскую сумочку. — Вот, дорогая. — Ах, спаситель мой, — Амелия взяла сумочку. — Граф, приятного вечера.       Супруги Ланкастер откланялись и удалились.       Оказавшись наедине, Ричард поинтересовался: — Как прошёл разговор? — Превосходно, — загадочно улыбнулась Амелия. — А теперь, мой дорогой, я устала. Пойдём в каюту.

***

      Эвелин уже закончила приготовления. Она всегда относилась к своему облику с трепетной тщательностью — не из каприза, но из чувства достоинства и внутренней стройности. Сегодня её выбор пал на сдержанное, но элегантное платье из тёмно-синего бархата: мягкая ткань подчёркивала хрупкость фигуры и прекрасно гармонировала с местом, куда она направлялась.       Манжеты платья украшали оборки из тончайшего кружева — воздушные, как иней на стекле, они касались запястий с почти церемониальной неторопливостью. Такой же кружевной венец охватывал высокий ворот, завершённый изящной камеей.       Её волосы были собраны в прическу с той же педантичной аккуратностью: ни одной выбившейся пряди, ни одного лишнего штриха. Единственной вольностью была голубая лента — старая, как воспоминания, и столь же любимая. Надев белоснежные перчатки, она скользнула к двери — с тем чувством, какое бывает у актрисы перед выходом на сцену.       Льюис, как оказалось, ждал её у подножия лестницы — с выражением сдержанного терпения, присущего людям, которые привыкли быть точными в своих ожиданиях. Едва она спустилась, как неосторожный шаг поставил под угрозу её утончённую поступь: край платья зацепился, и Эвелин едва не потеряла равновесие.       Её сердце кольнул страх, но прежде, чем он успел окрепнуть, чья-то рука крепко обвила её талию. Рука Льюиса. — Осторожно, — коротко бросил он, подхватывая её с точностью, граничащей с ловкостью.       Она на миг замерла — не от испуга, скорее от неожиданности — и только потом распрямилась, позволяя себе выдох. — Тебе не стоит так торопиться, — добавил он уже спокойнее, и, убедившись, что она вновь стоит уверенно, поспешно убрал руку. Лицо его хранило выражение, близкое к смущению; взгляд скользнул в сторону. — Благодарю… — Эвелин опустила глаза, слегка нахмурившись. — Просто… мне не хотелось заставлять тебя ждать. Всё же ты вынужден сопровождать меня, а мог бы остаться дома. Но — утешу себя мыслью, что и тебе будет полезно немного развеяться. К тому же, я ужасно не люблю, когда кто-то остаётся один, — проговорила она, поглаживая юбку, словно это занятие придавало её словам лёгкость.       Галерея встретила их приглушённым светом, который падал с потолка, словно сквозь тюль. Тишина внутри имела странное, почти священное качество — каждый шаг звучал как часть симфонии, заранее написанной для этого пространства. Картины висели в продуманном порядке, словно художники и кураторы вступили в сговор, чтобы направлять взгляд посетителей от одного откровения к другому.       Эвелин вскоре незаметно отделилась от Льюиса. Её влекла цель — работы Пьера Готье, художника, чьё имя в Англии произносили редко, но во Франции оно уже значило многое. Там она познакомилась с ним — не столько лично, сколько через полотна, которые, по странной магии, позволяли чувствовать душу автора.       Готье рисовал мир, как будто видел его иначе: не глазами, но чем-то глубже — как будто краска у него была проводником памяти, а цвет — способом разговора. Его пейзажи были просты и печальны — как старая детская акварель, в которой цвета поблекли, но чувства остались прежними.       Теперь, стоя перед одной из таких картин, Эвелин вновь ощутила тот самый трепет. Перед ней — лавандовое поле, бескрайнее. Среди волн цветущих кустов — тропинки, извивающиеся, как тонкие нити. Вдалеке — деревушка, едва различимая, будто из сна. Она и не заметила, как замерла. — Вижу, вас привлекла эта картина, мадмуазель, — раздался голос за её спиной, мягкий, с тем особым французским музыкальным акцентом, который, даже произнося упрёк, способен звучать как комплимент.       Эвелин обернулась. Перед ней стоял пожилой мужчина невысокого роста, с осанкой старого генерала и глазами художника — теми самыми, что умеют видеть то, что скрыто. Он был одет просто, но со вкусом: чёрный костюм и светло-сиреневый платок с прихотливым узором на шее — словно мазок живописи в облике. — Чем же она вас так заинтересовала? По мне — обычный пейзаж, — добавил он с прищуром, будто сам проверял её ответ на прочность. — Мне нравятся работы Готье, — спокойно ответила Эвелин. — Он умеет рассказывать. Не словами — линией, тенью, светом. Посмотрите — вот здесь, над лавандой, пчёлы. Едва заметные, но они есть. Художник не просто изобразил поле — он его запомнил, прожил. И попытался удержать то, что ускользает: трепет света в траве, тонкий вздох ветра, маленькие, живые движения, которые обычно никто не замечает… — Она чуть улыбнулась. — Это как письмо, написанное не чернилами, а цветом, где каждое прикосновение кисти — мысль или чувство.       Незнакомец на миг улыбнулся. — Вы наблюдательны, мадмуазель. Это редкое качество. Особенно среди тех, кто считает, что живопись — лишь способ украсить гостиную. — Простите… вы, случаем, не художник?       Он слегка склонил голову, не торопясь с ответом. — Возможно. — А я осмелюсь предположить, что это — ваши картины, — сказала она с тем лёгким вызовом, что звучит у тех, кто знает ответ заранее. — И на чём же основано столь смелое заключение? — Во-первых, вы не англичанин. Ваш акцент выдаёт вас. А во-вторых… всё это время вы наблюдали не столько за картинами, сколько за людьми перед ними. Как будто искали взгляд, который совпадёт с вашим. — Браво, мадмуазель. Моё имя — Пьер Готье. — Эвелин Рейнхарт. Приятно познакомиться с мастером, чьи картины умеют говорить.       Он чуть поклонился. — Вы мне льстите. Но, признаться, приятно услышать, что кто-то по-настоящему видит.       Вскоре художник откланялся и неспешно пошел дальше. Эвелин задержалась у одного из холстов, словно всё ещё находясь под впечатлением, и только спустя несколько минут вспомнила о Льюисе — том самом, от кого столь изящно сбежала. Поспешно оглянувшись, она шагнула вглубь галереи и тут же столкнулась с кем-то. — Прошу прощения… — зажмурившись от неловкости, проговорила она. — Мисс Рейнхарт? — Мистер Эллингтон?.. — Голос её дрогнул, и лицо выразило не то удивление, не то растерянность.       Перед ней стоял Чарльз Эллингтон — высокий, статный, с той чуть рассеянной галантностью, что обычно сопровождает людей, много повидавших и ничем уже особенно не удивлённых. Его чёрные волосы были зачёсаны назад, глаза — ясные, светло-голубые — с искорками иронии и лёгкой усталости. Лицо его хранило следы морских ветров и долгих дорог, но ни одна черта не казалась потерянной — напротив, всё было собрано и выразительно. Он был одет безупречно, хоть и без нарочитой вычурности: тёмно-синий костюм, белоснежная рубашка с чуть расстёгнутым воротом, галстук в узле, что говорил о вкусе, но не тщеславии. — Прошу прощения, я не смотрела, куда шла, — пробормотала Эвелин, опуская глаза. — О, не стоит. Я сам не заметил, как вы подошли, — с лёгкой улыбкой ответил он. — Вы здесь одна? — А нет, я… с другом, — ответила она, словно спохватившись.       В этот момент за её спиной послышались неспешные шаги. Льюис подошёл молча, как всегда — без лишнего шума, будто возник из воздуха. Его взгляд скользнул от Эвелин к мужчине, возле которого она стояла. Ничего в его лице не изменилось, но тишина на миг стала ощутимей дыхания. — Мисс Эвелин, — тихо сказал он, — ты, кажется, ушла совсем не в ту сторону. — глухо произнёс он, бросив взгляд на Эллингтона. — Прости, Льюис, я… — она на мгновение запнулась, — я просто заинтересовалась одной картиной, и… — …и разговором, — спокойно закончил он за неё, при этом не отводя взгляда от Эллингтона. — Позвольте представиться. Граф Чарльз Эллингтон, — с лёгким наклоном головы проговорил мужчина, словно проверяя невидимые границы. — Льюис Джейс Мориарти, — последовал холодный, безукоризненный ответ. Он протянул руку, рукопожатие было ровно настолько крепким, насколько требуется, чтобы избежать фамильярности и не выказать слабости. — Не знал, что вы знакомы с семьёй Мориарти, — заметил Чарльз, переводя взгляд на девушку. — Мы… встретились на одном вечере у Ланкастеров. — Голос Эвелин прозвучал чуть быстрее, чем следовало.       Льюис приподнял бровь едва заметно, почти неуловимо, но Эвелин ощутила, как молчаливый вопрос повис между ними. Он ничего не сказал, но в его взгляде читалось: ты часто забываешь упомянуть важные детали?       Льюис холодно поприветствовал его, при этом сохраняя манеры. — Кстати, я писал вам, — обратился Чарльз к Эвелин. — Звал на отплытие Ноева ковчега, но ответа не получил. — Я гостила у тёти Мадлен, — поспешила ответить она. — Там не было удобства с почтой… — Разумеется, — вежливо кивнул Чарльз. — Надеюсь, ей лучше? — Да, уже да. — Что ж, не смею мешать. Был рад встрече, мистер Мориарти, — граф слегка поклонился, и, получив ответный кивок, удалился с лёгкой, уверенной походкой.       Льюис молчал, глядя вслед мужчине, пока его фигура не скрылась за арочным проёмом галереи. Затем повернулся к Эвелин. — Ты не ответила ему. — Его голос всё ещё был ровным, но слишком ровным, как если бы за гладью пряталась тонкая трещина. — Я… не сочла нужным, — прошептала Эвелин, чувствуя, как в ней просыпается ненужное чувство вины.       Он кивнул, будто удовлетворён ответом, но всё же добавил: — Это разумно. Хотя он, похоже, не теряет надежды.       На мгновение замолчав, льюис все же задал вопрос. — Картина, что тебя увлекла… она, случайно, не стояла рядом с графом Эллингтоном?       Вопрос прозвучал небрежно — почти, как незначительная подробность. Почти.       Но тишина после него была ощутимо гуще.       Эвелин шагнула рядом, всё ещё ощущая на щеках жгучее тепло — смесь смущения и укола вины. — Льюис, правда, прости… — произнесла она почти шёпотом, не глядя ему в глаза. — Но… зато я могу рассказать, что случилось со мной. И показать тебе те картины. Если ты всё ещё захочешь.       Он чуть склонил голову, будто раздумывая, принимать ли это перемирие. Взгляд его всё ещё был спокойным, но за этой невозмутимостью ощущалась скрытая ирония — и то молчаливое наблюдение, которым он владел с почти хирургической точностью. — Щедрое предложение, — сухо заметил он, не без тени насмешки. — Почти искупительное. — Затем продолжил чуть понизив голос: — Любопытно, как одни картины могут приковывать взгляд… а другие — случайно заставляют забыть о спутнике.       Он улыбнулся. Почти. Тень улыбки, больше похожая на жест мысли, чем на эмоцию, тронула угол его рта. — Пойдём. Нам, кажется, ещё не довелось обсудить тот пейзаж Тернера с затонувшим кораблём. — сказал он, и в голосе вновь зазвучала привычная отстранённая учтивость. Но пальцы его были чуть крепче, чем обычно, когда он предложил ей руку.       Некоторое время они молча бродили по галерее. Эвелин, словно оправдываясь, рассказала, что случайно встретила художника, автора той самой работы, что её так задела. Однако, как ни пыталась потом разглядеть его среди публики, он исчез — будто растворился в воздухе, оставив после себя лишь цвет и тень. — По твоим глазам я уже вижу, что ты хочешь домой… — с лёгкой, почти просящей улыбкой обратилась она к Льюису. — Но как насчёт небольшого обходного пути через парк?       Блондин не ответил, но лёгкий кивок был ей вполне понятен.       Очень удачно, что в двух кварталах начинался парк — безмятежный, тихий. Они шли медленно. Листья, подрагивая от первого предчувствия ветра, казались насторожёнными. Над горизонтом сгущались серые облака, и в воздухе повисло томительное предвкушение дождя.       Они молчали. — Льюис… — позвала она после затянувшейся паузы. Он взглянул на неё — взгляд был спокойным, но не пустым. Она опустила глаза. — Прости, что заставила тебя пойти со мной. Может, вернёмся? — Всё в порядке. — Его голос был ровным, без упрёка. — Кроме того… этот Эллингтон. Он твой знакомый? — А… это… Мы познакомились на свадьбе моей сестры. Он хороший друг лорда Ланкастера. — Однако он приглашал тебя в плавание на «Ноевом ковчеге», — заметил Льюис, будто вскользь, но не без намерения.       Эвелин на секунду замялась. — Когда я вернулась в Лондон два года назад, он начал оказывать знаки внимания… Я их, по большей части, игнорировала. Всё дошло до того, что… полгода назад он просил моей руки…       Льюис молчал. Она чувствовала это молчание куда громче, чем любые слова. — Я отказала, — наконец, добавила она, глядя куда-то в гравийную дорожку. — Но, по-видимому, его это не остановило.       Начались первые капли дождя — лёгкие, редкие, будто кто-то невидимый постукивал по листьям, предупреждая. — Вот же… дождь, — пробормотала Эвелин, вскинув голову к небу. — Найди, где укрыться, — коротко бросил Льюис, отступая прочь. — Я найду нам кеб.       Она осталась стоять под редкими кронами деревьев, пока его фигура не исчезла за поворотом. Влажный ветер тронул её плечо, будто тоже спросил: а ты уверена, что знаешь, что делаешь?       Они вернулись в поместье почти промокшими. Но тишина между ними теперь была другой — не ледяной, но напряжённой. Как туго натянутая струна, что вот-вот дрогнет под рукой, способной сыграть или порвать. — Иди переоденься, — коротко сказал Льюис, не глядя на неё, — я займусь камином.       Эвелин молча кивнула и поднялась наверх. Волосы, распущенные, липли к вискам; сухое платье, которое она наспех накинула, казалось почти церемониальным после мокрой дорожной серости. Когда она вновь появилась внизу, в гостиной уже трепетал огонь. На одном из кресел лежал плед. Укутавшись в него, Эвелин села в кресло и наслаждалась теплом от огня. Через некоторое время в комнату вошёл Льюис. В его руках было две кружки. Отдав одну из них девушке, он сел на кресло рядом. — О! Это что, горячий шоколад?! — Эвелин взглянула на него с лёгкой усмешкой. — Ты же говорил, что это «излишество, от которого пользы никакой». — Я решил, что не помешает разнообразия, — отпив из кружки напиток, ответил Льюис. — Самое важное — не заболеть после того, как попали под дождь.       Он говорил почти отстранённо, но взгляд его задержался на ней чуть дольше, чем следовало. — Всё-таки забота в твоём исполнении — явление редкое и пугающее. Будь осторожен, вдруг привыкну.       Льюис не ответил, лишь сел в кресло у камина, опустив взгляд в пламя. Молчание между ними было не неловким, но почти уютным. В нём было место для дыхания, для мыслей — для того редкого состояния, когда слова становятся излишни. — Кто такая тётя Мадлен? — негромко спросил он. — Насколько я знаю, у тебя нет родных родственников, а в семье Лоуренс или Ланкастер не было никого с именем Мадлен. — Ах. — Эвелин рассмеялась. — Призрак, выдуманный нами с Амелией. Мы пользовались её именем, когда хотели скрыть, где на самом деле были. Не то чтобы она была особенно разговорчива — скорее молчаливая покровительница всех наших проказ. Сэру Эллингтону я не говорила, что работаю у вас. Если он спросит у Амелии — она поймёт, что это «код». — Рационально. — А у вас с Уильямом не было чего-то похожего? — Нет, у нас не было в этом необходимости.       Его голос был спокоен, но в нём прозвучал слабый, почти незаметный отблеск чего-то… горького. Эвелин не стала расспрашивать. Она уже знала: у него слишком много того, что хранилось за плотно закрытыми дверями. — Почему ты отказалась от Эллингтона?       Вопрос прозвучал как выстрел — неожиданный, но не враждебный. Напротив, в нём было нечто… личное.       Эвелин подняла взгляд, слегка удивлённая прямотой вопроса, но не смутилась. — Это не так-то просто, знаешь ли… Мне не нужен муж ради самого факта брака. Я хочу… быть с тем, кто примет меня такой, какая я есть. Без притворства. Кто будет видеть меня — не удобную, не подходящую, а настоящую. С которым я могла бы быть собой… И вообще, с чего вдруг такой вопрос? А ты? Не думал о браке? — Нет, — лаконично. — Даже после того, как план Уильяма завершится?       Он смотрел на огонь, и в этот раз не сразу ответил. — Я никогда не думал об этом. Кроме того, мне придётся врать всю жизнь о себе. Я не могу просить кого-то делить это со мной. Да и я буду всегда рядом с Уильямом.       Эвелин тихо произнесла: — А если Уильям однажды захочет идти дальше без тебя?       Он повернулся к ней. В его взгляде не было гнева, но присутствовало нечто более тяжёлое — как будто он уже однажды думал об этом. Слишком долго. — Прости. Просто предполагаю…       На этом разговор затих. После насыщенного дня двое окунулись в атмосферу уюта и спокойствия. Они сидели рядом с камином, его потрескивание и тепло создавали идеальную обстановку для расслабления. Прошло несколько минут, но ни одно слово не было произнесено. В тишине они наслаждались моментом, позволяя более глубокому пониманию друг друга проявиться без слов. В руках у обоих были кружки с горячим шоколадом, их аромат наполнял комнату и создавал атмосферу блаженства. Каждый глоток напитка принес ощущение утоленной жажды, окутывая тело и душу теплотой и удовольствием. Оторваться от этого момента не хотелось ни одному из них, ведь они оба долго и упорно работали, и теперь смогли забыть о проблемах и стрессе. — Эвелин, — негромко сказал Льюис.       Девушка перевела взгляд с огня в камине и посмотрела на соседнее кресло, в котором сидел блондин.       Льюис заговорил вновь, почти шёпотом — как человек, долго державший что-то внутри и внезапно решившийся: — Насчёт тех слов тогда. Ты сказала: «Даже если ты не считаешь меня своим другом». Ты была права. Я сомневался. Но за это время я осознал, что это именно настоящая ты. У меня раньше никогда не было друзей, был только брат. Если ты всё ещё не против… я бы хотел, чтобы мы стали друзьями.       Он не опустил глаз. Не отвёл взгляд. Только произнёс это так, будто отдавал на хранение нечто очень личное. Льюис говорил искренне, он впервые кому-то, не своему брату, говорил о своих чувствах. Ему было непривычно. Он впервые снимает маску холодности и серьёзности перед девушкой.       Эвелин улыбнулась — сначала чуть насмешливо: — О, ты впервые назвал меня просто по имени. — Это единственное, что ты услышала из того, что я только что сказал? — в недоумении вскинул брови блондин.       Эвелин лишь загадочно улыбнулась и повернулась к камину, наблюдая за тем, как красиво танцует огонь, а потом чуть тише добавила: — Я счастлива узнать об этом, — смотря на огонь, девушка мягко улыбнулась. — Спасибо, Льюис. Это многое значит.       Они просидели в тишине ещё какое-то время, наслаждаясь теплом от огня и вкусным напитком. — Раз я теперь твой друг, зови меня наконец просто по имени. — Время уже позднее. — посмотрев на часы, заметил Льюис. — Действительно… — девушка встала с кресла и положила на него плед. — Сегодня был хороший день, за исключением дождя. Спасибо, что составил компанию.       Они выходили из комнаты, девушка начала подниматься к себе наверх, как голос Льюиса ее остановил. — И Эвелин… Я правда приятно провёл с тобой время. Спасибо, — напоследок произнёс Льюис и мягко улыбнулся.       Эвелин не ответила сразу. Лишь задержала взгляд на нём — открытый, тёплый, как пламя камина. А потом кивнула — коротко, чуть улыбнувшись.       И исчезла за поворотом лестницы, как исчезает свет за дверью: не навсегда, но… до утра.

***

      Команда Мориарти вернулась домой под хмурым небом Лондона, в котором морской бриз смешивался с копотью промышленных труб. На борту судна они оставили позади тщательно разыгранный спектакль — один из тех, что Уильям называл «этической необходимостью», а Себастьян Моран — «довольно приличным шоу, если не считать костюмов». Спектакль удался, враг был обманут, а планы — продвинуты вперёд на пару уверенных шагов.       В просторной гостиной Себастьян Моран, с той ленивой небрежностью, что сопровождала его даже в опасности, устроился на диване, скрестив ноги и держа в руке бокал с чем-то янтарным. Его поза выражала тот вид отдыха, что возможен лишь после успешно завершённой авантюры.       Фред, в отличие от полковника, не позволял себе расслабленности. Он сосредоточенно складывал вещи в дорожный сундук, словно желая обрести в рутине покоя от того, что ещё не успело отзвучать в памяти.       Льюис стоял у окна, поливая фикусы — движения его были неспешны, но в них читалась собранность. Он говорил о городской обстановке: спокойствие, казавшееся обманчивым.       В этот момент дверь приоткрылась. Уильям вошёл первым — лёгкой, выверенной походкой. Следом — Эвелин, одетая просто, но с тонким вкусом. На фоне тяжёлых теней в комнате её фигура казалась почти прозрачной, и всё же в походке чувствовалась решительность. — Уильям, — кивнул Моран, отрываясь от своих размышлений и взгляда на огонь. — Льюис, будь добр, приготовь мне чай, — бросил Уильям, проходя в глубь комнаты. Его пальцы почти задумчиво коснулись спинки кресла, прежде чем он сел. — Конечно, — откликнулся Льюис и вышел, как всегда — быстро, бесшумно, будто растворился в тени.       Эвелин прошла в комнату и присела в кресло напротив Морана. Она опустила взгляд на его бокал, уловив в запахе нечто крепкое и пряное. Атмосфера была густой — и не только из-за алкоголя или уюта камина. — Сложно было заметать следы после такого масштабного плана, да, Фред? — Уильям обратил внимание на юношу, уловив в нём сдержанное напряжение.       Фред замер, не отвечая, но веки дрогнули. В сундуке — аккуратная складка рубашки. В голове — след от пули. Смерть, пусть и чужая, ещё не до конца покинула его мысли. — Вас это не беспокоит? — продолжил Уильям, глядя на каждого по очереди. — Использовать смерть обычного гражданина?       В воздухе повисла тишина. Это был не вопрос — это было испытание. Как далеко каждый готов зайти?       Эвелин ощутила, как в груди начинает колотиться сердце. Фраза отозвалась эхом в её сознании:             »…расходный материал… обычные люди… забудут…» — его голос, но звучавший внутри, как шёпот из прошлого, напоминание о чём-то, что она старалась не вспоминать.       В комнате стало душно. Камин потрескивал, но тепло больше жгло, чем согревало.             «Неужели я ошиблась?..» — Смерть… способна тронуть душу, так? — проговорил Моран, и его голос был на удивление серьёзен. Он отпил из бокала и, поставив его на стол, наклонился вперёд, опершись локтями на колени. — Я скажу тебе это, но если бы Блиц нацелился на меня вместо того мужчины — я бы не стал уклоняться. Если моя смерть послужит делу Уильяма, я приму её. Без колебаний. А ты, Фред?       Уильям молча перевёл взгляд на юношу. — Я знаю, — тихо отозвался Фред, положив ладонь на крышку сундука.       Эвелин взглянула на него с новой тоской. Они действительно были преданы. Не из страха. Не из наивности. А потому, что верили — даже ценой собственной жизни. — С тобой всё в порядке, Эвелин? — раздался спокойный, но внимательный голос Уильяма.       Вопрос прозвучал почти между делом, будто бы вскользь — но в этом-то и заключалась его острота. Уильям не привык спрашивать просто так. И Эвелин это знала. — А? Да, конечно, — ответила она чуть быстрее, чем следовало бы, словно её застали врасплох. Улыбка появилась на её лице, но продержалась лишь миг — та самая, натянутая, почти учтиво-дежурная, как маска на балу. — Вы же сами говорили: смерть берёт за душу. Полагаю… к подобному нужно привыкнуть.       Она отвернулась, будто бы заинтересовавшись резной чашкой на кофейном столике, но чувствовала — его взгляд всё ещё на ней. Тот самый пристальный, вежливо-непроницаемый взгляд Уильяма Джеймса Мориарти, который всегда знал больше, чем говорил.       Он не стал возражать. Не попытался утешить. Но и не принял ложь, пусть и завуалированную под рассудительность. Он просто помолчал, а затем, как бы позволяя ей выдохнуть, перевёл разговор на другую тему — хотя и не менее острую. В этот момент в комнату вошел Льюис с чаем дял Уильяма. — К слову, — негромко произнёс он, благодарно кивнув брату за чай, — Альберт просил передать тебе привет от леди Ланкастер. — О, — голос Эвелин смягчился, и она невольно усмехнулась. — Мне даже немного жаль Альберта. Немногим под силу выдержать её прямоту. — Возможно, именно эта прямота и удерживает его в пределах вежливости, — заметил Уильям с лёгкой насмешкой. — По крайней мере, в разговоре со мной он был… предельно корректен. Но она ясно выразила своё мнение относительно твоего присутствия здесь. — Надеюсь, она ограничилась предупреждением, а не угрозой, — с лёгким вздохом отозвалась Эвелин, позволив себе ироничную тень улыбки. — Хотя знаю Амелию… иногда у неё тон угрожающий, даже когда она просто желает доброго утра.       Уильям коротко хмыкнул, оперевшись локтями на подлокотники кресла. — Вы действительно напоминаете сестёр, — произнёс он. — Только… тех, что делят не только игрушки, но и оружие. — Значит, я угадала, — Эвелин с некоторым удовольствием отразила взгляд. — Всё-таки неплохо знаю её манеру. — Скорее ты читаешь людей, — отозвался Уильям, чуть прищурившись. — Даже когда предпочитаешь не говорить, ты многое видишь.       Она чуть склонила голову, принимая это замечание не как похвалу, а как часть разговора.       Уильям позволил себе лёгкую улыбку, но сразу посерьёзнел. Он перевёл взгляд на пламя камина. — Однако есть кое-что… что мне не даёт покоя, — голос Уильяма стал чуть тише, почти как шёпот, но каждый звук резонировал в комнате. — Я ещё не понял, насколько это серьёзно, но на горизонте появился человек, который может изменить игру.       В комнате повисла гробовая тишина. Казалось, даже пламя в камине приглушило своё мерцание, словно прислушиваясь. — Враг? — хрипло спросил Моран, глаза его сузились, а голос приобрёл нотки угрозы. — Пока не уверен, — ответил Уильям, едва заметно сжав кулак. — Мы лишь мельком поговорили. Но он с первой же фразы понял, что за убийством стояла третья сторона. Быстро. Без доказательств. Поражает. Не могу пока сказать, какой угрозой он обернётся, но в ближайшее время я намерен разузнать о нём как можно больше.       Уильям рассказал, что они разговаривали всего раз после того, но его поразил его острый ум.       Эвелин слушала, как затаив дыхание, чувствуя, что в этих словах кроется нечто куда более серьёзное, чем просто случайное совпадение. — Случайно, это не Шерлок Холмс? — вдруг с лёгкой иронией в голосе произнесла она, скорее для разрядки, чем из уверенности. Но в самом Уильяме и правда было что-то родственное этому загадочному сыщику. — Вы знакомы? — нахмурившись, спросил Моран, поворачивая к ней взгляд с явной настороженностью. — Не совсем, — тихо ответила Эвелин, слегка отводя глаза. — Я снимала комнату у хозяйки дома, где он живёт, когда вернулась в Лондон. Честно говоря, он странный человек. Неудивительно, что Уильяма он заинтересовал. Я бы даже сказала, что мистер Холмс и Уильям во многом похожи.       Она улыбнулась, добавляя с легкой насмешкой: — Точно не характером, конечно.       В этот момент в комнате повисло тонкое напряжение — будто слова Эвелин пробудили невидимую искру. Моран лишь усмехнулся, словно предвкушая, что игра лишь начинается. А Уильям, склонив голову и посмотрев в пламя камина, тихо добавил: — В нашем деле нет случайностей. Лишь тщательно сплетённые нити, и каждая из них ведёт к своей цели — даже если она пока скрыта в тени. И этот новый игрок…       Тишина растянулась, но в воздухе уже витало предчувствие перемен — тех самых, которые заставляют сердца биться быстрее и ставят под угрозу всё, что уже кажется непоколебимым.