Через половину мира

- Давайте, давайте уже! Шошечка, убери уже со стола этот бардак. Шошана! Ты слышишь меня? Малка, сбегай за халами скорее, - Адаса нервничала не на шутку - еще бы: до начала трапезы совсем немного времени, а, казалось, ничего еще не готово, - где Рахель? Солнце близилось к горизонту - пятничный день близился к концу. Отец семейства, Давид, вместе со своим сыном лет двенадцати, Даниэлем, уже ушел в синагогу. Наступал субботний день, - день, когда, согласно вере Моисея, на землю снисходит благословение каждому, кто его чтит. Три ангела спускаются с небес испытать каждую семью - готова ли она принять это благословение или на этот раз обитателями дома овладело дурное начало и они даже не постелили праздничную скатерть на стол? К счастью, в доме Давида и Адасы почти все было готово. Они всегда были готовы к субботе, и всегда - к своему большому удивлению. Каждую неделю казалось, что что-то не доделано, упущено, что никакой надежды успеть уже нет - но они все равно успевали до захода солнца. - Благословен Ты.., - начала Адаса, зажегши субботние свечи. На пороге появилась Малка с двумя ароматными плетенками и стремительно направилась к столу. Водрузим их на белоснежную скатерть, она встала около матери и дослушала ее благословение, чтобы произнести "амен". - Ты видела Рахель? - Да, она пошла на улицу поиграть с соседскими детьми. - Сейчас? Послал мне Б-г испытание детьми! Тут столько дел еще, а ее носит где попало! - Хочешь, я пойду позову ее? - Я сама позову ее! - Адаса хоть и нервничала, но все равно в глубине души была рада вынырнуть из суматохи субботнего вечера. А на улице уже смеркалось и соседские дети высыпали на улицу. Если бы не их галдеж, казалось бы, что весь город вымер. Точнее, не город - их квартал, но за его пределами Адаса бывало все равно нечасто. Они жили в Брюсселе всего ничего - чуть меньше года и нужда никогда еще не заставляла Адасу покинуть небольшой еврейский квартал. Маленький островок, где хотя бы немного чувствовалась безопасность. Прошлую Пасху они встречали еще в Испании - скрываясь от потусторонних глаз, потому что это могло стоить жизни. Ее бабка, наверное, и представить не могла, что судьба отвернется от них: ее-то жизнь выдалась хоть и на неспокойный период истории, но на их семье это отразилось несильно. Но к 1492 году Испания окончательно вернула себе свои земли назад, и какие-либо остатки прошлой жизни пропали, так что Пасха того года была их последней Пасхой на Пиренейском полуострове. Тайная, за закрытыми дверьми и окнами - плата за нее могла быть огромной. Святая инквизиция и корона потребовали, чтобы все приверженцы иудейской веры покинули Испанию, если откажутся креститься, времени много не дали - и семья Давида и Адасы решила ехать. Кто-то из родственников уехал тоже - благо, было куда. А вот брат Давида, Шломо, крестился, и звали его Пабло. Крестился он, конечно, номинально, Давид понимал, но все равно отнесся к этому крайне негативно, но - что было делать? И если за Давидом инквизиция ожидала скорейшего отбытия, то вот за Пабло она наблюдала в оба глаза. Многие евреи крестились, но тайно все еще практиковали иудаизм - прямой путь в костер. Не щадили никого, кроме, кажется, детей, их отдавали в монастыри на перевоспитание, так что для еврейского народа эти дети навсегда утеряны. Сироты, не знавшие любовь матери и отца, они оставались там, среди холодных каменных стен, ни разу больше не слыша ни слова родной речи. Пабло боялся такой судьбы для своих детей, но - не видел другой выход из ситуации. Уезжать из страны могло значить голодную смерть, потому что корона запрещала выводить свои деньги, изымая их себе. Какое коварство под прикрытием интересов религии! Пабло ничего не мог с этим сделать, он не мог решиться поднять всю семью и увезти ее черт знает куда, рискуя их жизнями. Инквизиция не может следить за всеми, а голод угонится за любым, он - та еще сволочь. Так и было решено. Сейчас же, почти год спустя, Давид и Адаса встретили первую Пасху в Бельгии, не боясь, что к ним постучатся и зачитают приговор на латыни. Так и провели первый день праздничных каникул - скрываясь, но не слишком. Только страх быть жертвой разбоя мучал их, но - никак не страх быть схваченными для пыток в подвалах и крепостях. Давид долго не мог решиться ехать в Брюссель - в городе не было евреев, кажется, со времен чумы. Но не от болезни погибла тогдашняя община - была растерзана в погромах, вызванных в том числе и страшной болезнью. Ему казалось, куда он не пойди - он всюду пойдет по костям тех, кто молился на том же языке и точно так же встречал субботу. Делать было нечего, они и еще несколько семей обосновались в Брюссели и, кажется, начали неплохо жить. Постепенно быт наладился, но тут ему повезло - детей было всего четверо. Прокормить было сложно, но они уже давно не знали сытых дней, так что ему было не привыкать, и младенцев в доме давно уже не было. Самой младшей - Рахели - было семь лет, Малке - десять, Даниэлю - двенадцать, а старшей, Шошане - все четырнадцать. Главной мечтой Давида и Адасы было найти удачные партии для всех их детей. Тогда бы их сердце было спокойно хотя бы в семейных вопросах. Шошана была уже взрослая и совсем уже красавица, а Давид понимал, что может ждать такую девушку на улице, так что надежда на хорошего жениха соседствовала с тревогой за ее безопасность, но - что поделать - такова доля отца взрослой дочери. Саму же Шошану пока мало волновали эти вопросы, тем более, что ее жизнь круто изменилась не так давно и в таком чувствительном, нежном возрасте. Даниэль - скоро уже совсем юноша - продолжил помогать отцу в его деле - чинить обувь и на новом месте. Он, конечно, был потрясен переменами в жизни, но куда меньше Шошаны. Наверное, возраст все же играл роль. Тем более, что Малка и Рахель были совсем еще дети и перенесли переезд легче всех остальных членов семейства. - Мама! - Рахель увидела Адасу, когда та направлялась прямо к дому соседки, чтобы поздороваться и поинтересоваться ее делами. - Вот ты где! Давай еще совсем недолго, скоро придет отец с Даниэлем, надеюсь, ты уже голодная. - Да! - Рахель поскакала вприпрыжку по направлению к дому. - Хватает на полминуты отвернуться, чтобы эти дети исчезли и, не дай Б-г, натворили дел! - Сказала Адаса в сторону подруги, провожая взглядом свою дочь. - И не говори! Но тут Адаса заметила своего мужа, одинокого и еле плетущегося домой. Казалось, он готов был рухнуть без дыхания, но все еще шел шаг за шагом по направлению к их дому. В его руках был лист. - Давид? Что стряслось? - Адаса скорее поспешила к нему, - Давид, ты заболел, что случилось? Давид оперся о ближайший дом, закрыл лицо руками и горько зарыдал. - Давид! - уже закричала Адаса - Давид, ответь мне, ты пугаешь меня! Давид! - она все тщетно пыталась поймать его взгляд, но он не отмыкал глаз, которые и видно не было. Только тяжелый стон раздавался из его груди. - Шломо, Шломо... Брат мой... - Давид, что случилось? Что со Шломо? - Они поймали его, Адаса, они поймали его. Шломо, брат мой!.. Вокруг них уже столпились соседи - мужчины, вернувшиеся из синагоги, женщины, дети. Среди них был и Даниэль, потерявший отца еще там, в синагоге, и решивший дойти до дома уже самостоятельно. Адаса взяла лист в руки и прочитала: "С повеления Небес, Давид, с великим огорчением сообщаю тебе, что инквизиция схватила Шломо в вечер пасхальной трапезы, он и его жена были арестованы и осуждены за вероотступничество, их дети, ваши племянники, отданы в приют сирот. Мы пытались вмешаться, как могли, но безуспешно. Шломо и Хая были казнены на второй день Пасхи. Соболезнуем тебе и Адасе Натан" Она обняла рыдающего мужа, не находя слов утешения. Но тут Давид успокоился на мгновение. Он снял кожаные, субботние ботинки, швырнул оземь и надорвал край ворота своей рубашки - все, что требует закон Моисея от человека, находящегося в трауре по близкому. Его взгляд устремился к небу и из выразительных карих глаз, обрамленных густыми черными ресницами, все еще скатывались слезы. Он оплакивал не только брата, он оплакивал судьбу, которая могла случиться с ними, но не случилась.