Эвелин Рейнхарт

      Во время завтрака между Амелией и её отцом тишина натянулась, точно струна. С прошлого вечера, когда они вернулись с бала, напряжение лишь нарастало. Амелия, сидя за столом, выжидала, впившись взглядом в Говарда, что прятался за газетой, словно за холодной стеной. Его молчание на её приветствие раздражало всё сильнее.       Она чуть громче прочистила горло: — Кхем-кхем… Я говорю: доброе утро, — с нажимом произнесла она, впившись взглядом в отца.       Не отрываясь от чтения, Говард бросил коротко: — Я слышал. И ответил тебе.       Амелия глубоко вздохнула, чувствуя, как терпение ускользает, словно песок сквозь пальцы. — Ты ничего не сказал. Даже не взглянул на меня. — Амелия, я занят, — прозвучал предупреждающий голос отца. — Чем же таким важным, что ты не можешь сказать пару слов собственной дочери?       Газета шуршала в его руках, словно служила ему щитом. — Я уже объяснял: я запрещал тебе ходить в западное крыло, — сказал Говард холодно. — Там идёт ремонт. Я не желаю, чтобы ты пострадала.       Светлые брови Амелии взметнулись, а пальцы сжались в кулаки. — Ремонт?! — переспросила она, вскипая. — Я за всё время не видела там ни одного рабочего! Это всё отговорки! Ты просто не хочешь, чтобы я видела вещи матери!       Голос её дрожал, пытаясь удержать крик, который вот-вот вырвется. — Почему тебя так раздражает, что я хочу помнить её?! Почему ты велишь молчать о ней, словно она была чем-то постыдным?!       Говард резко опустил газету на стол и посмотрел на Амелию тяжёлым взглядом. — Ты вчера надела её платье. Я купил тебе новые наряды, а ты выбрала…       Он не договорил.       Вот оно. Он заметил. Амелия думала, что его уже давно не трогают подобные мелочи — что он в упор не видит, какое платье она носит на балах.       Но теперь её было уже не остановить. — Потому что вчера был особенный вечер! — воскликнула она. — Я хотела чувствовать её рядом! Почему для тебя это преступление?! Или ты вовсе не любил её?! Это тоже была сделка, как у многих?       Голос Амелии дрожал. Где-то на краю сознания мелькали образы королевы Виктории, что до сих пор носила чёрное в память о принце Альберте.       Говард словно застыл. В его глазах проступила боль — старая, глухая, как рана, что никогда не заживала. Он опустил взгляд, потом снова посмотрел на Амелию, и в этом взгляде не осталось ни строгости, ни упрёка — только тоска.       Амелия невольно попятилась, наткнулась на стул. Её решимость дала трещину.       Говард выглядел уставшим, измученным — и молчал. Но именно это молчание стало самым страшным ответом. — «Очень любил», — прошептал Говард. Эти слова давались с таким трудом, язык не слушался, а шёпот казалось звучал как оглушительные колокола.       И в этот момент распахнулись двери обеденного зала, и звук заглушил ответ Лоуренса. На пороге стояла девочка в голубом платье, с каштановыми волосами, заплетёнными в косу и перевязанными розовой лентой.       Эвелин сразу почувствовала напряжение в воздухе. Она словно ворвалась в чужой, важный момент и теперь, растерянная, металась взглядом между Амелией и её отцом. — О! Вот и ты! — быстро заговорила Амелия, словно хватаясь за спасительный якорь. — Пойдём, Эвелин, позавтракаем в другом месте.       Слова прозвучали не вопросом, а решением. Амелия отчаянно искала повод уйти — от стола, от отца, от тягостной тишины. Эвелин взглянула на Говарда. Его обычная строгость исчезла: в глазах — тоска, в движениях — усталость, точно его застали безоружным. Он чуть качнул головой, словно отпуская её. — Да, Амелия, — тихо ответила Эвелин. — Отлично! — Амелия подхватила её под руку и стремительно увела, точно спасаясь бегством.       Девочки шли неторопливо по саду, где свежая зелень только начинала пробиваться из-под земли. Яркое весеннее солнце ласково грело кожу, навевая ленивые мечты о коротком, сладком сне.       Сытость после завтрака приятно отяжеляла тело, но Амелия, желая развеять неловкость утра, принялась болтать без умолку — о чём угодно, только бы не вспоминать недавний разговор. — …Я ему тонко намекаю, что уже договорилась на танец, но нет же, — с оживлением щебетала она. — Подходил раз за разом! К счастью, моя бальная книжечка к тому времени была уже полностью заполнена.       Амелия рассказывала о прошедшем бале: кто подошёл, кто был особенно назойлив, кто отличился дурным вкусом. — Ах, и этот язык веера! — мечтательно протянула она. — Вещь незаменимая.       Эвелин шла рядом, поспевая за сестрой, изредка вставляя междометия вроде «правда?» или «вот это да».       Но на словах о «языке веера» вдруг остановилась взглядом на бутоне нарцисса у дорожки и словно на миг оторвалась от настоящего.       Какая-то давно не тревожимая струна дрогнула в ней. Язык…       Странное чувство — будто тень чего-то знакомого скользнула по внутренней поверхности памяти. Как будто кто-то позвал её — не голосом, но звуками, напевом, из той жизни, что давно утонула в молчании.       Это напомнило ей о другом языке.       Как-то раз миссис Смит пригласила Эвелин помочь ей в приготовлении пирога. По воле Лоуренса девочка должна была осваивать все необходимые женские занятия — от рукоделия до кулинарии. Конечно, Говард не скрывал, что надеется на её удачный брак с состоятельным мужчиной. Однако для него гораздо важнее было другое — чтобы Эвелин научилась быть независимой и уверенно стоять на собственных ногах в этом мире.       В тот день миссис Смит была на рынке в Олтоне, где как раз привезли свежие грейпфруты. Мистер Лоуренс был к ним неравнодушен, и в голове опытной экономки созрел нехитрый план: испечь грейпфрутовый пирог и аккуратно напомнить хозяину, что в его доме живут не только книги и счета, но и две девочки, нуждающиеся в его внимании. Прямо сказать об этом было бы дерзостью, а пирог — дело тонкое.       Миссис Смит хорошо видела: Говард всё больше уходил в работу. С Эвелин он пересекался только за завтраком, а с Амелией — разве что на балах. Дом казался наполненным не жизнью, а тенью.       Когда-то, при госпоже Лоуренс, Розендейл-холл жил совсем иначе. Частые званые ужины, чаепития на террасе, тёплый смех…       Но всё это исчезло в один миг. И тишина, как плесень, поселилась в его стенах. — Ммм… Миссис Смит, а это что? Какой-то странный… апельсин? — с интересом спросила Эвелин, разглядывая фрукт, слишком крупный для апельсина, но подозрительно похожий. — Это грейпфрут, — ответила миссис Смит, сдерживая улыбку.       Глаза Эвелин загорелись любопытством. Миссис Смит, с тёплой улыбкой, пояснила: — Не всем детям нравится его вкус. Например, леди Амелия его терпеть не может. А вот господин Лоуренс питает к нему особую слабость.       Она аккуратно промыла фрукт, нарезала его тонкими кольцами. Мякоть оказалась не оранжевой, как ожидала Эвелин, а густо-алой, как вечернее небо перед бурей. Будь здесь Амелия, она бы наверняка придумала этому цвету какое-нибудь пышное название.       Когда первый кусочек оказался у неё в руке, сок тёк по пальцам, обжигая свежие ранки на ладонях. Но Эвелин, не морщась, откусила. Вкус оказался странным: горьким, кислым и сладким одновременно. Ничего подобного она ещё не пробовала. — Вкусно? — спросила миссис Смит, хотя по выражению лица Эвелин уже знала ответ.       В этот момент в дверях раздался звучный голос: — Qu'est-ce que c'est dans ma cuisine? Madame Smith, expliquez-moi!       На пороге стоял мистер Фонтанель — средних лет мужчина с тёмными бакенбардами, горделивой осанкой и белым кителем, который он вечно носил расстёгнутым. Его большой прямой нос и яркая голубая бабочка делали его похожим на театрального актёра в роли великого шефа.       Эвелин изо всех сил пыталась уловить смысл его речи, но слова звучали как музыка без нот. — Пожалуйста, мистер Фонтанель, говорите по-английски, — устало попросила миссис Смит, вытирая руки о фартук.       С явным усилием, подавляя раздражение, повар переключился: — Мадам Смит, что эта fillette делает на моей кухне? — Всего лишь помогает мне приготовить пирог. Разве господин не предупреждал вас?       Фонтанель окинул Эвелин взглядом — таким, каким буфетчик смотрит на случайного посетителя в запылённой обуви, — и, бросив: — Делайте что хотите! Только чтобы всё осталось на своих местах! Au revoir! — эффектно развернулся и удалился. — Не обращай на него внимания, он всегда такой, — шепнула миссис Смит, заметив обеспокоенный взгляд девочки.       Эвелин кивнула, но всё-таки, не удержавшись, спросила: — А… Миссис Смит, что это были за странные слова? — Французский, дорогая. Мистер Фонтанель родом из Франции. Порой, когда он раздражён, язык у него сам собой меняется. Думает, что прозябает здесь свой талант…       Французский язык.       Где-то глубоко в памяти Эвелин что-то шевельнулось — словно далёкий звон колокольчика.

***

      Они шли вдоль аккуратных клумб, где первые крокусы расправляли лепестки навстречу солнцу. Амелия, озорно улыбнувшись, заговорщически шепнула: — Хочешь, я тебя научу языку веера?       Эвелин моргнула, не сразу понимая, о чём речь, но, заметив лукавый блеск в глазах Амелии, медленно кивнула. — Это тайный код, — зашептала Амелия, словно передавала государственную тайну. — Взмах вправо — «да», влево — «нет». Медленно обмахиваться — «я думаю о тебе». А если прижать веер к сердцу… — Она театрально закатила глаза и приложила ладони к груди. — Это признание в любви!       Эвелин кивала так серьёзно, будто от этих знаний зависела судьба Англии. — Что это за «язык веера»? — уточнила она с осторожностью исследователя. — Способ говорить без слов, — ответила Амелия, на миг запнувшись, точно вспоминая наставления гувернантки. — Тайные чувства, переданные движением.       Она принялась объяснять тонкости, размахивая воображаемым веером с таким пылом, что походила на актрису. Эвелин прыснула, заражённая её весельем. — А когда меня этому научит мисс Скечерт? Амелия хитро сощурилась, изящно поправляя складки платья. — Мм… думаю, ещё не скоро. Да и в официальной программе хорошей леди этого, увы, нет. — А откуда ты сама это знаешь? — Сек-рет! — пропела Амелия, прижав палец к губам. Затем, наклонившись ближе, игриво ткнула Эвелин в нос. — Ты ещё слишком мала для таких премудростей. — Мне вообще-то уже тринадцать! — с вызовом возразила Эвелин. — Тринадцать? — с лёгким удивлением произнесла Амелия, словно не веря в слова девочки. — А когда у тебя день рождения? — Точно не знаю. Мистер Лоуренс сказал, что это было где-то в конце февраля. — Хм… выходит, он уже прошёл, — задумчиво протянула Амелия. Её взгляд скользнул куда-то поверх головы Эвелин, но быстро вернулся к девочке. — М? Что у тебя с рукой? Ты поранилась?       Эвелин вздрогнула, сжав пальцы в кулак. На ладони розовели тонкие царапины. Она коснулась их, вспоминая не кору дуба, как думала Амелия, а следы собственных ногтей. — Опять лазила на тот дуб? Ты же знаешь, это опасно, — укорила её Амелия, моментально примерив на себя роль заботливой старшей сестры. — Я обработала раны, — солгала Эвелин, пряча руки за спину. Ложь легла тяжёлым камнем на сердце. Молчать о прошлом было легче — этот груз она делила с мистером Лоуренсом.       Но врать вот так, в глаза… было мучительно. — Прошу тебя, Эвелин, будь осторожнее, — вздохнула Амелия с усталостью, какой взрослые прощают детям их живую натуру.       Эвелин торопливо кивнула, хотя обе понимали — вряд ли она действительно изменится. И, стремясь как можно скорее сбежать от темы собственных ран, девочка вдруг спросила, почти не дыша: — Амелия… что-то случилось между тобой и мистером Лоуренсом?       Амелия замерла, точно слова остановили время. Тень промелькнула на её лице — быстрая, но заметная. Она отвела взгляд, устремившись за кроны деревьев, где прятались её мысли. Секунду она колебалась, словно перед закрытой дверью, решая: войти или отвернуться. В груди её шевельнулось желание выговориться, сбросить боль, не притворяться. Но рядом была Эвелин — хрупкая, почти ребёнок. Стоило ли?       Она глубоко вдохнула и с вызовом встретила её взгляд. — Будешь моей сообщницей? — спросила она, но в голосе звучала клятва, данная себе.       Эвелин нахмурилась, не вполне понимая, но её глаза загорелись обещанием быть нужной.       Амелия, решившись, наклонилась ближе, понизив голос: — Я покажу тебе кое-что.

***

      Как только дверь с лёгким скрипом закрылась за двумя девочками, Говард накрыл лицо рукой, словно надеясь укрыться от сказанного Амелией. Он даже не помнил, когда они в последний раз говорили, как раньше, а не ругались. Тот момент, когда всё ещё было проще, и когда слова ещё не превращались в оружие. Сейчас же их общение скатывалось в цепочку взаимных упрёков, молчания и недосказанностей. Говард вздохнул, поднимаясь из-за стола, и, не задерживаясь, ушёл в кабинет, не оглядываясь.       Вскоре его отвлекли, сообщив, что мистер Баркли прибыл.       Джон Баркли был человеком, на которого Лоуренс всегда мог полагаться. Этот молодой человек с пшеничными волосами и болотными глазами был не просто помощником, а его правой рукой. Баркли мог говорить от имени Говарда, если тот давал на это полномочия, и, несмотря на свою молодость, вызывал в Говарде чувство уверенности.       Когда Баркли вошёл, его улыбка была не такой яркой, как обычно. Он знал, что его визит не сулит ничего хорошего. — Вижу, у вас утро не задалось, лорд Лоуренс, — сказал он, пристально наблюдая за Говардом, словно прощупывал его настроение.       Говард вздёрнул бровь, скрестив руки на груди. Он знал, что неожиданное появление Баркли означало одно — какая-то неприятная новость. — Без лишних слов, Джон, — произнёс он, его голос был низким и мрачным, словно предвестие бурь. — Почему ты здесь? — Ах да, — сказал Баркли, стараясь сохранить спокойный тон, но теперь его улыбка была сдержана. — Дело в том, что сырьё для фабрик снова задерживается. Поставки, назначенные на эту неделю, не прибыли. Когда я проверил, оказалось, что корабль, который должен был доставить груз, прибыл в Саутгемптон, но… груз так и не был на борту. Я выяснил, что он был по ошибке принят на другой корабль. Но, — продолжил Баркли с выражением, будто за этим скрывается нечто большее, — именно этот груз оказался на досмотре.       Говард, не ожидавший столь неожиданного поворота событий, устало потер точку между бровей. — Тогда отправляйся в Саутгемптон, — сказал он, затаив дыхание. — Мне нужно быть в Лондоне — заседание в палате лордов. И постарайся, чтобы больше никто не напутал.       Последние недели Говард чувствовал, как всё меньше вещей идут по плану. Дела на фабриках шли не так гладко, как прежде, хотя хлопковая промышленность переживала не самые лучшие времена, но он не мог не заметить, что как раз с появлением Эвелин, стали возникать проблемы. Может быть, случайность? Или же всё-таки что-то более серьёзное?       Говард тяжело вздохнул. Его мысли пронзила одна мысль, которая не отпускала его с самого момента, как Эвелин вошла в дом. И всё чаще в этих странностях он улавливал тень одного имени.

***

      Амелия крепко держала Эвелин за руку, ведя куда-то вперёд. Они поднялись на третий этаж, но, свернув в запретное крыло поместья, девочка резко остановилась. Амелия обернулась.       Эвелин стояла, словно вкопанная, и уже собиралась выпустить руку подруги, не желая нарушать «приказ» Лоуренса. — В чём дело? — спросила Амелия, но сама же догадалась. — Отец сказал тебе сюда не ходить, так?       Эвелин кивнула.       Амелия хмыкнула и подбоченилась: — О, значит, ты тоже выслушала его гениальную легенду о «небезопасности ремонта»?       Ещё один кивок. — Ну, так вот, — торжественно сообщила Амелия. — Он солгал. Всё здесь в полном порядке.       Эвелин нахмурилась, не понимая, зачем мистеру Лоуренсу было врать. Амелия снова потянула её за руку, но девочка стояла, прямая, как часовой. Она почти отпустила пальцы юной госпожи. — Я не могу ослушаться, — тихо сказала она.       Амелия закатила глаза. Эта девочка была чересчур правильной — дисциплинированной до странности. В её возрасте Амелия уже успела бы трижды нарушить все запреты, выдуманные родителями. И всё же, за этой стойкой смирения Эвелин мелькнула искра — любопытство боролось со страхом. — Отец и так знает, что я тут бываю, — сказала Амелия. — Решит, что я опять шастала одна. Ну же, Эвелин!       Глаза Эвелин метнулись за её спину, к коридору, а потом снова встретились с горящим взглядом Амелии. Нарушать правила вдвоём было почему-то менее страшно. Почти честно. Почти правильно.       И правда, если бы что случилось, серьезный разговор бы ждал только Амелию. Говард Лоуренс не обладал ни громом голоса, ни тем гневным величием, которым дети пугаются до слёз — разве что нудные лекции мог читать.       В конце концов, Эвелин крепче сжала руку Амелии. Она выбрала.       Амелия, торжествуя, повела её дальше. Они остановились у массивной дубовой двери. Юная Лоуренс дёрнула за ручку — безрезультатно. Замок глухо стукнул.       Эвелин чуть выдохнула — значит, они уйдут? Но Амелия, не унывая, выудила что-то из причёски — две тонкие шпильки. — Ну, в книгах это всегда легко! — пробормотала она, возясь в замке, но после пары тщетных попыток со вздохом сдалась.       Эвелин, глядя на её возню, сжала губы. Эвелин знала, как открыть замок — Милгрэм научил, когда хотел, чтобы она пробиралась туда, куда не положено. Но в этом доме она хотела быть другой. — Может, не надо?.. — неуверенно предложила она. — М-м… нет, — отрезала Амелия и начала озираться по сторонам.       Взгляд её упал на вазоны. Земля была влажной. Заглянув в один из горшков, она радостно вскрикнула, сжав что-то в кулаке. — Спасибо, миссис Смит, — прошептала она, разворачиваясь и чуть не налетая на Эвелин.       Когда-то миссис Смит уже «теряла» ключ от этой комнаты, зная, как для Амелии важны мамины вещи. Она не спорила с Говардом, но молча показывала — память нельзя запереть.       На ладони у Амелии блестел серебристый ключ. — Вот это удача! — глаза её сверкнули.       Эвелин, глядя на этот ключ, почувствовала, как сердце больно стукнуло в груди. Они стояли перед дверью, за которой, возможно, скрывалось нечто большее, чем просто запреты.       И пути назад уже не было.       Дубовая дверь западного крыла Розендейл Холла со скрипом отворилась, и Амелия шагнула внутрь, увлекая Эвелин за собой. Лучи солнца пробивались через витражное окно, рассыпая на потёртом паркете узор из роз, но комната дышала холодом, словно хранила тень Грейс Лоуренс. Пыль покрывала старое зеркало на туалетном столике, где поблёскивала сапфировая брошь, её грани ловили свет, напоминая глаза Грейс — глубокие, как море, какими их описывала экономка. Над зеркалом висел портрет: молодая женщина в изумрудном платье, её улыбка застыла в вечности, а взгляд, казалось, следил за девочками. Воздух хранил слабый аромат лаванды, духов Грейс, выцветший, но цепкий, как память, запертая Говардом за этой дверью.       Амелия замерла у столика, её пальцы, дрожа, коснулись шёлковой ленты, снятой с кресла матери. Её лицо, оживлённое утром в саду, когда она учила Эвелин языку веера, теперь было стянуто болью. Она взяла брошь, её движения были резкими, словно гнев, копившийся с утреннего спора с отцом — его холодное «Я занят», его тоска, когда она бросила слова о платье матери, — искал выхода. Она сжала ленту, губы дрогнули, но она молчала, глядя на портрет.       Эвелин стояла у порога, её голубое платье смялось, пальцы стиснули подол, скрывая царапины. Тишина комнаты пугала, но любопытство, вспыхнувшее, когда Амелия открыла дверь, тянуло вперёд. Она шагнула к портрету, её взгляд задержался на глазах Грейс, таких живых, что Эвелин невольно вспомнила Милгрэма — его холодный взгляд, обещавший защиту, но лгавший. Она сглотнула, её голос был тихим. — Она… была красивой, — сказала Эвелин, слова повисли в воздухе, осторожные, как шаг по тонкому льду. — Ты… похожа на нее.       Амелия обернулась, её глаза сверкнули, но не радостью. Она кивнула, её голос был низким, с хрипотцой. — Да, — ответила она, глядя на портрет. — Она звала меня Эми, из сказки, что читала мне перед сном. У неё был такой тёплый голос… — Она замолчала, её пальцы сжали брошь. — Отец перестал так звать, когда она ушла. Он запер её здесь, как будто она была ошибкой.       Эвелин шагнула ближе, её сердце сжалось от боли в голосе Амелии. Она вспомнила, как та обнимала её, говоря об утрате, и решилась продолжить, несмотря на страх, въевшийся с приказами Милгрэма молчать. — Я… не знаю, каково это, — тихо сказала она, — терять маму. Но ты хранишь её в сердце, правда? М.может, он просто не умеет?       Амелия вскинула голову, её взгляд стал острым, как лезвие. Гнев, копившийся с утра — от отца, от его слов, от его молчания, когда она кричала, — вспыхнул, как искра. — Не умеет?! — переспросила она, голос поднялся, дрожа. — Он будто стёр её! Он не прятал бы её вещи, как позор! Я умоляла его, Эвелин, десятки раз, просила рассказать о ней, но он отмахивается, как от глупого ребёнка!       Эвелин замерла, её пальцы сильнее сжали подол, царапины вспыхнули болью. Она хотела помочь, но слова Амелии будили страх, напоминая ложь Милгрэма, его уроки выживания. Она глубоко вдохнула, её голос дрогнул. — Но… он дал мне дом, — сказала она, почти шёпотом. — И… мне кажется, он не равнодушен. Может, он молчит, потому что ему больно? Как тебе? Ты злишься, потому что любишь её, и он, может, тоже…       Амелия резко шагнула к ней, её глаза горели, руки сжались в кулаки, лента упала на столик. — Любит? — выпалила она, голос сорвался, высокий и резкий. — Если он любил, почему он запер её имя, её платья, меня? Ты защищаешь его, Эвелин, как я когда-то, но он бросил меня! И тебя бросит, как её память, как этот дом, где нет больше тепла!       Слова хлестнули, как плеть, и Эвелин замерла, её глаза расширились, дыхание сбилось. «Тебя бросит» эхом ожило голосом Милгрэма, его обещаний, его приказов. Царапины, следы её вины, жгли, напоминая, как она утаила правду от Амелии. Она открыла рот, но слова утонули в горле, как камни в реке. — Я… не хотела… обидеть, — прошептала она, голос был едва слышен, почти мольба. — Я только хотела… — Хватит! — оборвала Амелия, её голос дрожал, но был холодным. — Ты не понимаешь, Эвелин! Ты здесь всего ничего, а уже судишь, как будто знаешь его лучше меня! Оставь меня, прошу!       Эти слова ударили Эвелин, как выстрел, отрезвляя её. Она опустила голову, её плечи сжались, как под тяжестью вины. — Мне жаль, — шепнула она и шагнула к двери, её шаги гулко звучали в тишине комнаты.       Дверь скрипнула, закрываясь, и Амелия осталась одна. Она посмотрела в зеркало, но вместо своего лица увидела портрет матери — её улыбку, её глаза. Гнев угас, и на его месте проступила вина, острая, как игла. Она коснулась сапфировой броши, её пальцы дрожали, и шепнула, едва слышно: — Прости, мама… я не хотела её обидеть.       Тишина, последовавшая за этими словами, казалась непреодолимой. Внизу пробил часовой бой — должно быть, мисс Скетчерт уже ждала девочек. Эвелин сделала несколько нерешительных шагов к лестнице, пытаясь справиться с тяжестью на сердце: что именно задело Амелию? Стоило ли вообще говорить? Или лучше было бы промолчать?       Шаг за шагом, спускаясь вниз, Эвелин поняла одно: как приказы Милгрэма, так и её собственные слова стали оружием — оружием, которое она не желала.