Not Nothing

      Эндрю должен был знать, что ни одна оптимистичная мысль не останется безнаказанной.       Один раз — это аномалия, два — совпадение, три — закономерность. И в третий раз Нил точно не страдает хуйней.       Самое забавное — ну, не забавное, но то, что определенно бы рассмешило Эндрю, будь он все еще на таблетках, — то, что удар наносится сразу после наиболее совместного времяпровождения, которое когда-либо было у Нила и Эндрю.       Во время длинных выходных Четвертого июля они, наконец, удовлетворяют желание Нила поехать куда-нибудь, удвоив указанный Джостеном трехчасовой радиус поездки до Вильямсбурга и тамошнего парка аттракционов. Это будет достаточно долгое туристическое путешествие, поэтому Нил больше не сможет сказать, что никогда не был в летнем отпуске.       В ночь перед их отъездом Нил, как всегда, не дает Эндрю спать.       — Я в предвкушении, — шепчет он в темноте. — А ты?       — Жду не дождусь, — невозмутимо говорит Эндрю, и он действительно испытывает что-то похожее на волнение. Эндрю испытывает много эмоций рядом с Нилом: понемногу его душа восстает из пепла. Миньярд старается не сильно фокусироваться на чувствах без Би.       — Это хорошо, — произносит Нил тоном, предполагающим продолжение. Эндрю лежит на спине, глаза закрыты, но он чувствует прожигающий взгляд Нила.       Эндрю ждёт целых 10 секунд, чтобы Нил собрался с мыслями. Когда Нил этого не делает, Эндрю сдается и поворачивается лицом к нему.       Нил, как обычно, лежит в позе эмбриона, сжавшись настолько сильно, насколько позволяет его половина кровати, и теребит шнурки от своей толстовки, которая изначально принадлежала Эндрю. После паузы Нил говорит:       — Три дня — это долго.       Это звучит абсурдно из уст человека, который провел большую часть детства в бесконечном путешествии из ада. Но Эндрю не комментирует, потому что он понимает, куда клонит Нил и чем быстрее он доберется до сути, тем быстрее он пойдет спать.       Нил натягивает рукава толстовки на костяшки пальцев.       — Ты уверен, что не устанешь от меня? — он ухмыляется, но в то же время очень напряжен.       Это не первый раз, когда Нил говорит что-то подобное. Для того, кто так долго и упорно сражался за свою жизнь, Нил очень часто думает о том, нужен ли он кому-то, кроме как в качестве нападающего мирового класса.       Будь Эндрю другим человек, он бы сказал, что Нил — единственный человек, с которым он будет только рад провести 72 часа. Но Эндрю такой, какой есть, поэтому он кладет руку ладонью вверх. Нил тут же хватает его за руку. Эндрю подносит костяшки Нила к своим губам.       — Ты не надоешь мне сильнее, чем сейчас, — обещает он.       Этого достаточно, чтобы искренняя улыбка появилась на лице Нила. Несмотря на все раздирающие, а иногда и приводящие в бешенство качества Нила, чувства Эндрю стали только сильнее со дня их встречи, хотя Миньярд и пытался сопротивляться им.       Конечно, есть моменты в их отпуске, которые проверяют Эндрю на прочность. Один из них — полный отказ Нила перестать носить поясную сумку.       Эндрю прекрасно понимает, что самое обычное приключение — это то, что жизненно необходимо Нилу. Поэтому он готов страдать три жарких дня, окруженный шумными детьми и громкими родителями, стоять в длинных очередях и терпеть разговоры с сотрудниками. Все это Эндрю готов перетерпеть только ради того, чтобы подарить Нилу Джостену одно чертово счастливое воспоминание, не связанное с экси.       Что Эндрю не сможет стерпеть, так это то, что Нил станет человеком, который носит поясную сумку.       — Я ношу ее с иронией, — говорит Нил, пока обматывает оранжевое нечто вокруг пояса. — Я правильно использовал слово?       — Нет, — отвечает Эндрю.       Нил все равно надевает ее, используя сумку, чтобы носить свой телефон-раскладушку и дешевую цифровую камеру, которую купил для поездки. Ники давно убеждает Нила купить смартфон, но он отказывается, потому что «айфоны следят за людьми». И хотя Эндрю находит большинство привычек Нила, оставшихся от жизни до Лисов, ненужными или нездоровыми, то в этом случае он признает, что Нил, вероятно, в чем-то прав.       Колониал Вильямсбург в целом неплох. Нил уходит со снежным шаром, пачкой вафель и ужасным солнечным ожогом. В парке аттракционов народу больше, что определенно менее приятно. Нил плохо переносит большие скопления людей, особенно после Бингемтона. Он держится как можно ближе к Эндрю, когда они проходят мимо больших толп людей. Пока они стоят в очереди за билетами на первые горки, на которых Эндрю не будет кататься, Нил пытается спрятаться за его спиной, бросая косые взгляды на рядом стоящих школьников.       — Расслабься, Нил, — говорит Эндрю, уже порядком уставший от такой близости, потому что уже в 10 часов утра на улице больше 30 градусов и ему нужно пространство, чтобы дышать. — Ни один из этих пятиклассников не спихнет тебя с переднего сиденья.       — Ты этого не знаешь, — мрачно говорит Нил. — Последним пятиклассником, которого я видел, был Рико Морияма.       В этом предложении было слишком много абсурдности, и Эндрю не готов был с этим разбираться, учитывая, что солнце припекало ему голову и у него начиналась головная боль.       — Ты доверяешь мне защиту от гребаной якудзы, но не от кучки детей? — спрашивает Эндрю.       Нил, либо не замечая, либо игнорируя его сарказм, успокаивается.       Эндрю проводит день, поедая мороженое и наблюдая, как Нил достигает неимоверных высот на американских горках. Вечером он съедает вафли Нила, пока тот просматривает сделанные снимки. Нил неимоверно ужасный фотограф. Все его фото: горок, рандомных людей, чертова неба, — либо размытые, либо кривые, либо и то, и другое одновременно. Ни Нила, ни Эндрю нет ни на одном фото.       Эндрю интересно, делает ли Нил это специально: не оставляет никаких следов о хозяине камеры, если ее украдут или он ее потеряет, или Нил не понимает истинного смысла фотографий с отпуска. Возможно, для него фотографирование каких-то парковок кажется более обычным, чем запечатления совместных моментов.       В любом случае Эндрю это не важно. Для чего еще нужна эйдетическая память.       Кровать королевского размера, умещенная в крохотный номер мотеля, хороша. Простыни колючие, а подушки плоские, но места для того, чтобы побыть вдвоем, не лежа друг на друге, гораздо больше, чем на двухъярусной кровати. Это особенно важно, учитывая, что кондиционер в крошечной комнате мотеля оказывается сломанным.       (Эндрю виноват в том, что доверил Нилу бронь отеля; видимо, несмотря на небольшое состояние под своей кроватью, он не в состоянии забронировать нормальную гостиницу. Эндрю свидетель кошмара, творившегося в гардеробе Нила. Он должен был догадаться, что жизнь в бегах повлияла на все сферы жизни. Теперь урок выучен).       К полуночи они изменили позу: сначала Эндрю и Нил сидели спиной к изголовью кровати, теперь же лежат лицом к лицу, молча дожидаясь, пока кто-нибудь из них встанет и выключит свет. Эндрю предполагает, что сегодня им придется спать со светом, но он и не особо против. Спать с включенным светом старая, но не забытая детская привычка.       Нил тоже, судя по всему, не возражает. Он медленно моргает, и его рука скорее лежит поверх ладони Эндрю, чем держит ее. С частью лица, пострадавшей весной, прижатой к подушке, и мокрыми волосами, падающими на лоб, Нил выглядит моложе — гораздо моложе, по сравнению с тем, когда Эндрю нашел его. Он свободен, счастлив и спокоен, несмотря на все, что произошло в прошлом году.       Свободен, счастлив и спокоен рядом с Эндрю.       — Скажи мне правду, — говорит Нил, — тебе было весело на этих выходных?       Как всегда, простой вопрос, подразумевающий под собой ответ «да» или «нет», не так уж прост. Эндрю не испытывает веселье в том смысле, в котором его испытывает большинство людей. Например, искренний восторг, который испытывал Нил, перебегая от одной горки к другой. Последние несколько лет он испытывал радость только из-за того, что находился под таблетками. И он готов прожить всю жизнь, не испытывая этой эмоции снова.       Что Эндрю действительно чувствовал на этих выходных, так это уверенность в том, что Нил в безопасности рядом с ним. Облегчение от того, что Нил достаточно человечен, чтобы быть счастливым за пределами поля для экси. Удовлетворение тем, что именно Эндрю дал ему это. То, как приятно лежать в посредственной кровати мотеля и смотреть, как Нил засыпает.       Все это, думал Эндрю, сводится к…       — Да.       Нил соединяет их руки, на его лице появляется улыбка, которая заставляет Эндрю испытывать какую-то странную эмоцию.       — Мне тоже, — говорит Нил. — Хотя было бы лучше, будь там меньше людей.       — Действительно, — произносит Эндрю, контролируя свой голос, потому что эмоции продолжали переполнять его. — Это точно совершенно новая информация.       Улыбка Нила исчезает.       — Прости. Я переборщил?       Ты всегда перебарщиваешь.       — Нет, — произносит Эндрю и подносит свободную руку к щеке Нила. Когда Нил кивает в знак согласия, Эндрю проводит большим пальцем по его скуле, смахивая волосы.       Глаза Нила закрываются. Он крепче хватается за руку и пододвигается ближе, чтобы их лбы соприкоснулись. Рука Эндрю скользит по шее Нила и сжимает, чтобы услышать довольный, счастливый звук из уст Нила.       Нилу удивительно легко принести удовольствие простым прикосновением. Эндрю не нужно было знать всю трагическую историю Нила в Балтиморе, чтобы понимать, что о нем очень редко, если вообще когда-либо, заботились. И кажется безумным тот факт, что первый человек, которому дозволено так прикасаться к Нилу, — это Эндрю. И вот он Эндрю, ему доверено защищать Нила — не стоять между ним и чем-то еще, а просто быть рядом. Эндрю хочет заслужить это доверие, точно так же, как Нил медленно заслужил его.       Хотеть, по мнению Эндрю, это опасно, часто больно и почти всегда на безвозмездной основе. Захотеть Нила стало одной из его худших идей за всю жизнь. Но когда Нил прячет голову под подбородок Эндрю и позволяет ему уткнуться носом в его волосы, Эндрю начинает считать, что ему это сойдет с рук.       Платить по счетам пришлось по приезде в кампус в понедельник вечером.       Остальные Лисы, за исключением первокурсников, пробухали все выходные. Они устроили барбекю в гостиной Эндрю, потому что за окном лил дождь. Где-то на фоне включен матч по экси, но только Кевин обращает хоть какое-то внимание на телевизор.       Ники и Мэтт приветствуют их радостными возгласами, от которых Нил вздрагивает. Эндрю никак на это не реагирует и подталкивает Нила к Рене, прежде чем Ники успевает пройти минное поле из пластиковых тарелок и пивных банок, чтобы заключить Джостена в объятия.       — Добро пожаловать домой, — произносит Рене с нежной улыбкой, пока Нил усаживается на диван. — Хорошие выходные?       — Ага, — говорит Нил. — Я сделал кучу фотографий. Хочешь посмотреть?       Эндрю предполагает, что Нил старается вести себя как нормальный человек, вернувшийся с отпуска, поэтому ничего не говорит, потому что: во-первых, зачем прерывать Нила, который добровольно делится информацией о своей жизни, и, во-вторых, Рене, наверное, единственный человек в мире, который не будет осуждать ужасные способности Нила в фотографии.       Эндрю относит их сумки в комнату и оставляет около кровати. Он думает о том, чтобы просто закрыть дверь и попытаться уснуть, игнорируя шум, но голос Ники привлекает его внимание.       — Эй, Нил. Раз ты вернулся, разреши спор для нас, хорошо?       Что-то в тоне Ники вызывает подозрения. Он возвращается и облокачивается на дверной проем, перекрещивая руки.       Нил с дешевой камерой на коленях и настороженным выражением лица обращает внимание всей комнаты на себя.       — Ладно, — говорит Нил.       — Когда вы сошлись с Эндрю? — спрашивает Ники. — Прекратили просто спать и стали вместе вместе?       Все люди в комнате наклоняются вперед. Должно быть, в этом споре каждый хоть что-то поставил. По крайней мере, все, кто мог. И хотя Эндрю среди этих людей нет, ему интересен ответ Нила.       Насколько знает Эндрю, его грандиозный романтический жест в виде сломанной руки Рико Мориямы в прямом эфире сделал их отношения официальными. С таким же успехом он мог сделать предложение Нилу на главном спортивном канале, черт возьми. Все это было бы ужасно неловко, но тем не менее приятно.       Но это был Нил, который назвал «не ничем» то, что происходило между ними, за недели до того, как Эндрю перестал спорить с этим, поэтому его дата может немного…       — Мы не вместе.       Ники усмехается.       — Да ну, если бы я хотел услышать пиздеж, я бы спросил его. — Он указывает подбородком в сторону Эндрю, но тот не реагирует. Не может среагировать. Он мог бы навсегда застыть именно в этом положении у дверного проема.       — Я не пизжу тебе, — говорит Нил.       — Ага, — произносит Ники, растягивая слово. — Просто два друга тусят в одной кровати в миллиметрах до касания, потому что «они не геи».       У Нила такое же выражение лица, как у Мэтта, когда кузены говорят на немецком.       — Что?       Ники ищет поддержку Мэтта. Он пожимает плечами и говорит:       — Не знаю, почему ты смотришь на меня. Я никогда не слышал честных слов из этого парня.       — Я говорю правду, — произносит Нил, начиная злиться.       — Конечно, малыш, — говорит Элисон.       — Да, — говорит Нил, уже явно злой.       Лисы, определенно, не верят ему. Но Нил… Он верит в каждое слово, которое говорит.       Эндрю с трудом дышит из-за отвратительного ощущения, кипящего под его кожей, бурлящего в груди, подступающего как желчь к горлу. Ему нужно выйти. Ему нужно выйти сейчас.       Но он не может. Он привлечет внимание. Он уже чувствует взгляд Рене на себе. Эндрю ненавидит ее за это. Ненавидит Ники за вопрос. Ненавидит Нила за ответ. Ненавидит их всех за то, что они находятся в его блядском доме и он не может выпустить свой гнев из-за них.       Иронично, но это Нил, кто дает возможность Эндрю выйти из комнаты.       — Думайте, что хотите, я говорю правду, — ворчит он и смахивает руку Рене, которая была на его плече. Он направляется к двери… даже не посмотрев на Эндрю. — Я иду на поле.       Кевин, хоть и пьяный в стельку, взбодрился как пес, услышавший слово «гулять». Но он едва устоял на ногах, поэтому упал обратно на диван. К тому времени, когда он вспомнил, что надо напомнить Нилу о работе ног, дверь в комнату уже захлопнулась.       — Перебор? — спрашивает Мэтт у разом притихших Лисов.       — В любви и ставках все средства хороши, — говорит Ники, хотя он явно чувствует себя виноватым. — Дайте мне мои две сотни. Скоро День рождения Эрика.       Мэтт поднимает бровь, глядя на Эндрю:       — Я ж прав, что ты тоже не будешь откровенным?       Нет, Эндрю так не думает. Но он лучше промолчит, потому что если он откроет рот, то… что? Закричит? Даст слабину? Заплачет?       Эндрю не плакал после Кэсс. Забавно, что это предательство так похоже на то. Забавно, что Эндрю вроде бы ожидал его, но в то же время и нет.       Он не отвечает Мэтту и ни на кого не смотрит, покидая комнату, будто чтобы последовать за Нилом. Но вместо того, чтобы спуститься на лифте и догнать его, он поднимается на крышу, где подходит к краю и наклоняется вперед так сильно, чтобы вызвать выброс адреналина. Эндрю отходит назад, делая резкий вдох, и, чтобы выровнять дыхание, ему приходится опуститься на колени.       Ему не нужно было это делать какое-то время. Но это помогло, как всегда, точно так же, как помогает покричать в подушку, принять холодный душ или порезать запястье. Как только он трясущимися руками поджигает сигарету, он ложится на спину и ждёт, пока никотин успокоит его.       Дверь открывается. Эндрю закрывает глаза и уже хочет сказать Нилу «нет», когда Рене говорит:       — Это я.       Эндрю открывает глаза и запрокидывает голову, чтобы изучить перевернутое изображение Рене в дверном проеме. Он всегда догадывался, что Рене знает про крышу и просто позволяет ему оставить это место для себя одного.       Так как Эндрю тут же не посылает ее нахуй, она ложится рядом.       — Ты разве не должна сейчас нянчиться с ними? — спрашивает Эндрю, испытывая облегчение, что его голос кажется спокойным.       — Аарон в целом протрезвел, — весело произносит Рене. — Я верю, что он не позволит никому совершить что-либо глупое в мое отсутствие. — Боковым зрением Эндрю видит, что Рене повернула голову в его сторону. — Но я могу спуститься, если хочешь.       Эндрю знает, что она спустится. Она никогда не давит. В отличие от Нила с его «Я не несбыточная мечта» или «Я хочу вернуться за тобой». Как будто это все имеет значение, когда он сказал: «Мы не вместе».       — Ты можешь остаться, — произносит Эндрю.       — Спасибо, — Рене кладет ноги крест на крест, подпирает голову одной рукой и замолкает.       Эндрю знает, что тишина не будет долгой. Но Рене позволила ему выкурить две сигареты, и Эндрю уже на пути к спокойствию, когда она говорит:       — Хочешь поговорить об этом?       — Я когда-нибудь хотел говорить о чем-то?       — Нет, — говорит она, хотя и знает, что были моменты, когда Эндрю хотел поговорить.       Суть апатии в том, что она требует усилий. И Эндрю потратил кучу времени и сил, чтобы чувствовать как можно меньше. Навыки выживания требуют практики. Но иногда, особенно когда дело доходит до чувства столь же невыносимого как то, с которым сейчас пытается бороться Эндрю, притворная апатия слишком утомительна. И иногда — иногда — разговоры с Рене помогают. В любом случае в основном говорит только она.       — Нил, — произносит Эндрю и вдыхает дым, чтобы подавить чувства.       — Его ответ на вопрос Ники.       — Да.       — Ты был удивлен. — догадывается Рене.       Эндрю сжимает и разжимает кулак.       — Я не должен был.       — Почему?       Эндрю пытается позволить этому вопросу разозлить себя настолько, что он уйдёт. Он вздыхает, садится и тушит сигарету об бетон. Но несмотря на их схожие истории…       — Есть вещи, которые ты не сможешь понять.       — Почему? — повторяет Рене. Это своего рода мягкое сопротивление, с которым он обычно сталкивался на приемах Би, и сейчас был не готов это терпеть.       — Потому что тебя в конце концов выбрали.       Рене не реагирует на яд в словах Эндрю. Она задумывается на какое-то время.       — Ты думал о том, что, возможно, Нил выбрал тебя, но не верит в то, что ты его выбрал?       Эндрю не знает, что на это ответить. А если бы знал, то он не доверял себе настолько, чтобы заговорить.       — Я говорю про то, — начала Рене, — что обсуждали ли вы с Нилом природу ваших отношений? Ты говорил ему, что хочешь?       — Нил знает, чего я хочу, — бросает Эндрю. Это не вина Эндрю.       — Откуда ты знаешь?       Потому что Нил всегда знает. Он так же легко понимает значение выражения лица Эндрю, как и французский, и немецкий. Он знает какой наклон головы означает «продолжай», а какой — «заткнись». Даже не спрашивая, он понял, как себя надо вести, когда Эндрю носит два слоя длинных рукавов или принимает душ несколько раз в день, и знает, когда надо отдать ключи от Мазерати.       Это всегда ужасало в Ниле: его готовность ждать, смотреть, слушать, учиться. Тот факт, что если ему дать достаточно времени, то больше не будет той части Эндрю, которая принадлежит только Эндрю.       — Он должен знать, — говорит он.       — Разве? — спрашивает Рене. — Нил хоть раз был кому-нибудь нужен?       Нет, но Эндрю не говорил: «Это ничто», — после Балтимора. И даже до него Нил не особо в это верил. Нил прекрасно определяет пиздеж. (Не потому, как любит говорить Нил, что он был воспитан преступниками, а потому что сам постоянно безжалостно пиздит). Конечно, Нил видел сквозь его маску незаинтересованности еще весной.       С тех пор они смотрели фильмы в кровати. Ночные поездки в никуда. Очень долгие прогулки по блядскому пляжу. Нил просто не может верить, что они просто трахаются, особенно потому, что большая часть их неплатонических взаимодействий сводится, к огромному огорчению Эндрю, к простым объятьям.       Эндрю может трахнуть кого-то и назвать это ничем. Он может не приводить Нила в чувство после его панических атак, может не носить одежду Нила, просто потому что она лежит рядом, мог не обещать защищать Нила, и тогда бы это ничего не значило. Это не сентиментальность. Это обычная логика. И даже Нил, будучи тем, кем он является, не может не видеть этого.       — Он должен знать, — повторяет он.       Рене кивает, соглашаясь, и оставляет его в покое.       Они проводят на крыше около часа, но к тому времени, когда Эндрю возвращается в общежитие, Нил все еще не вернулся. Оставшиеся Лисы отключились на предметах мебели и полу.       Эндрю размышляет о том, что делать с Нилом, пока горячая вода обжигает ему спину. Он думал, что готов к неизбежной потере. Но теперь Эндрю понимает, что готовился к тому, что Нил уйдёт или его заберут. Но он не готов к ситуации, где Нил остался и, казалось, хочет Эндрю, но не так сильно — не так сильно, как хочет его Эндрю. Это совершенно неизведанная территория. И Эндрю нужно время и пространство, чтобы спланировать следующий ход.       Ничего из перечисленного у него не оказывается. Он только переоделся в пижаму и забрался в кровать, когда Нил вернулся с поля. Он без футболки и потный от бега до общежития и выглядит лучше, чем должен, когда Эндрю так злится на него.       Серьезно, к черту сегодняшний день.       — Ты ходячая катастрофа, — говорит Эндрю.       — И что в этом нового? — острит Нил.       — Ты, очевидно, ходишь полуголый, — говорит Эндрю, упорно игнорируя зарождающееся желание.       У Нила хватает приличия, чтобы испытать смущение.       — Ну да. Там все еще почти 30 градусов, и весь кампус спит, поэтому, — он чешет затылок и выглядит сейчас неуверенным. — Я не думаю, что кто-нибудь меня видел, но…       — Я уверен, что если кто-то и видел тебя, то он был больше шокирован тем, что ты бежишь ночью, а не видом твоего торса, — произносит Эндрю. И это не совсем правдиво, потому что торс Нила — довольно шокирующее зрелище, а Эндрю видел много шокирующего дерьма. Но даже несмотря на всю обиду и гнев, он не готов терпеть несчастный вид Нила, когда тот говорит о своем теле.       — Иди в душ, Наркоман, — просит Эндрю, чтобы избавить их обоих от разговоров о голом торсе.       Нил уходит и возвращается через 10 минут, надев ярко-оранжевые пижамные штаны и одну из футболок Эндрю. Миньярд отводит взгляд, прежде чем он испытает хоть какую-то эмоцию по этому поводу. Он слышит, как Нил забирается в свою кровать, ворочается, чтобы устроиться поудобнее, а потом говорит:       — Да или нет?       Эндрю переводит взгляд на Нила, помятого и сонного, и испытывает искушение. Требуется каждая йота его самоконтроля, чтобы сказать:       — Нет.       Обычно Нил пожмет плечами и пожелает Эндрю спокойной ночи, потому что он умеет принимать отказ. Нил всегда знает.       Однако сейчас улыбка сползает с лица Нила, и он хмурит брови.       — Ты в порядке?       Он не говорит перед этим: «Скажи мне правду», — поэтому технически Эндрю не должен быть честен — если он еще вообще что-то должен Нилу. И был ли он вообще что-то должен, помимо той изначальной клятвы сохранить Нилу жизнь.       — Да, — лжет Эндрю.       — Лжец, — говорит Нил, потому что он знает лучше, и сейчас Эндрю не знает, кого из них двоих за это винить.       — От лжеца слышу, — Эндрю говорит, потому что, возможно, прибегнув к ребяческим возражениям, которые он использовал, чтобы держать Нила на расстоянии в прошлом году, он сможет восстановить это безопасное расстояние.       — Ага, — произносит Нил и ждёт. Когда Эндрю ничего не говорит, Нил спрашивает тише:       — Это из-за нас?       Поскольку нет смысла это отрицать, Эндрю ложится на спину и смотрит в потолок:       — Да.       Нил совсем затихает, и Эндрю понимает, что сдерживает дыхание, чтобы понять, дышит ли Нил. Наконец Нил продолжает:       — Из-за того, что сказал Ники?       — Да.       Нил молчит какое-то время, затем садится.       — Это чушь, — яростно говорит он. — Если ты злишься на это, то вымещай гнев на Ники. Я не ходил и не говорил людям, что мы вместе. Я не поступил бы так по отношению к тебе, и ты должен был это знать.       Эндрю смотрит на преданность, читающуюся в выражении лица Нила. Он запомнил это выражение. Впервые он увидел его, когда в первый раз наехал на Элисон, чтобы та перестала называть Эндрю монстром. Потом, когда Джек интересовался, как Эндрю остаётся в команде, совершенно ничего не делая. И потом, когда другой первокурсник попытался спросить про суд Аарона.       Это лицо Нила-защитника. Нил верит, что он защищает Эндрю от людей, которые думают, что они вместе. Защищает мнение Эндрю в этом вопросе, как будто у него нет собственного.       Эндрю ненавидит, когда Рене права, особенно в том, что он сам должен был понять. Потому что это было прямо на поверхности, просто нужно было обратить внимание. То, что Нил сказал: «Нормально, если ты ненавидишь меня», — перед их первым поцелуем. То, как Нил добровольно пожертвовал собой, чтобы удержать людей его отца от Лисов. То, как он опустился на колени на грязном полу гостиничного номера и попросил у Эндрю разрешения остаться, как будто он не знал, что все время, пока его не было, Эндрю чувствовал, что он потерял что-то жизненно необходимое.       Вдруг он чувствует необходимость близкого присутствия Нила.       — Иди сюда, — говорит он и протягивает руку, когда Нил продолжает сомневаться. Нил перемещается со своей кровати на кровать Эндрю, оставляя между ними обычное пространство. Эндрю прижимает руку к своей груди, чтобы продемонстрировать свои намерения, игнорируя бешено стучащее сердце, и спрашивает: — Да или нет?       Нил кивает один раз и оказывается в объятиях Эндрю. Эндрю переворачивается на спину, чтобы потянуть Нила на себя, и накидывает одеяло на его плечи. Голова Нила покоится на груди Эндрю, а его пальцы цепляются за чужую футболку. Эндрю держит одну руку на талии Нила, а пальцы другой запутываются в его волосах. Нил вздрагивает всем телом и прижимается ближе.       Эндрю никогда не думал, что вес другого тела на нем может быть терпимым и тем более приятным. Но с Нилом это… хорошо. Слои одежды помогают. Но в основном помогает то, что Нил держит Эндрю на плаву, а не тянет его вниз.       — Я никому не говорил, — тихо бормочет Нил.       — Я знаю, — говорит Эндрю. Он должен был догадаться, потому что Нил не привык, что его выбирают. Нил привык заботиться о тех вещах, от которых он никогда не получит ответной заботы: мать, которая считала его виноватым во всем; спорт, который будет стоить ему жизни, если он плохо сыграет; и Эндрю, который сказал, что он никто и они ничто.       Конечно, Нил знал, что «это ничто» не правда, но он никогда не задумывался о том, чем это «что-то» было. И ошибкой Эндрю было предположить обратное, когда он знал, что Нила Джостена можно сравнить с дымом: непостоянным и неуловимым, и всегда занимающим ровно столько места, сколько ему позволено.       — Правду, — требует Нил, упираясь подбородком в грудь Эндрю, чтобы посмотреть ему в глаза. — У нас все в порядке?       Нет, Эндрю только сейчас начал понимать, насколько они не в порядке. Но Эндрю считает себя экспертом по решению проблем, связанных с Нилом Джостеном.       — Мы будем, — говорит он, — а теперь спи, Наркоман.       Эндрю нужно время и пространство, чтобы подумать.