Эвелин Рейнхарт

      Эвелин обходила поместье, поливая цветы, сжимая лейку. Ее мысли путались: разговор с Уильямом был неизбежен, но страх раскрыть прошлое сковывал. Она остановилась у его двери, сердце дрогнуло. Собравшись с духом, она постучала. Глухой, но приветливый голос Уильяма отозвался из-за двери. — Да? — отозвался глухой, но мягкий голос Уильяма.       Открыв дверь, Эвелин увидела, как он сидел за письменным столом, склонившись над бумагами. Когда он поднял голову и узнал её, лицо его не выразило удивления. — Эвелин? — Я пришла полить цветы… — уклончиво сказала она, избегая его взгляда. — Хорошо. — Он вновь обратился к своим бумагам, не придавая её появлению видимой значимости.       Эвелин прошла к окну. Она поливала герань и фиалки, но не слышала ни капли, ни листьев. В комнате висело напряжение — тонкое, но упорное, как струна, натянутая до предела. Набрав воздуха, она произнесла: — Уильям… мы можем поговорить?       Он обернулся. В его взгляде — спокойное внимание, в котором читалась готовность слушать, но не торопить. — Я знаю, что ты специально не сказал, что придёт Джек. Зачем ты устроил проверку? — спросила она, переминаясь с ноги на ногу. — Ты не доверяешь мне?       Уильям отложил ручку и развернулся к девушке полностью. — Да. — Он не стал юлить. — Ты не всё рассказала о себе. — И как много ты узнал? — голос её стал чуть глуше. Она не двигалась, будто бы сама была под прицелом. — Я заметил несостыковки, — сказал он спокойно. — Ты училась во Франции, но твои боевые навыки… Они не от самообороны. Учитель Джек подтвердил: это военная выучка. Ты появилась у Лоуренсов в двенадцать, а не в шесть, как говорила. Где ты была эти годы?       Эвелин молчала. Уильям продолжал: — Приюты исключены. Нет записей. Боевые навыки, сдержанность, манера держаться. Всё говорит о другом. Моё предположение: ты выросла в армии. Как именно — пока не ясно.       Он замолчал. В наступившей тишине Эвелин едва слышно выдохнула. Её пробрала мелкая дрожь, будто в комнате стало холоднее. Эвелин вздрогнула, ее пальцы сжали лейку сильнее. Воспоминания о приказах, крови и боли нахлынули. «Он слишком близко», — подумала она. — Ты иногда можешь пугать, Уильям. — тихо сказала она, ее глаза заблестели от слез. — Если ты узнаешь больше… я стану тебе противна, как те аристократы.       Эта фраза задела его куда сильнее, чем он ожидал. Его лицо потемнело. — О чём ты? — Я правда выросла в какой-то степени в армии… Был человек. Он научил меня всему, что я умею. Но и использовал это. Я делала… вещи, за которые ненавижу себя.       Слёзы все же скатились по щекам девушки. Он продолжила: — Я ненавижу себя за это. Прошу… пообещай, что не будешь дальше искать.       Она не смотрела на него. Говорила, как человек, признающийся в преступлении. А может, в чем-то худшем.       И тогда он увидел это.       Слёзы. Настоящие, тяжёлые, беззащитные. Они стекали по её щекам и исчезали где-то у подбородка, на воротнике платья. Она сжимала кулаки так, что костяшки побелели, будто старалась удержать сама себя в этом мгновении — не рухнуть, не выдать больше, чем уже сорвалось с губ.       Для Уильяма это было как удар. Он привык видеть её с прямой спиной, сдержанной улыбкой, иногда — с тем самым язвительным блеском в глазах. А теперь перед ним стоял человек, впустивший внутрь себя — и почему-то именно сейчас он увидел её по-настоящему.       Он хотел... Боже, как же он хотел сейчас просто обнять её. Закрыть от всего. Удержать.       Но позволил себе лишь немного. Пальцы осторожно легли ей на плечо — лёгкое, тёплое касание. Как будто он боялся расплескать остатки её хрупкой стойкости. — Обещаю, — сказал он тихо. — И… мне жаль. Я искал, чтобы защитить наш план. Твоё прошлое… чтобы я мог использовать твой потенциал на пользу.       Слово «использовать» хлестнуло по ней так, будто кто-то раскрыл старую, незажившую рану. Эвелин не шелохнулась, но в её глазах что-то вспыхнуло — мимолётный отблеск боли, испуга, укол воспоминания. Настолько короткий, что другой бы не заметил. Но Уильям — заметил.       Он увидел, как она чуть дёрнула подбородком. Как взгляд её на мгновение потускнел, словно она смотрела сквозь него — не на него, а на кого-то другого. Того, кто уже однажды использовал её.       Её губы едва заметно дрогнули, но она ничего не сказала. Просто опустила глаза, будто боялась, что в них можно прочесть слишком многое.       А он понял. В ту же секунду. Понял, что она испугалась его. Его намерений. Что она увидела в нём — того другого.       И эта мысль ранила его куда глубже, чем он ожидал. — Эвелин… — начал он, но не знал, как продолжить.       Она снова посмотрела на него. И в её взгляде ещё оставалась тень страха. Но под ней, медленно, болезненно, росло что-то другое — решимость. Она будто заставляла себя увидеть его заново. Дышала чуть чаще, чем нужно, как человек, вернувшийся из кошмара.        Уильям — не он. Он не мог знать, какое слово выберет. Он не знает… — говорила она себе.       Она кивнула. Коротко, сдержанно, как будто не в знак согласия, а чтобы удержать равновесие. Потом вытерла слёзы и даже попыталась улыбнуться. Та, неровная, чужая для её лица, улыбка обманчивого спокойствия. — Спасибо… Мне пора. Льюис просил помочь на кухне.       Эвелин ушла быстро. Словно от чего-то убегала.       Дверь за ней закрылась — почти беззвучно, но Уильям вздрогнул. Он остался один в комнате, где ещё витало её тепло, её отчаяние, и — что-то невыносимо личное.

      Когда Эвелин шла по коридору, то чувствовала, как воздух становится чуть легче. Шаги замедлялись. Мысли ещё вертелись вокруг разговора — его слов, его глаз, его догадок… Но потом в голове неожиданно всплыло совсем другое лицо. Льюис.       С ним всё было проще. Без масок, без ожиданий, без бесконечного анализа. Её не судили, не выискивали тени в её прошлом. Напротив — рядом с ним она вдруг чувствовала, что может быть обычной. Девушкой, которой просто можно молчать. Или смеяться. Или есть яблочный пирог, не думая о расплате. Она вздохнула. Не печально — нет. Скорее с облегчением. Мягкая, почти невесомая тень улыбки коснулась её губ.       Открыв дверь кухни, она заметила, что Льюис был не один — там находился Джек. — Полагаю, мы будем готовить втроём? — с лёгкой тенью разочарования проговорила она. Сейчас Эвелин как никогда нуждалась в минуте тишины на двоих — не обязательно говорить, но просто быть рядом. Льюис не стал бы расспрашивать. И этого было достаточно. — А, да, учитель вызвался помочь, — отозвался Льюис, закатывая рукава рубашки.       Рэнфилд с прищуром глянул на девушку, потом на Льюиса. Он сделал вид, что вдруг что-то вспомнил. — Ах, Льюис, совсем из головы вылетело… Мне ведь надо кое-что доделать. Возраст, знаешь ли — память уже не та. Что ж, вы с мисс, полагаю, справитесь? — Справимся, — спокойно кивнул Льюис, даже не заметив подвоха. — Вот и прекрасно. Ты уж прости старика, Льюис. — Всё в порядке, учитель.       Джек исчез за дверью, а Льюис повернулся к Эвелин. — Есть предложения, что будем готовить?       — Ты что?! Даёшь мне право выбора? Льюис, ты не заболел? — с наигранной тревогой округлила глаза Эвелин.       Он чуть приподнял бровь. Казалось бы — привычная шутка, но в голосе чувствовалась странная нота. Словно за игривостью пряталась усталость. И взгляд… Едва заметное покраснение глаз.       Льюис ничего не сказал. Только скрестил руки на груди и ответил с обычной невозмутимостью: — Прекрати. Я всего лишь хочу узнать твоё предложение. Я не говорил, что буду его готовить, — чуть вскинул подбородок он. — Всё ещё боишься, что предложу что-то с грейпфрутом? — сощурилась она. — И это тоже… — На самом деле я хочу чего-то простого. Что-то вроде мяса с овощами, — задумчиво нахмурилась Эвелин, прикусив губу. — Тогда доставай овощи. — Но ты только что сказал, что… — Если мне понравится твоё предложение, то почему бы и нет, — поправив очки, Льюис чуть улыбнулся, почти хитро.       Эвелин взяла нож и легко скользнула им по свежим овощам. Тихий хруст прерывал тишину кухни, создавая особую, почти домашнюю музыку. Периодически они перебрасывались фразами — не громко, ни к чему не обязывающе. Но именно это и было особенно приятно. Она чувствовала умиротворение.       Льюис помешивал рагу, его движения были точными, но взгляд, брошенный на Эвелин, выдавал мягкость. Он заметил, как ее пальцы слегка дрожали, нарезая морковь, но промолчал, лишь слегка нахмурился. — Попробуешь? — Льюис повернулся к ней, протянув ложечку.       Эвелин подошла ближе. Он не шелохнулся — только следил за каждым её движением, словно изучая не только походку, но и намерение. Она склонилась, коснулась губами ложечки — тёплый, насыщенный вкус блюда раскрылся мягко, но не сразу. Льюис не сводил взгляда. И только когда она выпрямилась, он вдруг заметил, как близко она была.       Мысль пришла неожиданно: слишком близко. И столь же неожиданно — жар на щеках. Он тут же мысленно выругал себя за глупость и за то, что позволил столь фривольную сцену вообще случиться на собственной кухне. — Ммм… восхитительно, — сказала Эвелин, не сразу замечая, что он смотрит на неё с тем самым редким выражением, в котором смущение сражается с невозмутимостью.       Увидев лёгкий румянец, предательски проступивший на скулах Льюиса, Эвелин приподняла бровь, позволяя себе дерзкую — хоть и чуть запоздалую — реакцию: — Льюис, если после одной ложки у тебя такой румянец, боюсь представить, что случится, когда я попробую десерт. Нам точно нужен будет третий.       Он резко выдохнул — не тем привычным хмыком, за которым обычно прятал эмоции, а коротким, почти усмехающимся смешком. А потом ответил, на удивление спокойно: — Третий, Эвелин? — парировал он, его голос был ровным, но с игривой насмешкой. — Боюсь, никто не спасет меня, если твой аппетит к дразнящим словам окажется столь же ненасытным, как к моему рагу. Или ты уже планируешь, как заставить меня краснеть до конца ужина?       Эвелин выпрямилась, придя в замешательство. Она точно не ожидала такого ответа от Льюиса. Хмыкнув, ее щеки порозовели, и, сама того не замечая, она шагнула чуть ближе, наклонив голову с лукавой улыбкой. Ее пальцы легонько коснулись края его рукава, словно поправляя несуществующую складку, а прядь волос, выбившаяся из прически, упала на щеку. — О, Льюис, — ответила она, ее голос стал чуть ниже, с мягкой насмешкой, — если твое рагу так действует, я, пожалуй, рискну попробовать десерт без свидетелей.       Льюис замер, его взгляд задержался на ней, и он поправил очки, скрывая легкую растерянность. Ее касание и тон пробудили тепло в его груди, но он быстро взял себя в руки.       Мориарти улыбнулся, его глаза сияли теплом. Он положил ложку на стол, его взгляд стал задумчивым, уловив перемену в ее тоне. — Ты хорошо себя чувствуешь? — мягко спросил он. — Я заметил, с утра ты была задумчива.       Эвелин отвела взгляд, ее пальцы сжали край стола. — Тебе честно ответить или приукрасить? — тихо сказала она.       Льюис посмотрел на нее серьезнее, его брови слегка нахмурились. — Мне снова снились кошмары, — призналась она, ее голос был едва слышен.       Мориарти напрягся, его взгляд стал встревоженным. — Кошмары? — переспросил он, шагнув ближе. — Ага… — ответила Эвелин, ее голос дрогнул. — В такие дни я скучаю по Амелии. В детстве, когда она узнала о моих кошмарах, приходила читать перед сном и сидела, пока я не усну. Это не всегда помогало, но было не так страшно. — Ты ведь знаешь, что можешь поехать к ней, — сказал Льюис, его голос был мягким, но полным заботы. — Знаю… — Эвелин перебирала пальцами край скатерти. — Но мне стыдно перед ней. Она не знает всей правды. И от самой себя противно, что я ей лгу.       Льюис видел, как ей тяжело, и его сердце сжалось. Он понимал ее боль, но не стал давить. Эвелин робко взглянула на него, ее глаза блестели. — Эм… Надеюсь, это не странно, но… можно тебя обнять? — тихо спросила она.       Льюис шагнул к ней, притянув в осторожные объятия. Его движения были уверенными, но мягкими, позволяя ей расслабиться. Эвелин уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах, который успокаивал, словно укрывая от теней прошлого. Его рука скользнула по ее спине, мягко поглаживая каждый хрупкий позвонок, передавая тепло и поддержку. Он чувствовал ее дрожь и тихие всхлипы, но не стал расспрашивать, понимая, что за кошмарами скрывается нечто большее.       Они простояли так некоторое время. Эвелин отстранилась первой, но не разрывая объятий полностью, ее глаза были красными от слез. — Прости, я залила слезами тебе всю жилетку… и рубашку, — сказала она, отступая, ее голос был слабым, но с попыткой улыбки. — Это всего лишь одежда, — ответил Льюис, его взгляд внимательно изучал ее лицо, пытаясь уловить ее эмоции. — Тебе стало лучше? — С тобой всегда становится лучше, — тихо сказала она, ее улыбка была нежной, но сдержанной.       Льюис смотрел на нее долгим взглядом, словно обдумывая что-то. — Льюис? — позвала она, ее голос был мягким. — Не составишь ли мне компанию съездить в ювелирную лавку? — предложил он. — Совместим приятное с полезным: ты развеешься, а я присмотрю кое-что.       Эвелин хитро прищурилась, ее глаза сверкнули, подхватывая прежнюю игривость. — Ювелирный? — переспросила она. — Что, хочешь кому-то предложение сделать?       Льюис медленно закатил глаза — сдержанно, почти с достоинством, как человек, привыкший к абсурду окружающих, но не к тому, чтобы демонстрировать раздражение. Губы его едва дрогнули — не то в тени усмешки, не то в безмолвной уступке судьбе.       Эвелин, уловив это движение, склонилась чуть ближе, голос её зазвучал весело, но с оттенком насмешливой дерзости. Она, сама того не осознавая, слегка коснулась его локтя, словно подчеркивая свою дерзость. — О, Льюис, — произнесла она с преувеличенно невинным видом, — признаю, я позволила себе лёгкую насмешку… но ты ещё не совершил ничего столь непоправимого, чтобы заслужить женитьбу на мне.       Она улыбнулась: — Это были всего лишь объятия. Между друзьями, не так ли?       Он медленно повернул к ней голову, и в его взгляде застыли сдержанность, точность и какая-то утомлённая ирония. Привычным жестом он отвёл край манжета, будто этот аккуратный ритуал мог избавить его от необходимости выносить столь легкомысленные разговоры. — Эвелин, — тихо проговорил он, голос его был ровен, почти бесстрастен, но в интонации проскользнула странная, почти неуместная мягкость, — будь я намерен предложить руку, ты бы уже размышляла, каким образом отклонить с наименьшим ущербом для моей самоуверенности. — Он сделал короткую паузу, затем добавил, чуть понизив тон: — Что же касается "дружеских" объятий… боюсь, ты придаёшь им несколько преувеличенное значение. Или мне следует быть осмотрительнее — во избежание неуместных толкований?       На одно короткое мгновение она застыла. Взгляд её стал чуть шире, словно слова Льюиса заставили пересмотреть что-то основополагающее. Но уже в следующую секунду она выпрямилась, скрестила руки — защитный жест, который, впрочем, не мог скрыть дрожащую у самого уголка губ улыбку. — Ого, Льюис, — протянула она, ее голос был смесью притворного возмущения и восхищения, — откуда в тебе столько дерзости? — Она чуть наклонилась к нему, ее взгляд сверкнул игривым вызовом. — Ты что, репетировал перед зеркалом, пока я не видела? Или это я так на тебя действую?       Эвелин выпрямилась, гордо вскинув подбородок, но ее короткий, звонкий смех выдал, что их словесная дуэль доставляет ей не меньше удовольствия, чем ему.       Льюис прищурился. Взгляд его был, как всегда, собранным, почти бесстрастным, но в глубине затаилось нечто… личное. Он вновь отвёл взгляд, поправил манжету с той точностью, за которой обычно прятал всё человеческое. — Ты, по-видимому, находишь это забавным, — произнёс он. — И не устаёшь. — А ты, Льюис? — парировала она живо. — Признайся, ты ведь наслаждаешься этим куда больше, чем хочешь показать. Или, быть может, я помогаю тебе не растерять форму?       Он ничего не ответил. Но взгляд его скользнул по ней вновь — мимолётно, точно он запоминал. Или — опасался.

      Эвелин стремительно сбежала по лестнице, придерживая подол платья, и оказалась в коридоре, где ее уже ждал Льюис. Надевая цилиндр, он бросил на нее неодобрительный взгляд. — Опять бегаешь по лестницам, — произнес он, его голос был ровным, но с ноткой укоризны. — Я смотрела под ноги и придерживаю платье, так что больше не наступлю на подол, — с легкой обидой ответила Эвелин, демонстративно отворачиваясь.       В этот момент в коридор вошли Моран и Джек, оживленно споря о чем-то своем. Заметив Льюиса и Эвелин у выхода, они резко замолчали, их взгляды наполнились любопытством. — А куда это вы собрались? — Моран смерил их подозрительным взглядом.       Джек, стоя чуть позади, скрестил руки на груди, и уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Он явно ждал, что ответ будет занимательным. — Мы идем… — начала Эвелин, но Льюис ее перебил. — За продуктами, — спокойно сказал он, поправляя очки с той невозмутимостью, что заставляла всех вокруг чувствовать себя слегка не в своей тарелке.       Эвелин бросила на него удивленный взгляд. «Он не хочет, чтобы они знали?» — подумала она, но промолчала. — Ну что ж, не будем вас задерживать, — произнес Джек, и его усмешка стала чуть шире, словно он уже разгадал какую-то тайну.       Льюис открыл перед Эвелин дверь, жестом приглашая ее выйти, и она, бросив на него еще один любопытный взгляд, шагнула вперед.       Оживленные улицы Лондона гудели: прохожие сновали туда-сюда, лошади цокали копытами, а воздух был пропитан запахами угля и свежей выпечки. Эвелин, увлеченная ритмом города, едва не потеряла Льюиса из виду в толпе. Внезапно чья-то рука крепко, но аккуратно схватила ее за запястье, вытаскивая из людского потока. — Держись за меня, — произнес Льюис, протягивая ей согнутую в локте руку. — Льюис, слегка склонившись, протянул согнутую в локте руку. — К тому же, тебе не помешало бы почаще выходить в город.       Эвелин неохотно, но крепко взялась за его руку. — Ты сам перестал брать меня с собой.       Он не ответил — как обычно. Просто повёл её вперёд, лавируя в потоке, будто знал ритм этого города лучше любого дирижёра.       Они шли рядом, в ускользающем свете улицы, и на какое-то мгновение разговор стих. Потом Эвелин чуть сбавила шаг и, уже без улыбки, спросила: — Скажи честно… Мы действительно просто гуляем? Или всё же есть какой-то план Уильяма, о котором я должна узнать на месте? Признаться, я не прочь снова спасать империю, но хотелось бы быть в курсе.       Он не сразу ответил. Щека его дёрнулась — мимолётное движение, почти незаметное. — Нет, это не задание, — произнёс он ровно. — Мы выбираем подарок. Уильяму. Я подумал о запонках — это нейтрально и… полезно. — Запонки? — недоверчиво переспросила она. — И ты решил, что я лучший эксперт по мужским аксессуарам? — Ты единственная, кому я могу доверить вкус, — холодно бросил он. — А ты ведь любишь анализировать — вот и проанализируй стиль моего брата. — Хм. Ну ладно… — Она всё ещё смотрела на него в упор.       Толпа начала сгущаться, и Эвелин слегка задел прохожий, пробежавший мимо. Она машинально приблизилась к Льюису, вновь заглянув в его профиль: — И всё же… если не задание, и не повод... зачем ты пригласил меня?       Он не сразу ответил. Сначала остановился у витрины — как будто рассматривал ассортимент, но взгляд его не задерживался ни на чём конкретном. — Ты сегодня была… сама не своя, — наконец сказал он. — А потом... — Он запнулся, почти незаметно. — Потом ты расплакалась.       Она вздрогнула — не от слов, а от того, как бережно он это произнёс. Без упрёка, без неловкости. Просто — принял как факт. — Поэтому я решил, что прогулка пойдёт на пользу. И... — Льюис чуть повернул голову. — Я подумал, что стоит заменить потерянное. Серьги. Насколько я помню, те были тебе дороги.       Эвелин вскинула на него взгляд. — И ты решил, что лучший способ справиться с душевной травмой — это покупка украшений? — Я решил, что это хоть что-то. Мы же… друзья, не так ли?       Её бровь чуть изогнулась, а уголок губ дрогнул. — Друзья. Да, конечно. Просто весьма прогрессивные, раз мужчина может дарить даме ювелирные изделия без всякого подтекста. Вряд ли викарий одобрил бы.       Льюис чуть напряг губы — то ли от досады, то ли от сдерживаемой улыбки. — Я сомневаюсь, что викарий в курсе, что ты умеешь носить на себе оружия. Пусть и под кружевом. — Справедливо, — кивнула она, сделав шаг к двери.       Когда они вошли в ювелирную лавку, воздух сразу наполнился чуть сладковатым ароматом полировки и старого дерева. Пожилой хозяин взглянул на них с добродушной профессиональной хитростью. — Что-то конкретное ищете? — Запонки, — сказала Эвелин, подходя к прилавку. — Сейчас покажу.       Когда он вышел вглубь лавки, Льюис и Эвелин остались одни. Она огляделась, заметив витрину с серьгами. — Думаю, Уильяму подойдут с рубинами. Или с гранатами — под цвет глаз. Что скажешь? — Вполне. — Льюис разглядывал кольца. — Ты не хочешь посмотреть серьги? Здесь делают на заказ. — Напоминаю, не я являюсь братом графа. И мои карманы вряд ли выдержат даже одну серёжку отсюда. — Она скрестила руки, подняв бровь.       Он взглянул на неё, чуть склонив голову. — Тогда позволь мне— — Нет. — Она произнесла это мягко, но с нажимом. — Это, конечно, мило с твоей стороны, но, Льюис, серьёзно. Это слишком. Серьги — это… не просто безделица. Мне было бы по-настоящему неловко принять такой подарок. Особенно — от друга.       Он замолчал. Лишь уголком губ чуть дрогнул — не то от досады, не то от привычного самообладания, в которое он укутывался всякий раз, когда не знал, как выразить больше, чем позволительно. — Но, как я говорил, я хотел поднять тебе настроение. — Я ценю твою заботу, но я не думала, что ты серьезен...       В этот момент вернулся хозяин лавки с коробками, аккуратно раскладывая их на бархат. Эвелин выдержала на нем взгляд, а затем как ни в чем не бывало, стала рассматривать украшения. — Как тебе эти? — Эвелин подняла пару серебряных с рубинами. — Неплохо, — кивнул Льюис, — и достаточно сдержанно, чтобы подойти Уильяму.       Хозяин магазина тем временем рассматривал их с едва заметной улыбкой. — Подбираете подарок для возлюбленного? — взглянул он сначала на Эвелин, потом — с лёгким подтекстом — на Льюиса.       Льюис вскинул голову, будто вопрос был ему неприятен. — Прошу прощения, сэр, вы, должно быть, неправильно поняли. Это подарок для моего брата, лорда Уильяма Мориарти. Мисс Рейнхарт любезно согласилась сопроводить меня.       Ювелир с вежливой улыбкой чуть склонил голову. — Разумеется. Прошу простить мою вольность, сэр. Просто… вы производите впечатление людей, давно и близко знакомых.       Эвелин едва слышно рассмеялась, но уже без прежней лёгкости. Взгляд её вновь скользнул к витрине с серьгами — и задержался на тонкой паре жемчужных. Затем — быстро, будто одёргивая себя, она отвернулась. — Уильяму лучше подойдёт что-то строже, — сказала она и, опершись на прилавок, стала рассматривать запонки.       Внезапно раздался звон колокольчиков, оповещая что вошёл ещё один посетитель. Вошёл молодой человек и направился к ним. — Мисс Рейнхарт?       Девушка обернулась и увидела перед собой Чарльза Эллингтона. — Я проходил мимо и заметил в окне магазина вас… хотел поздороваться — сказал он, косясь на Льюиса. — Добрый вечер, мистер Мориарти. — Добрый вечер, — отозвался Льюис. Голос его звучал ровно, но в нём было столько льда, что витрины могли покрыться инеем.       Эвелин чуть насмешливо взглянула на обоих. — Что ж, Льюис, я тебе уже всё сказала. Выбери то, что тебе по душе. Мы с мистером Эллингтоном подождём на улице. — направляясь к выходу вместе с Чарльзом, сказала она.       Когда они вышли, Льюис продолжил разглядывать запонки, но его движения стали резче, а взгляд то и дело возвращался к окну, где Эвелин оживленно разговаривала с Эллингтоном. — Кхем… — тихо произнёс хозяин, прерывая паузу. — Простите, может, это не моё дело... но с такой девушкой лучше не тянуть. Можно и упустить.       Льюис не ответил. Он лишь смотрел через стекло, где за шумным Лондоном в пол оборота стояла Эвелин, смеясь над чем-то, сказанным Чарльзом Эллингтоном.       На улице уже сгущались вечерние сумерки, и мягкий свет из витрин ложился на тротуар золотистыми пятнами. Эвелин вышла, склонив голову, и позволила Чарльзу пройти рядом. Он слегка придержал для неё дверь, с тем благородным жестом, что всегда сопровождал его манеру держаться — выверенной, безупречной. — Признаться, я не думал встретить вас сегодня в ювелирной лавке. И тем более в столь интересной компании, — бросил он, чуть повернув голову. — О, это… всего лишь выбор запонок. — Эвелин старалась говорить ровно, но заметила, как он искоса поглядывает на неё, будто надеясь уловить подтверждение чему-то большему. — Запонки, разумеется. — с легкой усмешкой произнёс он, затем быстро добавил: Если бы я знал, что вас можно будет застать в лавке с украшениями, я бы начал интересоваться ими ещё год назад.       Он сказал это с мягкой иронией, но в голосе прозвучала и нежность, и лёгкая печаль. Эвелин заметила, как он всё ещё смотрит на неё — так, как будто время с их последней встречи не имело значения. — И всё же, — продолжил он после паузы, глядя в сторону витрин, — не обижайтесь за прямоту, но… вы с мистером Мориарти довольно часто бываете вместе. Простите, если покажусь назойливым, но между вами… что-то есть?       Она чуть склонила голову, позволив себе вежливую полуулыбку, но в голосе прозвучала сдержанная неловкость. — Мы друзья, мистер Эллингтон, Не более того. — Друзья? — повторил он, мягко, без насмешки, но с лёгкой тенью сомнения. — Тогда, полагаю, времена и впрямь меняются, если джентльмен может преподносить украшения леди — исключительно по-дружески. — Не уверена, что вы правильно поняли. Мы правда пришли сюда, чтобы выбрать подарок для лорда Уильяма Мориарти.       Он кивнул, не настаивая, но взгляд его задержался на ней чуть дольше обычного. — Простите. Мне просто... иногда трудно смириться с тем, что кто-то другой рядом с вами может оказаться ближе, чем был я. — сказал Чарльз, тихо, с едва уловимой грустью.       Эвелин опустила взгляд. — Жизнь меняется, — произнесла она чуть тише. — Мы... тоже.       Прежде чем он успел ответить, раздался лёгкий звон колокольчиков: дверь магазина отворилась, и на улицу вышел Льюис. Он приблизился неторопливо, с военной выправкой, но его взгляд был тяжёл. Мельком, почти пренебрежительно, он скользнул по Чарльзу и обратился к Эвелин: — Нам не стоит идти в ту сторону. Слишком много людских потоков и узких переулков. Лучше обойти по Бедфорд-стрит — там безопаснее и видимость лучше.       — Как предусмотрительно, — заметил Чарльз, прищурившись. — Вы всегда так анализируете улицы?       Тон был холоден, почти воинственный, и под ним, как под льдом — клокотало до сих пор неизвестное чувство, но очень неприятное. — Всегда.       Эвелин почувствовала, как её охватывает неловкость. Она медленно повернулась к Чарльзу и кивнула: — Спасибо за разговор. Надеюсь, мы ещё увидимся. — Всегда к вашим услугам, мисс Рейнхарт. — Он чуть поклонился и, задержав взгляд на её лице, удалился.       Когда он исчез в вечерней толпе, Эвелин осторожно повернулась к Льюису. Тот по-прежнему держал в руке аккуратно перевязанную коробочку, однако он завел руку чуть за спину, чтобы девушка не заметила ее. — Купил?— тихо спросила она.       Он остановился, не глядя на неё. — Нет, — произнёс сдержанно. — Почему? — Мне ничего не понравилось. Я хотел выбрать с тобой. — Последние слова прозвучали глухо, с нажимом, как упрёк.       Эвелин отвела взгляд. Слова были просты, но в них — разочарование, которое вдруг стало тяжело нести. — А... прости — Эвелин отвела взгляд, почувствовав, стыд из-за того что ушла.       Льюис молча кивнул. Затем сделал шаг прочь: — Я найду кэб.       Он пошёл, не оборачиваясь, и она, немного запоздав, двинулась следом.       Дорога до поместья тянулась под стук копыт и шорох проезжающих экипажей. Внутри кэба царила тишина. Эвелин попыталась нарушить её — робко, с лёгким юмором, без нажима. Но Льюис отвечал односложно, сухо, почти не поднимая взгляда. Он смотрел в окно, будто улицы Лондона были единственным, что заслуживало внимания.       Эвелин, не зная, что сказать, замолчала. Она крепче сжала в руках перчатки. То, что начиналось как тёплый жест, обернулось тяжёлым камнем молчания между ними.       Добравшись до поместья, Льюис подал Эвелин руку, помогая сойти с кэба. Прикосновение было почти механическим — холодным, отточенным, словно жест не мужчины, а швейцара. Он расплатился с кучером, кивнул на прощание и, не сказав ни слова, шагнул прочь, словно вся эта дорога — всего лишь прогулка, которой он ждал, чтобы закончить.       Девушка уже собиралась направиться ко входу, когда его голос, сухой и сдержанный, догнал её: — Лучше зайти с другого входа. — Почему? — удивлённо повернулась она, но Льюис уже направлялся к северной дорожке, ведущей к чёрному крыльцу.       Он шёл быстро, как будто от чего-то убегал — или, наоборот, к чему-то шёл с запоздалой решимостью. Эвелин пришлось ускориться, чтобы не отстать. Почти достигнув двери, она, теряя терпение, остановила его. — Прежде чем мы войдём… — её голос прозвучал глухо, но с нажимом. — Объясни, что происходит.       Он замер. Взгляд его метнулся в сторону — в тёмную стену, в безразличную глицинию, в небо, начинающее затягиваться сизой тучей. В неё, только не в неё. — Ничего, — произнёс он наконец, тихо и слишком ровно, чтобы в это можно было поверить. — Льюис… — Эвелин шагнула ближе, перехватив его взгляд. — Тогда почему ты так себя ведёшь? Это из-за того, что я… вышла с мистером Эллингтоном?       Он молчал. Но молчание это было настолько громким, что заглушало и шорох листвы, и шелест платья.       Конечно, это было из-за Эллингтона. Из-за его голоса, его внимательного взгляда, из-за того, как легко ей было говорить с ним. Из-за того, что Эвелин когда-то почти приняла его предложение, и, возможно, в иной жизни — не отвергла бы.       «Сказать это вслух — значит признаться в том, на что я не имею права. Да. Потому что ты пошла с ним. Потому что он был тебе когда-то ближе. Потому что он может предложить тебе всё, что я не имею права даже пообещать.» — Нет, — ответил он, слишком резко, слишком упрямо. Как будто отгораживался от неё стеной, которую сам же выстроил. — Тогда объясни. — Эвелин начала терять терпение. — Эти перепады. Ты приглашаешь меня, потом молчишь. Улыбаешься, потом отстраняешься. Я не понимаю тебя.       Её голос звучал искренне, почти с обидой, и от этого внутри всё у Льюиса будто сжалось.       «Потому что не могу быть рядом и не чувствовать. Потому что каждое твоё слово будто удар по дыханию. Потому что ты — то, что я не должен хотеть. Но хочу»       Льюис отвернулся, стиснув челюсть. — Прости, — произнёс он тише. — Если это тебя задело. Я не хотел.       Он шагнул к двери и открыл её, пряча всё, что только что взмыло к горлу, обратно в привычную, крепко запертую тишину. Эвелин осталась на ступеньке, всё ещё держа его взгляд в памяти — тяжёлый, тревожный, как перед бурей, которой никто не дал разразиться.

***

      Свет свечи дрожал на прикроватной тумбе, озаряя комнату мягким, но неуютным светом. За окнами клубился туман, будто сама ночь выдыхала тревогу. Эвелин сидела в постели, укутанная в плед, с книгой на коленях — не столько читая, сколько пытаясь отвлечься от собственного беспокойства. Сон не шёл. Покой — тем более. Внезапный стук — тихий, будто неуверенный — заставил её вздрогнуть. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Льюис. Он держал в руках поднос с чайником и небольшой чашкой, рядом — блюдце с шоколадом и тонкими печеньями.       Взгляды их пересеклись — и оба словно чуть попятились мысленно, вспомнив предыдущий вечер. Неловкость повисла в воздухе, не произнесённая, но ощутимая. Льюис стоял напряжённо, будто сам удивлялся собственной дерзости оказаться здесь, у её двери, в такой час. А Эвелин вдруг почувствовала, что голос может предать её, стоит только заговорить. — Прости, — произнёс он наконец, опуская взгляд. — Я… подумал, что чай поможет. Ты не спала.       Он сделал шаг внутрь, но тут же замер, дожидаясь разрешения. — Мелисса и мята? — спросила Эвелин, слабо улыбнувшись. — Да. Сладкий, как ты любишь. — Он едва заметно пожал плечами. — И... с шоколадом. На случай, если чай не справится.       Она отступила, пропуская его в комнату. Движения были сдержанны, почти церемониальны — слишком осторожны для друзей и слишком несмелы для влюблённых. Он поставил поднос на тумбу, рядом с книгой, аккуратно, будто боялся что-то нарушить — не только порядок в комнате, но и хрупкое равновесие между ними. — И всё же, — усмехнулась она, — без шоколада ты бы не прошёл. — Значит, стоило положить побольше.       Эвелин, сев на край постели, наблюдала за ним, и, когда он собирался выйти, окликнула: — Не уходи... — голос её прозвучал мягче, чем ей бы хотелось. Почти жалобно.       Льюис не сразу обернулся. Плечи его чуть напряглись, будто он сражался с собственными колебаниями. Только потом — медленно, с тяжёлым вдохом — он посмотрел на неё. — Это не слишком разумно, — произнёс он, словно выговаривая это себе, а не ей. — Поздний час. Да и… после всего… — Я просто прошу тебя посидеть. Пока я не допью чай. — Она опустила взгляд, затем добавила почти шутливо: — В конце концов, кто-то должен будет отнести поднос обратно.       Он изобразил гримасу обречённой покорности, но в глазах мелькнула тень улыбки. — Это шантаж, мисс Рейнхарт, — пробормотал он, придвигая к кровати стул. — Самый безобидный из всех возможных, — подмигнула она и взяла чашку.       Чай оказался сладким и душистым, с едва уловимой горечью — почти как их недавний разговор. Тепло от напитка постепенно вытесняло напряжение из тела, но не из мысли. — Ммм. Точно как надо. — Она улыбнулась. — И даже шоколад есть. — Всегда держу в запасе. На случай, если ты решишь, что я окончательно невыносим. — Сладкое всегда помогает, — пробормотала она, откусывая конфету. — Даже от непереносимых джентльменов.       Он сдержанно усмехнулся и перевёл взгляд на книгу. — Ты читала? — Да. От бессонницы. Надеялась, поможет.       Льюис заметил блокнот рядом с подносом. — Что это? — он бросил взгляд на блокнот, что чуть торчал из-под подноса. Эвелин проследила за его взглядом. С минуту она колебалась, потом осторожно взяла его в руки. — Это дневник моего отца. Помнишь, я ездила в Хэмпшир? Там я его и нашла. — Ты ничего об этом не говорила. — Сначала не хотела. Это... было слишком личным. Но, думаю, теперь могу доверить и тебе. — Она раскрыла тетрадь. — Отец начал вести его в день моего рождения. Записи идут до шести лет. Их немного. Но... достаточно.       Льюис выслушал всё без комментариев, взгляд его стал внимательным, почти бережным. Он пересел ближе, на край кровати, и положил руку ей на плечо. Эвелин слегка вздрогнула от этого внезапного тепла. — Знаешь, моему отцу не нравилось полное имя «Эвелин», поэтому он сократил его до «Элин» — она передала ему дневник. — Могу посмотреть? — аккуратно взяв в руки дневник, спросил Льюис. — Да…       Льюис листал страницы дневника, пробегаясь по ним взглядом. Ему было неловко читать, так как считал это чем-то личным. И тот факт, что Эвелин ему доверилась, наполнило его грудь приятным теплом. — Он любил тебя, — произнёс Льюис, глядя на неё, — это чувствуется в каждой строке.       Она кивнула, молча, и вновь опустила взгляд на поднос. Льюис, желая её развеселить, слегка подтолкнул её локтем: — Раз уж ты допила чай, мне почитать тебе на ночь?       Улыбка сорвалась с её губ прежде, чем она успела ответить. Её смех прозвучал тихо, но искренне. — Осторожно, я могу согласиться.       Широкая и искренняя улыбка отразилась на лице блондина. — Я собственно и не шутил. — Тогда держи, — она протянула ему книгу. — Будем читать о Шерлоке Холмсе. — хитро прищурилась она.       Услышав имя детектива, Льюис нахмурил брови и криво улыбнулся. — Ой, книжный Шерлок Холмс тебе понравится. Уверяю.       Эвелин передала книжку, а сама удобно устроилась под одеялом. Он поколебался, но взял книгу. На лице его мелькнуло лёгкое смущение — он не был из тех, кто привык читать вслух, тем более для кого-то столь важного. Однако голос его, когда он заговорил, был ровным, тихим, сдержанным — но в этой сдержанности слышалась тёплая забота.       Слова текли, как вода по камню. Необязательно вслушиваться в сюжет — достаточно было ритма, спокойствия, присутствия. Эвелин не смотрела на него. Она слушала. Иногда закрывала глаза. Иногда чуть улыбалась. Иногда едва заметно вздыхала, будто с каждой фразой отпускала что-то, что носила в себе слишком долго. И когда наконец голос замедлился, оборвался — она уже спала.       Льюис закрыл книгу, осторожно отложил её и встал. Посмотрел на Эвелин — она лежала спокойно, без тревоги на лице. Прежде чем уйти, он осторожно поправил плед на её плечах и тихо вышел, оставив в комнате лишь свет затухающей свечи и лёгкое послевкусие прочитанных слов.