Через половину мира

Уже названый городом из золота, света и меди, Иерусалим - холодный и жаркий, богатый и бедный, духовный и материальный. Город контраста, он имеет не два полюса, он будто существует в мире нескольких измерений. Здесь дорогие квартиры и просящие милостыню нищие. Здесь паломники, проходящих по своим святым местам, и заявляющие полиции о пропаже кошелька туристы. Духовная чистота в воздухе и одноразовая посуда, валяющаяся после чьего-то обеда на газоне. Свалка из досок и велосипедов в саду одного из домов Старого города. Казалось бы - две противоположности, вот он - черно-белый город, мир. Но Иерусалим мерили разными мерами - каждый на свой лад, вот и получается, что измерений больше, чем два. Кому святой город, кому центр торгового пути. А кому-то просто - город. Сколько народов жило в нем? Сколько людей жило и умерло, сколько людей было убито за городскими стенами? Сколько раз его строили и разрушали, делили и объединяли? "На реках Вавилона жили, но, оплакивая, вспоминали Сион". Иерусалим все же западает в душу, оставляя след - разный, но все же. Кто-то разочаруется, кто-то - найдёт новые силы, кто-то просто впечатлится богатой историей. Можно ли забыть Иерусалим? Холодный ветер его зимой, который продувает насквозь. Раскалённый и будто расплавленный воздух его летом. Узкие улочки, старые дома, тесные тропы между ними, кучу лавочек с туристическими безделушками. Можно ли? Уши закладывает, пока едешь в поезде из Тель-Авива. Потому что в Иерусалим невозможно ни въехать, ни прилететь, ни прийти, ни приползти. В Иерусалим можно только подняться - на вершину гор, на вершину духовности. Он всегда был сердцем, душой, он был всем для небольшого народа на ханаанской земле. И он был уже во второй раз, две тысячи лет назад, разрушен армией Тита, шедшей из самого Рима в непрерывно мятежную римскую провинцию - Иудею. Амбиции всего Рима по поводу небольшого клочка земли, который теперь можно проехать с севера на юг за пять часов, политические амбиции Тита или его желание доказать себя перед своим отцом - и вот, улицы Иерусалима наполнены реками крови. Больше нет ни Храма, ни той самой горы Сион. Пройдет время и сбудется пророчество: на храмовой горе будут бегать волки - настолько пустынной будет местность. И некогда огромный город, собиравший в себе жителей всей страны дважды в год, теперь - небольшой город, выстроенный заново на полностью выровненной территории. Элия Капитолина. Столица теперь - в римском городе Кейсария на берегу Средиземного моря, страна теперь - не Иудея, а Сирия Палестина. Будто здесь никто до римлян никогда и не жил. Опустела земля Иудеи. Кто не был убит набедренным мечом римского легионера, был убит мечом товарища по предварительному с ним договору, а кто не был убит и им - был уже навсегда убит горем. "На реках Вавилона жили, но, оплакивая, вспоминали Сион". Теперь снова пришло время искать себя где-то еще. Так же решил Шимон из Яффо, собирая семью для долгого и опасного путешествия. Он давно уже торговал с евреями Карфагена и знал, что там жить - можно. Как только закончились зимние дожди и ветра, как только прошла жаркая пустынная буря, привычная для весны, сразу после праздника Пасхи, чтобы успеть до летнего зноя, Шимон, его жена Рут, два сына - Йонатан и Захарья, и дочь Наама, и брат Яаков загрузились на один из кораблей, отбывающих от Яффского порта и навсегда покинули землю обетованную. Долгие месяцы они двигались в сторону далекой страны, заходя в разные порты по дороге: путешествовать им пришлось на их же торговом корабле, так что они вынуждены были посетить Александрию, Кирены и сошли, наконец, в Карфагене. Это и стало их новом домом. Ирония заключалась в том, что за долгие месяцы путешествия они всего-навсего переместились с востока империи на ее юг, ни разу не покинув ее пределы. Между тем, это была абсолютно новая земля для семьи Шимона и Рут, ранее никогда не покидавших родной провинции. С собой они привезли немногое уже имущество, в основном - золото, немного товаров - шелк, специи, часть из которых Шимон распродал по дороге, чтобы выручить из этого средства на новую жизнь. Львиная доля их имущества ушла на дорогу, но Шимон был рад, что они доплыли, не сгинули в пучине моря во время шторма, что их не ограбили и не убили. На новом месте их ждали незнакомые им народы, которые, впрочем, тоже говорили на финикийском и греческом, так что с ними можно было вести дела. К преогромному счастью Шимона и его семьи они, хоть и не обладали всеми гражданскими правами, но все же пользовались свободой торговли, так что Шимон и Яаков продолжили заниматься тем, чем умели - торговлей, Захарья и Йонатан были определены на учебу к раввину, Рут поспешила завести знакомство с соседками, только малышка Наама оставалась будто бы не пристроенная. Впрочем, в Иудее она тоже была просто ребенком, так что в ее быте ничего не поменялось. Надо признать, переезд хоть и ставил под угрозу безопасность всей семьи, но все же дал много возможностей: торговых и культурных. Часто они вспоминали Иудею, ее сады, горы, часто она снилась им и вообще их прежняя, спокойная жизнь там. Но дороги назад уже, кажется, не было. Их дом находился недалеко от одного из самых оживленных районов: долг деятельности заставлял выбрать это место - оно располагалось между портом и выездом за город, к полям, где Шимон обычно закупал товары. Однажды он уехал буквально на рассвете: он готовил к погрузке оливковое масло, которое вот-вот отправилось бы в самый Рим, сыновья отправились с ним, Яаков - на корабль, а Рут с Наамой остались дома. Утро прошло спокойно, без происшествий, а ближе к обеду она заметила возле их дома мужчину: смуглого, в синей расшитой тоге. Он кого-то активно искал глазами в окнах, но не нашел, затем остановился около самого входа и стал оглядывать улицу. Рут не стала приглашать его в дом, а вышла к нему: - Ты, наверное, жена Шимона, - он сразу начал диалог на финикийском. - Да, зачем ты пришел сюда? - Я ищу твоего мужа, слышал, он собирается отправить масло в Рим, хочу продать ему еще что-то. Наверняка он заинтересуется. - Прийди позже, его сейчас нет. Мужчина не торопился уйти, он молча осмотрел Рут. Вроде так похожа на местных женщин, но все же другая. Еще не загоревшая под африканским солнцем кожа, одежда простая, без характерных финикийских вышивок, глаза, явно уставшие от перипетий судьбы. Неловкое молчание закончила Рут, медленно развернувшаяся в проходе двери и скрывшаяся в прохладе дома. Пару секунд спустя мужчина ушел: Рут видела это в небольшом окошке. Вечером она рассказала о странном госте мужу. - Я знаю его, это Аббар, финикиец, он говорил со мной по поводу вина, которое хочет продать со своего виноградника. Отвратительное вино, даже браться не буду. Я уже сказал ему, что не в этот раз, что корабль под завязку. Рут не стала объяснять про странное поведение этого самого Аббара. Между тем, на следующий день он явился к их дому снова. С утра он видел Шимона с братом в порту, так что поспешил к дому Рут, но уже с другой целью. В этот раз он зашел в самый дом без приглашения. Рут опешила. - Зачем ты пришел сюда? Шимона нет. - Я пришел не к Шимону на этот раз. Он внимательно смотрел на нее, сердце Рут бешено колотилось. Она, кажется, понимала, но все равно спросила: - Что ты хочешь? - Любой мужчина бы хотел такую женщину, как ты. - Я замужем за Шимоном. - Я знаю. - Ты не можешь жениться на мне, он не даст развод, - Рут хотела всего лишь вытянуть еще немного времени, надеясь, что Шимон появится домой раньше запланированного. - Я не говорю о женитьбе, у меня уже есть жена, вторую я не хочу, - Аббар ухмыльнулся, - и тебе не нужно разводиться, ты, кажется, неплохо живешь, - он оглядел внутреннее убранство, - я предлагаю тебе переспать со мной, иначе все равно все узнают, что ты изменяла мужу. Что полагается в таком случае иудейке? Тебя казнят, а с твоим мужем никто не будет иметь дела. Мало того, что приехал черт знает откуда, еще и такой позор. - Никто не поверит. - Разве? Послушай, я не плохой человек, я предлагаю что-то, в чем ты никак не рискуешь, тебе еще и понравится, - он приблизился к Рут еще ближе и схватил ее за запястье. Во щекам Рут покатились слезы, казалось, что ничто в мире ей не поможет. Но к огромному ее счастью из-за спины Аббара появилась рука и набросилась на его шею, другая - с коротким кинжалом - преставилась к яремной вене. Рут увидела лицо Яакова. - Я тебя прирежу как жертвенного ягненка, если ты хотя бы еще раз появишься возле этого дома - он спокойным тоном процедил эти слова в ухо Аббару и отпустил его. Аббар оправил тогу, выдержал долгий взгляд в сторону Яакова и вышел из дома. Из соседней комнаты появилась Наама с испуганными глазами, не понимая, что происходит и почему плачет ее мама.