Мефедроновый рай

POV Айрон

      Я стоял перед дверью её кабинета, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Три дня. Три чёртовых дня Кейси гнить в этом подвале, пока Одель метается по коридорам как затравленный зверь, а я...       Я стукнул в дверь прежде, чем передумал. — Войдите. —Голос Анжелизы звучал спокойно, будто она ждала меня. Кабинет утопал в полумраке, лишь одна лампа освещала её лицо, когда она подняла глаза от бумаг. — Айрон. — Она отложила ручку — Я знала, что ты придёшь. — Зачем? — Моё горло сжалось, но я продолжил. — Зачем вы рассказали директрисе?...       Она медленно обвела пальцем край стола, не сводя с меня глаз. — Ты действительно не понимаешь?       В воздухе повисло молчание. Я знал, что она хочет услышать. — Мой кулон, — прошептал я. — Вы его взяли.       Женщина улыбнулась, медленно, как паук, чувствующий дрожь в паутине. — Я могла бы сделать так, чтобы отправили вас всех в исправительный блок. Но я сохранила твою тайну. — Она потянулась к верхнему ящику стола. — Разве это не заслуживает... благодарности?       Сердце упало где-то в районе желудка, когда она достала цепочку с серебреным кулоном. Последним, что осталось у меня от родителей. — Что вы хотите?       Анжелиза встала, приблизилась. Её пальцы скользнули по моему плечу, и я почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Ты умный мальчик. — Её дыхание было совсем близко, обжигая кожу. — Думаю, ты догадываешься.       Я отшатнулся, но она лишь рассмеялась и вернулась к столу, играя кулоном перед моим лицом. — Один вечер. Моя келья. После этого ты получишь его обратно. — Она положила реликвию обратно в ящик. — И твои друзья больше не пострадают.       Губы онемели. Я должен был сказать нет. Должен был плюнуть ей в лицо и уйти. Но я видел перед глазами Кейси–её бледное лицо, когда монахини уводили её вниз. Слышал, как Одель рыдала в подушку, когда думала, что никто не видит. — Хорошо.—Слово вырвалось само, прежде чем я осознал его.       Монашка улыбнулась, довольная. — Завтра. Вечером, во время молитвы.       Когда я вышел в коридор, меня трясло. Но не от страха... От ненависти...

Три года назад

—Айрон, тебя просят в кабинет директора. —Я поднял голову от тетрадки, где выводил цифры. Учительница стояла в дверях, её лицо было странно гладким, как маска.       В коридоре пахло вымытыми полами и чем-то кислым. Мои ботинки гулко стучали по плитке, хотя я старался идти тише. Мама забыла забрать?

Папа задержался на работе?

Может, Лора заболела?       Дверь кабинета была приоткрыта. Я увидел чужие ноги в чёрных туфлях, женские руки, сжимающие сумочку. Не мамины. — Мальчик... — Незнакомая тётя встала, её голос дрогнул. — Ты ведь Айрон?       Я кивнул, вдруг заметив, как директор быстро вытирает глаза. — Сынок, произошла авария...—В ушах зазвенело. Я видел, как её губы двигаются, но слышал только Лорин смех, когда мы вчера играли в прятки.— ...родители и твоя сестра...       На столе лежал мамин кулон. Тот самый, что она всегда носила на шее. Серебряный, в форме прямоугольника. — ...не выжили...—Я взял кулон в руки. Он был холодным. — Где Лора? — спросил я. Женщина перевела взгляд на директора. — Малышка тоже...       Я сжал кулон так сильно, что ребра впились в ладонь. — Врете.— В кабинете стало очень тихо.

***

      Детский дом встретил меня серым, облупившимся фасадом. Краска пузырилась и отслаивалась, как старая кожа, обнажая ржавые пятна и трещины. Окна, тусклые от пыли, смотрели на меня пустым, безразличным взглядом. Я замер на пороге, но толчок в спину заставил сделать шаг вперед. — Здесь будешь жить, пока не заберут, — голос воспитательницы прозвучал резко, будто скрип несмазанной двери.       Я не ответил. Вместо этого крепче сжал кулон в ладони, металл впивался в кожу, но боль была почти приятной. Единственное, что осталось от прежней жизни.       Внутри пахло варёной капустой и чем-то едким, химическим–дезинфекцией, которая не могла перебить запах сырости и старого дерева. Общий зал был огромным, с высокими потолками, на которых темнели разводы от протечек. Стены украшали выцветшие плакаты с улыбающимися детьми, но их веселье казалось насмешкой.       Меня отвели в спальню. Длинное помещение с железными кроватями, выстроенными в безупречные ряды. Матрасы тонкие, с проступающими пружинами, одеяла — грубые, пахнущие стиральным порошком. Я сел на край своей новой кровати, и прутья скрипнули жалобно, будто жалуясь на мою тяжесть.       Ночью я лежал, уставившись в потолок. Где-то за стеной тихо всхлипывал ребёнок–прерывисто, глухо, будто стараясь заглушить плач в подушку. Я сжал кулон ещё крепче. Металл жёг ладонь, но я не разжимал пальцев. Боль напоминала: я ещё жив.       А за окном, за грязными стёклами, шумел дождь, и его стук по крыше звучал как бесконечный, монотонный отсчёт времени. Времени, которое теперь принадлежало не мне.

***

      Утро началось с лязга замка и резких шагов по коридору. Я ещё не успел полностью проснуться, когда дверь спальни распахнулась с таким грохотом, что вздрогнули даже стены. — Вставай, отродье. Твой ад начинается сегодня.—Женщина в чёрном платье, похожем на погребальный саван, стояла в дверях, перекрывая свет. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало высохшую грушу, а глаза, два острых буравчика, впились в меня с холодной ненавистью.— Виннифред Блэкторн, — представилась она, хотя я не спрашивал.— Твоя родная бабка. Но для тебя "бабушка Винни", и никак иначе.       Родная бабушка.       Мама никогда не говорила о ней. Ни слова. Теперь я понимал почему.       Её рука, костлявая и сильная, как щипцы для орехов, впилась мне в ухо прежде, чем я успел пошевелиться. Боль пронзила череп, заставив слёзы выступить на глазах. — Ну что, подонок, — прошипела она, вытаскивая меня из кровати за ухо. — Ты–моя кровь. Мой позор. И мой крест.—Прошипела она сквозь зубы. Я попытался вырваться, но её хватка только усилилась. — Мама... — вырвалось у меня. — Твоя мама–шлюха, которая сдохла в грязи, как и заслуживала! — её голос звенел, как разбитое стекло. — А теперь ты мой. До последнего твоего вздоха.       Её "карета" оказалась старым "Кадиллаком" цвета желочи. Салон пах дешёвым вином и трупом. — Не смей трогать стёкла. Не дыши громко. И не смотри на меня, — бросила она, впиваясь в дорогу мутными фарами. Я прижался к дверце, стараясь стать невидимым.       Дом бабушки Винни стоял на краю света, заросший чахлыми соснами, будто сама земля пыталась оттолкнуть его. Облупившиеся стены, когда-то белые, теперь покрылись чёрными подтёками, как лицо пьяницы. Крыльцо скрипело под ногами, словно стонало: Беги, пока не поздно.       Дверь распахнулась с визгом, и меня ударило в лицо волной тяжёлого воздуха–смесь плесени и прокисшего вина. — Ботинки, на нижнюю полку, — проскрежетала Винни, тыкая тростью в шаткую этажерку. — Не на ту поставишь–получишь.       Я замешкался на секунду. Удар трости обжёг спину, будто раскалённый прут. — Первый урок, — сказала бабушка Винни, обнажая жёлтые зубы. — В моём доме ты будешь делать всё правильно. С первого раза.       Я стиснул зубы, чувствуя, как кулон на шее жжёт кожу. Мама...

Но мамы больше не было.

      А бабушка Винни... вот она. И её трость уже занесена для нового удара. — Будешь жить здесь, — она показала на чулан под лестницей. — И запомни–их смерть твоя вина.—Я молча сжал кулон.       Ночью, запертый в чулане, я наконец разрешил себе дрожать.       "Как бы не было темно, солнце всегда вернётся", — говорила мама.       Но теперь я знал правду.       Солнце погасло. Навсегда.

***

      Три дня в чулане под лестницей научили меня молчать. Бабка оставляла миску с похлёбкой раз в сутки–если я не успевал съесть до её возвращения, она выливала остатки себе под ноги. — Убирай, свинья, — бросала она тряпку мне в лицо.       Я вытирал пол, чувствуя, как желудок сводит от голода.       Через неделю начались "уроки". — Читай! — Бабка швыряла в меня потрёпанную Библию.       Я медленно водил пальцем по строчкам. Голос дрожал–не от страха, от голода. — Ты что, тупой?! — Её ладонь врезалась мне в щёку. — Твоя мать хоть научила тебя буквам, шлюха старая?—Кровь наполнила рот. Я сглотнул и продолжил читать.       Ночью я мечтал о Лоре. — Айрон, поиграй со мной! — её смех звенел во сне.       Я просыпался с её именем на губах. На полу. В темноте.

***

      Первая попытка сбежать случилась через месяц.       Я дождался, когда бабка уснёт пьяной, и вылез через окно в уборной. Бежал шесть кварталов, пока не споткнулся о бордюр. Но попытка не увенчалась успехом... Патрульная машина вернула меня обратно. — Воспитывайте парня лучше, — сказал шериф передавая меня обратно в руки Винни.       Она улыбалась, пока дверь не закрылась. Потом взяла ремень. — Будешь знать, как убегать, — шипела она, ударяя снова и снова, попутно читая молитву.       Я не плакал. Я терпел и надеялся, что когда-нибудь этот кошмар закончится. Либо я умру и отойду в рай... К своим любимым...

***

      Год спустя я научился важному: Не шуметь, когда бабка пьёт. Прятать еду в рукава. Делать вид, что мне больно–тогда она быстрее устаёт.       Но главное–я понял, что солнце действительно не вернётся... Никогда...

***

Снег.

      Я никогда не видел снега до того дня, когда меня вытолкнули из ржавого "Жигуля" на территорию пансионата. Хлопья прилипали к ресницам, таяли за воротником рубашки. Странное ощущение, будто кто-то рассыпал по мне холодную вату. — Здесь будешь жить, — бабка сунула в руки потрёпанный чемодан с единственной сменой одеждой внутри. — Меня тут в своё время тоже воспитывали, так что не помрёшь. И не надейся, я не вернусь за тобой, никогда. Ты меня уже до белого колена довёл. Можешь не звонить.       Она даже не дождалась, когда монахини подойдут познакомиться. Машина рванула с места, оставив за собой чёрный след на белом снегу.       Пансионат Плёсково оказался огромным серым зданием с крестами на каждой двери. Внутри пахло ладаном, щами и сыростью. — Американец? — старая монахиня с нелепой горбатостью, щупала меня, как товар на рынке. — Говоришь по-русски?       Я молчал. — Будем считать, что нет, — она хлопнула в ладоши. — Сестра Анжелиза, ваша очередь!       Ко мне вышла рыжая женщина в чёрном. Её пальцы впились в моё плечо: — Здесь ты научишься двум вещам: молчать и слушаться.—Пролепетала она нежным, сладким голосом, словно заманивая в ловушку.

***

      Первая ночь застала меня в келье. Я зашел в комнату, где на скрипучей железной кровати восседал он, подпирая спиной выцветшую фреску с ангелом, от которого остались только потрескавшиеся крылья. Свет от настольной лампы, падал прямо на него, подчеркивая пока еще подростковую, но уже упрямо накачанную фигуру. Широкая рубашка пансионата болталась на нем, как на вешалке, но закатанные рукава обнажали жилистые предплечья в царапинах и синяках.       Лицо–ни детское, ни взрослое, а какое-то ожесточенно-переходное: острые скулы, обветренные губы, нос слегка кривой, будто его ломали, но не долечили. Волосы, темные и жесткие, были стрижены "под горшок", но кое-где торчали непокорно, будто бросая вызов самой стрижке. — Эй, бургер, — пнул мой чемодан стоптанными берцами. Голос еще не осел, но в нем уже была властная хрипотца, привычка командовать. — Чё везешь-то?       Запах от него был простой: мыло, пыль, и мокрый табак. Но во взгляде–настоящая, недетская проверка: здесь моя территория, и ты сейчас это поймешь.       А за окном, в сумерках, гудел колокол к ночной службе. Я прикрыл рукой цепочку кулона под рубашкой. — Ничего.       Он отобрал даже это.

***

      Утро началось с удара колокола. — Встать на молитву! — Святая Иустина ходила между нашими койками, и подгоняла.       Я не понимал слов молитвы. Не понимал, зачем креститься. Но когда монахиня остановилась за моей спиной, я инстинктивно сжался. — Американец, — её дыхание обожгло ухо, — здесь ты научишься правильно жить.

***

      Через неделю я узнал: За русский язык–порка. За английский–порка. За молчание–тоже порка.       Но самое страшное было ночью, когда я доставал кулон и шептал Лоре: — Я найду способ вернуться.       Даже если не верил в это сам.       Снег за окном уже не казался чужим. Он просто был. Как и удары линейкой по пальцам, когда я неправильно склонял слова. — Повтори! — Директриса била указкой по доске, где мелом было выведено: "Я должен слушаться старших" — Я... должен... слушаться... — мой язык заплетался, превращая фразу в странный англо-русский винегрет.       Удар линейкой по суставам. Третий за сегодня. — С-старших, — выдавил я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       Ночью я пробирался в библиотеку. Старые фолианты с облезлыми корешками стали моими учителями. Я вырывал страницы из "Русского языка для начальных классов" и прятал их под матрасом. Когда все засыпали, я тыкался пальцем в буквы, шепча слова себе под нос: — Ко-ро-ва... Се-стра... Боль...—Последнее слово запомнилось быстрее всего.       Переломный момент наступил через четыре месяца. — Кто разбил окно в часовне? — старая карга обвела взглядом нашу группу. Молчание.— Все наказаны!       Я неожиданно поднял руку: — Это был кот.       Тишина повисла густая, как кисель. Монахиня округлила глаза–не столько от факта моего признания, сколько от того, что я сказал это по-русски. Без акцента. — Какой... кот? — она растерялась. — Чёрный. С жёлтыми глазами, — я сделал паузу, вспоминая идиому из книжки. — Как у... дьявола.       Реакция превзошла ожидания. Директриса перекрестилась. Кто-то из ребят фыркнул. А я получил свою первую привилегию–обязанность мыть полы в библиотеке вместо вечерней молитвы.

***

      К концу года я говорил лучше местных. — Ты воняешь, как обезьяна, — сказал мне как-то самый крупный из воспитанников.       Я улыбнулся во весь рот: — Зато твоя мать пахнет дешёвым портвейном. В точности как моя бабка.       После драки (которую я проиграл) и наказания (которое выдержал) меня стали уважать.       Но главное–я наконец понял все похабные частушки, которые пели монахини по пьяни.

***

      Я заметил это впервые во время вечерней проверки. Сестра Анжелиза задержала ладонь на моем плече дольше, чем у других. Её пальцы слегка сжали мышцу, будто проверяя упругость. —Ты... окреп... —прошептала она, и её дыхание защекотало шею. Я замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.       С тех пор "особые поручения" стали регулярными. —Айрон, останься после уроков—вымоешь доску. —Айрон, принеси книги из моего кабинета. —Айрон, поправь мне воротник.       Её прикосновения всегда находили оправдание. Рука, "случайно" задевающая мою при наклоне. Бедро, на мгновение прижимающееся к моему, когда она проверяла домашнее задание.       Однажды она застала меня одного в библиотеке. —Какой прилежный мальчик,—её тень упала на страницу. Я почувствовал, как её грудь коснулась моей спины, когда она наклонилась посмотреть, что я читаю.—"Преступление и наказание"? —Она засмеялась, и её смех звучал странно хрипло.—Какой... подходящий выбор.—Её палец медленно провел по строчкам, затем, по моей руке.—Ты ведь понимаешь, что здесь написано, да? Понимаешь, что бывает с теми, кто... сопротивляется?       Я медленно поднял глаза. Её зрачки были расширены, губы–чуть влажными. —Да,— ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она улыбнулась и отошла, оставив после себя запах лаванды.       В ту ночь я впервые за год вынул кулон из-под рубашки. —Что мне делать, мама?—прошептал я в темноту.       Но ответа не было. Только скрип кровати, когда Лёха заворочился, и далекий стук монастырского колокола.

***

      Я быстро понял правила этой игры.       Анжелиза любила, когда я "случайно" задерживался после уроков. Любила, как я напрягаюсь, когда её пальцы "поправляют" складки моей рубашки. Но больше всего ей нравилось, когда я краснел.       Поэтому я перестал краснеть. — Айрон, — она позвала меня в кабинет в третий раз за неделю. — Ты опять не сдал классную работу по математике.—Я стоял, опустив глаза, но не от стыда, так легче было скрыть презрение. — Я... не понимаю, сестра.       Ложь. Я понимал все прекрасно. Но притворяться тупым американцем стало моей броней. Она встала из-за стола, ее юбка зашуршала. — Может, тебе нужно... особое внимание?—Её рука легла мне на плечо, скользнула вниз. Я позволил ей пройти до локтя, прежде чем "случайно" уронить книгу. — Простите, сестра!—Нагнувшись, я увидел, как ее пальцы судорожно сжались в воздухе.       Другие воспитанники начали замечать. — Эй, бургер, — Лёха, самый задиристый из ребят и мой сосед, прижал меня к стене после ужина. — Тебе нравится, когда монашка тебя щупает?       Я медленно выдохнул ему в лицо: — А что ревнуешь?—Его кулак замер в воздухе. — Ты... — Да, — я улыбнулся. — Я теперь понимаю по-русски. Всё. До последнего слова.— Алексей отошёл, плюнув мне под ноги. Но больше не приставал. И через какое-то время, его переселили, и я остался один в своей келье. Сомнений не было... Это её проделки.       Ночью я снова достал кулон. — Я нашел способ выжить, мама, — прошептал я. И впервые за долгое время мне не было стыдно.

***

      Дни здесь сливались в одну серую массу: уроки, молитвы, тупые взгляды одноклассников. Всё однохуйственно. Даже порка от Святой Иустины хоть как-то разбавляла этот адский конвейер–хоть чувствуешь что-то, кроме скуки.       Я уже думал, что сойду с ума от этого бесконечного "Отче наш" и нудных правил по русскому языку, пока в один обычный день дверь класса не открылась, и монашка не ввела за руку новенькую.       Невысокая. Худощавая. Коротко стриженные тёмные волосы, острые локти, взгляд исподлобья–с первого взгляда её можно было принять за пацана. Если бы не эти глаза.       Карие. Широкие. Слишком живые для этого затхлого места. — Садись рядом с Айроном,— сказала Святая Иустина, указывая на свободное место возле меня.       Новенькая молча швырнула рюкзак на парту и плюхнулась на стул, даже не глянув в мою сторону. От неё пахло дождём и чем-то чужим–не здешним. — Не обращай на них внимания, — сказал я, отрываясь от тетради. Она подняла голову. — Кейси, — буркнула в ответ девушка. — Айрон. Приятно познакомиться.       Я пожал её руку–холодная, нервная. Видно, что в голове у неё сейчас полный хаос. — Они первое время тоже на меня так косились. Потом перестали. Ох уж эти диковатые русские...—Она еле сдержала улыбку. Ну хоть что-то.       Урок закончился, как всегда, внезапно–старая карга хлопнула журналом по столу, но, прежде чем мы все ринулись к выходу, её ледяной голос остановил Кейси: — Останешься.       Новенькая даже не шелохнулась, только слегка сжала пальцы на краю парты. Я задержался у двери, будто поправлял рюкзак, но Иустина тут же бросила на меня взгляд, от которого кровь стынет в жилах. — Айрон, тебе разве некуда идти?       Пришлось уйти. Я шагал по коридору, но мысли были там, в классе. Что она ей сказала? Кейси и так выглядела так, будто готова сбежать при первом же шорохе. А Иустина умела превращать даже обычный разговор в пытку.       Остановившись у окна, я заметил, сердце стучало как-то странно. Не так, как после порки, не так, как когда проваливаешь экзамен. Тяжелее. Глупее.

"Чёрт."

      Я сжал кулаки, ощущая, как по спине разливается тепло. Это же она. Это из-за неё. Из-за этих чёртовых глаз, из-за того, как она сжала мою руку в ответ, будто проверяя, не рассыплюсь ли я. Из-за того, как она почти улыбнулась, но передумала. Я влюбился.

С первого взгляда.

Как последний идиот.       В этой дыре, где даже воздух прогнил насквозь, где каждый день–одно и то же дерьмо, где все боятся даже поднять глаза. Она появилась и сделала всё хуже. Потому что теперь я не просто ненавидел это место.       Я хотел выбраться отсюда с ней.       А если Иустина сейчас там ломает её–значит, мне есть ради кого начать войну.

***

      Я понял, что что-то не так, когда сестра Анжелиза перестала замечать меня на уроках.       Её взгляд теперь постоянно скользил по рядам, выискивая тёмные волосы Кейси. Пальцы монахини нервно перебирали четки, когда новенькая отвечала у доски. А вчера... вчера она "случайно" задела Кейси в коридоре, и этот взгляд–липкий, голодный, заставил мою кровь похолодеть.       Мне было знакомо это выражение.       "Особые поручения" начались на следующее утро. — Кейси, останься после уроков, — голос Анжелизы звучал сладко, как испорченный мед. — Нужно помочь с бумагами.       Я видел, как спина американки напряглась. Видел, как её пальцы вцепились в край парты. — Я останусь, — встал я прежде, чем Кейси успела ответить.       Класс замер. Монахиня медленно повернулась ко мне, её глаза сузились. — Я просила Кейси. — Но я лучше разбираюсь в документах, — я нарочно сделал голос глупее, чем обычно. — Помните, в прошлый раз вы хвалили мой почерк?       Её лицо исказила гримаса раздражения, но при других она не могла отказать. Ведь её образ невинной овечки работал. — Хорошо.       Когда мы вышли, я почувствовал на затылке непонимающий взгляд Кейси.       Кабинет пах воском от свечей и лавандой. — Ты думаешь, что самый умный? — сестра Анжелиза захлопнула дверь и прижала меня к стене. Её руки скользнули под мою рубашку, ногти впились в кожу.       Я не сопротивлялся. — Я просто хочу быть полезным, сестра.       Она засмеялась–резко, как ворона. — Ты хочешь защитить свою грязную соотечественницу? — её пальцы сжали мою шею. — Мило.       Я позволил ей прижать меня к столу. Позволил её похабным ладоням исследовать моё тело. Позволил шептать гадости на ухо.       Но когда её дыхание стало горячим и частым, я наклонился ближе и прошептал: — Берите меня. Сколько угодно. Но Кейси–оставьте.       Её пальцы замерли. Глаза сузились, изучая моё лицо. — Торгуешься? — она усмехнулась. — А что ты можешь предложить? — Всё, что хотите. — Я не отвел взгляд. — Но если троните её–я расскажу всему монастырю, как вы приходите по ночам в кельи к послушникам.       Тишина повисла густая, как воск от свечей. Потом она резко отстранилась. — Ладно. — Голос её был холодным, но в глазах горел голод. — Но если хоть раз откажешься… — Не откажусь.       Она ещё мгновение смотрела на меня, потом резко махнула рукой. — Вон.       Я вышел, не оглядываясь. За спиной что-то тяжелое грохнуло об дверь. Возможно, подсвечник.       Я знал–она отпустила меня не просто так. Мы переступали эту тонкую грань уже давно, но до сегодняшнего дня всё оставалось в рамках её странных, извращённых ритуалов. Она трогала меня, дразнила, доводила до дрожи. И всегда останавливалась в последний момент. То ли боялась, то ли выжидала. То ли просто хотела растянуть мои муки. Но теперь всё будет иначе.

***

      Я не спал всю ночь. Кровать была ледяной, но тело горело, будто под кожей тлели угли. Я ворочался на жесткой койке, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Она придёт. После того, что случилось днём, она не удержится.

И я не ошибся.

      Перед рассветом дверь скрипнула. Я не видел её в кромешной тьме, но узнал по запаху лаванды и чего-то ещё, резкого, почти металлического. Пот? Страх? — Ты не спишь, — её голос был тише шелеста листвы. Я не ответил.       Матрас прогнулся под её весом. Холодные пальцы скользнули под моё одеяло, но на этот раз не спешили. Они двигались медленно, почти нерешительно, будто она впервые касалась меня по-настоящему. — Ты думаешь, что победил? — прошептала она, и губы коснулись моего виска.       Я наконец повернул голову и встретил её взгляд. В темноте её глаза казались чёрными, бездонными, как дыры в полу монастырских коридоров. — Нет, сестра. Это ты проиграла.       Её пальцы вдруг впились в мои оголённые плечи, но я не отвёл взгляда. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — её дыхание стало прерывистым. — Понимаю.       Она замерла, будто ожидая, что я оттолкну её. Но я не стал. Потом что-то в ней сломалось. Её губы нашли мои в темноте–жёстко, без нежности, будто это было наказание. Для неё или для меня? Я не был уверен. Её руки впивались в плечи, ногти оставляли красные дорожки на коже. Я не сопротивлялся.       Её губы обжигали, как раскалённое железо, и я чувствовал, как её дыхание смешивается с моим, грубым и прерывистым. Мои трусы, единственное, что спасало меня, уже не были преградой. Её пальцы грубо, бесцеремонно стащили ткань, оставляя следы, которые позже превратятся в синяки. Она сбросила свою накидку, и её тело, бледно-розовое и такое молодое, по меркам здешних монахинь, как пергамент, прижалось ко мне. Я ощущал каждый изгиб, каждый мускул, напряжённый от желания или ярости, я не мог понять. — Ты всё ещё думаешь, что понимаешь? — её голос был хриплым, почти рычанием.       Я не ответил. Мой рот был сухим, а сердце билось так громко, что, казалось, оглушало всё вокруг. Она опустилась ниже, её губы скользнули по моей груди, оставляя влажные следы, которые тут же стали холодными на ледяном воздухе кельи. Её пальцы упёрлись в мои бёдра, а затем она остановилась, словно раздумывая. Но я знал–это была не нерешительность. Это была ещё одна её игра. — Ты ещё совсем юн, чтобы понимать, что такое настоящее удовольствие.— Прошептала она, и её дыхание коснулось моего живота.       Я не успел подумать, что она имеет в виду, как её губы обхватили головку моего члена. Я задохнулся, чувствуя, как её язык движется, как её руки сжимают мои бёдра так, что ногти впиваются в кожу. Голову запрокинуло назад, и я вцепился в простыни, чтобы не закричать. Я был девственником, и это ощущение–горячее, влажное, невероятное, заставило моё тело содрогнуться, как от удара молнии.       Она не смотрела на меня, но я чувствовал её улыбку, чувствовал, как она наслаждалась моей беспомощностью. Её движения стали быстрее, губы плотнее, и я чувствовал, как всё внутри меня сжимается, как будто она вытягивает из меня душу. — Ты ничего не знаешь об удовольствии. — Повторила она, поднимая голову.       Но она не остановилась. Её губы вернулись, и я больше не думал.       

***

      Утром я проснулся один. На простыне остались смятые следы, на моей груди–царапины.       Кейси сидела у окна, и солнечный свет играл в её тёмных волосах, пока она что-то быстро записывала в тетрадь. Увидев меня, она сразу улыбнулась, широко, беззаботно, как всегда. — Ты выглядишь ужасно, — засмеялась она, когда я опустился на соседний стул. — Опять не спалось?       Я хотел ответить что-то обычное, шутливое, но в горле застрял комок. Она была здесь. Живая. Не тронутая. Не напуганная. — Да, — пробормотал я, отводя взгляд. — Что-то такое.       Подруга наклонилась ближе, и её странноватый мужской запах, перекрыл на миг тот едкий запах лаванды, что въелся в мою кожу. — Слушай, — она понизила голос, — ты в курсе, что сестра Анжелиза сегодня кого-то ищет? Всё утро ходит по коридорам, глаза горят...       Ледяная игла прошлась по спине. Я резко поднял взгляд. — Тебя? — Нет, — Кейси пожала плечами. — Вроде бы кого-то из старших. Но выглядит она... странно.       Мои пальцы непроизвольно сжали ручку так, что костяшки побелели. Она ищет меня. — Эй, — девчонка коснулась моего плеча, и я дёрнулся. — Ты точно в порядке?       Я видел в её глазах искреннюю тревогу. За меня. И вдруг осознал всю горечь этой игры: я продал себя, чтобы защитить её, а она даже не подозревала, что опасность была так близко. — Всё хорошо, — я натянул улыбку. — Просто... не выспался.       Но когда через её плечо я увидел в дверях класса чёрное одеяние и знакомые рыжие волосы, что пробивались через косынку, то понял–"не выспался" теперь станет моей обычной жизнью.       Сестра Анжелиза медленно провела языком по губам. Договор ещё в силе. А Кейси, счастливая и не подозревающая ничего, продолжала что-то рассказывать, даже не замечая, как мои глаза темнели.

Наши дни

      Келья монашки пахла сыростью и затхлостью. Я стоял у двери, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Ну же, — она сидела на кровати, развязывая пояс рясы. — Ты ведь хочешь защитить своих друзей, не так ли?       Губы онемели. В голове проносились образы: Кейси, прижавшаяся ко мне в темноте кабинета. Одель, смеющаяся с печеньем в руках. Евдокия, дрожащая от страха перед наказанием.       Я сделал шаг вперед. Пол скрипнул под ногой, будто предупреждая. Её пальцы уже освободили верхний шнур рясы, и в расходящемся вороте мелькнула бледно-розовая кожа. — Вот так-то лучше, — прошептала она, и в её голосе зазвучали те самые ноты, которые срывались с её губ, когда мы оставались одни.       Её рука потянулась ко мне, и я увидел, как в её глазах отражается моё искажённое отвращением лицо. — Ты думаешь, это закончится одним разом? — Она провела ногтем по моей ладони, оставляя белую царапину. — Я всегда получаю то, что хочу.       За окном ударил колокол, возвещая начало вечерней молитвы. Но в этой келье не было места богу.