Гвозди в твоих ладонях

      Стив совершенно не умеет врать.       Если он сейчас что-то скажет, что-то кроме коротких отдельных слов — если он выразит словами то, как разбито сейчас его сердце, сильнее, чем он когда-либо испытывал раньше, он не выдержит, и эта ложь разрушит всё, что для него что-то значит, разрушит всё, что он любит.       И хотя он уже теряет всё, что любит, здесь и сейчас: по крайней мере, он ещё всё не испортил.       Баки ведь это заслуживает. Баки заслуживает того, чтобы его желания, его намерения, его волю исполнили без споров и обсуждений — Баки заслуживает того, чтобы поставить себя выше всех остальных; он всегда это заслуживал, но сейчас…       Сейчас больше чем когда-либо.       Поэтому Стив просто кивнул, когда тот озвучил это желание и они покинули Сибирь, но чувствовал он себя при этом так, словно вонзил зазубренное лезвие ножа между собственных рёбер, провернул вправо, потом влево, потом глубже, когда Баки смотрел на эту тускло освещённую камеру с чем-то вроде тоски в глазах, с выражением, которое Стиву хотелось, чтобы было направлено на него, и, чёрт бы всё побрал, но Стив эгоист. Под формой, цветами флага и именем Стива прячется чудовище: само его сердце сосредоточено на личных интересах.       Оно просто не может перестать желать.       И он думал, что, может быть, это можно исправить, одной силой воли всё изменить; или, может быть, сыворотка поможет или лед. Может быть, поможет просто отдать своё сердце целиком, по собственному желанию, там, на хеликэрриере, позволить рукам человека с лицом Баки, но не с душой Баки, измолотить его так, чтобы его сердце просто не выдержало. Может быть, губы Шэрон на его губах избавят его от этого ноющего бессмертного желания, от того, как его сердце болело от стремления просто быть рядом, как оно, наверное, вовсе к чертям порвётся на куски, если хоть раз ему доведётся испытать тепло объятий, ответное желание… Он думал, что сможет сбежать от всего этого.       Он не может.       Поэтому здесь и сейчас, когда Баки такой беззащитный, весь в белом, с таким грустным, но решительным лицом — просто ангел, как те, кого представлял себе Стив, когда он был маленьким, грустный от того, что мир несовершенен и жесток, но всё же такой идеальный, полный света и добра: красивый настолько, что захватывало дух, когда Стив и так едва мог дышать; да и сейчас всё точно так же. Стив по-прежнему не может дышать, но здесь и сейчас, когда Баки перед этой камерой, раскрытой и ждущей его, а работники лаборатории готовы погрузить его в сон, здесь и сейчас…       Стив не может от этого сбежать, поэтому делает всё, что может, чтобы притвориться, что всего этого просто не существует.       Потому что Баки заслуживает хотя бы этого. Он заслуживает чувствовать руку на плече, иметь поддержку, когда он делает свой выбор, он заслуживает принятие этого выбора, пусть Стив и умирает внутри, каждый его вдох — это фарс, трюк, прикрытие для того, что на самом деле с ним происходит, когда его мир рушится, когда всё, что он знает о себе самом, всё, что хоть что-то для него значит, всё, что ему необходимо, отправляется в лёд, где оно всегда и должно было остаться.       Если Стив прислушается, услышит сердцебиение Баки. Если сосредоточится, он может отследить ток крови по этим бесценным венам, чёрт побери, — то единственное, из чего состоит мир Стива, и, наверное, хорошо, что у него больше нет щита, за которым можно спрятаться: он привык к этому, он ведь трус, он бы воспользовался им снова, чтобы спрятаться от того, что для него значит сердце Баки, то единственное, чего Стив когда-либо хотел быть достоин, причина того, почему он ни на миг не задумался, когда Тони бросил ему вызов в той чёртовой промозглой лаборатории, ведь чего стоит какой-то кругляш из металла по сравнению с любовью всей его проклятой жизни, а? Но если бы щит всё ещё был у него, он спрятал бы эту любовь, эту жажду и то, как у него подгибаются колени, как он до крови прикусывает щёку изнутри, чтобы только не проговориться, — он ведь не заслуживает этого.       Не заслуживает приюта.       Не заслуживает этого сердца, которое бьётся всё медленнее, и, о…       Стив словно сам погружается в крио вместе с ним, ну а как иначе…       Сейчас он помнит, каково это, когда всё это так близко; он помнит холод кончиками пальцев.       Он смотрит на Баки, мгновения тянутся бесконечно — требуется время, чтобы сыворотка сдалась под напором коктейля, который в него вливают, и Стив заставляет себя стоять и смотреть, слушать, как кончается его мир, чувствовать, как под его ногами крошится земля; чувствовать, как биение сердца стихает, превращаясь в лёгкую дрожь, потом в едва слышные вздохи, потом… потом…       Ему приходится собрать все остатки сил, чтобы не заплакать. Он не заслуживает того, чтобы оплакивать единственное, что он сделал правильно ради Баки, ради сердец в груди их обоих, за чересчур долгое время.       Он не заслуживает того, чтобы плакать, но ему приходится собрать все силы, чтобы не расплакаться вопреки этому.       Изморозь закрывает лицо Баки — это неправильно, так неправильно, когда Баки дарит Стиву только тепло. Но Баки неподвижен, и Стив больше не слышит биение его сердца, и он не плачет.       Но то, что выходит из этой комнаты, уходит от этого тела в камере и души в состоянии ожидания, — не более чем пустая оболочка. Оно может идти. Возможно, даже говорить.       Но никогда больше оно не будет жить, не по-настоящему.       Разговаривать с Королем — практически сверх возможности его лёгких, потому что он знает, что он снова позволил миру вращаться, позволил собственной жизни продолжаться во вселенной, где лёгкие Баки не дышат, но на этот раз всё было даже хуже, намного хуже, потому что он ничего не сказал, он только кивнул, он не упал на колени и не стал умолять…       Но как он мог, как он мог посметь? Разве не достаточно раз он уже подводил Баки, плевал в лицо тому, чего хотел Баки, столько раз, что ему никогда не удастся это восполнить? Просто уйди, Стиви, не бросайся на него; не делай глупостей, пока я не вернусь — Баки мог вернуться домой после того, как Стив нашёл его на том лабораторном столе, но он остался, когда Стив его об этом попросил, и, чёрт побери, он явно был к этому не готов; а потом Баки тянул руку к Стиву, а Стив тянулся к нему в ответ, но недостаточно; Баки погиб внутри этой пустой оболочки тела, а Стив заставил его вернуться обратно, выдернул его в мир живых, снова заставил иметь дело со всей тьмой, что в нём есть, в одиночку, потому что Стив опять не смог, его сил не хватило, чтобы найти Баки, помочь ему, спасти его…       Как посмел бы Стив снова попросить Баки об этом? Как посмел бы он подумать, что его одного будет достаточно, чтобы склонить чашу весов в другую сторону? Как он смог бы уговаривать Баки, что тот не прав, что он не представляет опасности, или что они могут сразиться с любой опасностью, вместе, когда в основе этого лежит эгоистичная потребность Стива; когда всё это правда, да, но это не имеет никакого значения, чёрт побери, если то, чего хочет Баки, в чём нуждается Баки — это покой, это уединение, это… вот это.       В одиночестве.       Как посмел бы он?       Никак, вот как. Он сделал правильный выбор, в кои-то веки, и неважно, какой ценой.       Так Баки засыпает, в Ваканде, а Стив…       Стив наконец спустя так много времени сдаётся, оставляет своё сердце там, позади, и, по сути, умирает внутри, или в нём умирает всё, что хоть чего-то, чёрт возьми, стоит.       Может быть, на этот раз, это окончательно.       Но Стив совершенно не умеет врать, даже самому себе.       Он не настолько везучий.