Мы — это правильно.

Чем дверной хлопок, сокрушительней и громче был лишь болезненный раскол души на множество частей. Хотелось подобрать осколок и полосовать себе им грудь до тех пор, пока раскалённое болью сердце не бухнется наружу и не перестанет быть причиной такой нестерпимой, адской муки. Болотного цвета ушибами обрастают коленные чашечки, когда Олег на скорости на них приземляется, и в подол одеяла разражается приглушённый, но такой отчаянный горький плач. Так резко больно даже он сам себе никогда делать не умел. Но какое пространство для практики откроется, если дальше продолжится в том же духе… Олег с силой бьётся головой о простыни, ведь самоуничтожающие мысли разрождались в геометрической прогрессии. Сейчас им просто не было конца и края. Как же хотелось просто исчезнуть… Не передать словами, насколько мерзко от себя. «Я тебе сочувствую.» Эти слова ощущались, как десерт с гранатными осколками. Именно они добили, ударив в самое уязвимое место скола. В голове застыла пережитая сцена. «МНЕ ЭТО НЕ НУЖНО!» — кричит в ответ его нутро, аморфно встрявшее в картинку в голове. Не вырвать себе волосы от вспышки агрессии помогла вещь, что так кстати оказалась в подручном доступе. Олег просто хватает её и швыряет в стену. «Мне не это нужно…» — и обессиленно добавляет изнемождённый взглас его самой сентиментальной, самой чувствительной стороны. Только через несколько долгих минут, по ощущением, целых вечностей, в его голову закрадывается такая малая и невесомая мысль, что, возможно, не стоило бить вещи. Боль ещё утихнет, но вот вдруг он разбил что-то действительно необходимое… Хотя навряд ли что-либо материальное может оказаться более необходимым, чем он сам. По звуку можно было предположить, что это было чем-то вроде кружки… Он и правда сильно нашумел, бедные соседи. Только когда сведённые от напряжения конечности немного расслабляются, и из потных пальцев высвобождается скомканная ткань, он наугад двигается в сторону недавнего оглушительного звука. Глаза безнадёжно застилает, лишая зрения, мокрый блюр, но он моргает несколько раз и видит. Честное слово, лучше бы не видел. По полу расползалось вязкое пятно мутной сахарной субстанции. Повсюду были осколки стекла. До него дошло — вербена. Всего несколько свежих стебельков, ещё несколько мгновений назад благоухающих в импровизированной вазе. Хотелось подобрать их, спасти от гибели невинные цветы, да только тошно стало от одного их запаха. Олег на днях собрал их в поле, потому что в детстве они с Сашей собирали их вместе. Сейчас обидней было за разбитую бутылку из-под «Coca Cola», потому что истерики истериками, но санкционочка в их время — истинный раритет. Он оглядывается по сторонам. Луна за окном сияет всё так же приветливо… Он благодарен ей за свет, благодарен принесённым в жертву растениям — кажется, выплеснув эмоции, он впервые, оказавшись один, задышал. Но вот в посвежевшую голову так некстати пришло прозрение — помимо полевых цветов, здесь на самом деле нет ни одной вещи, которая не напоминала бы Олегу о Саше. Можно начинать с того, что он в принципе живёт в его квартире. А финализировать тем, что так или иначе, каждая его вещь хранит их совместные воспоминания. Вся мебель, сумка, атрибуты… Книги на полках, записи, картины. Даже синяя рука по ту сторону витрины шкафа — не его личный трофей, а воспоминание о дне, наверное, единственном дне в его жизни, когда он чувствовал себя достойным чужой непомерной любви и гордости. И не было смысла даже пытаться избавляться от вещей, один взгляд на которые снова и снова возвращал к произошедшему болезненному диалогу. Теперь Олега спас бы разве что метеорит, сию минуту упавший по прямо на их дом, чтобы уничтожить здесь всё бесследно, и положить конец этому месту, ему и этим тягостным ощущениям. Единственным шансом Олега оказаться в вакууме, не наделать глупостей сгоряча и хоть на одну к тысяче уснуть сегодня ночью — наушники и плэйлист, который он слушал в июне 2021.

♡

Темнота давно укрывала город под своим необъятным навесом. Толком и не предположить, который час, можно было лишь гадать. Но делать это не приходилось, ведь Саша так и просидел на кухне, где настенные часы неустанно сообщали ему с негромким тиканьем о каждой прошедшей секунде. Стыдно. Чертовски стыдно. До сих пор все его мысли заняты лишь мечтами о возможности вернуться в ту секунду, когда он столько всего наговорил, и влепить себе сильную отрезвляющую пощёчину. Хотелось прикончить самого себя в осознании, что по собственной глупости он в очередной раз лишь выкопал себе могилу. Собственноручно отвернул от себя последнего, единственного преданного ему человека, который вообще-то его любил… Разумеется, у Саши совсем не было цели причинить такую сильную боль. Никогда не было. Более того — он был всегда готов разбиться вдребезги, лишь бы уберечь от этого своего Олежку, но в итоге сам оказался тем, кто ранил сильнее всех. Просто как такое могло произойти? От этого вопроса он не находил себе места, и понимал, что даже если Олег его за это простит, то он сам себя он уже никогда не сможет. Губы искусаны до крови. На худых запястьях образовались синеющие слепки металлических камней от браслетов, которые он уже несколько часов оттягивал и отпускал, хлестая себя. Он знал, что любая его физическая боль несоизмерима с той, что по его вине испытал самый дорогой, самый близкий, самый родной человек во всём мире… И от этой мысли он тянул и тянул, удар за ударом, он не мог остановиться, не мог покинуть этот помутнённый транс, потому что знал, что если сделает это — собственная вина задушит. Кто бы только мог подумать, что иногда наделать дел — хуже и больнее, чем стать пострадавшим от последствий. И только на четвёртый час утра он перестал, понимая, что не осталось сил. Понимая, что Олег уже давно спит, и не упуская из внимания тот факт, что если он собственноручно всё не исправит — до конца жизни будет считать себя самой последней жестокой тварью. Вроде выродков, с которыми доводилось сталкиваться на испытаниях битвы — вроде тех, кто избивает жён, бросает их с детьми или убивает ни в чём не повинных людей. Разве можно приуменьшить тот ущерб, что он причинил непрошенными словами? Ему, наверное, впервые за всю его жизнь открылись так самозабвенно и трепетно, но в итоге, он сам дал понять, что не заслуживал всей этой безграничной искренности и тепла. Он не помнит, когда за сутки плакал дважды. Но сегодня — этот день.

♡

Дверь отворяется бесшумно. Тьма и духота закрытых окон гостеприимно окутывает вошедшего, словно толстое одеяло. Тоскливо, боязно и тяжко. Тяжко, в свою очередь, не с осознания, что Саше так скоро приходится признавать ошибку, чего не случалось до сей поры, а потому, что это обременительное ощущение не покидает который час уже всё по одной и той же причине. Не хотелось ни о чём думать — всё равно он в очередной раз вернётся к той же мысли, что Олег, очевидно, не хотел бы его сейчас видеть… Но испытать судьбу и предпринять хотя бы попытку если не загладить собственную вину перед братом, то забрать себе всю его боль, Саша намеревался твёрдо и уверенно. Всего несколько шагов, и он присаживается на его кровать. Глаза постепенно привыкают к темноте — ему до безумия тяжко смотреть на лицо человека, перед которым так непростительно провинился. Но обходные варианты рассматривать не приходилось — так плохо и стыдно было настолько, что лучше умереть, чем испытывать это. Но попытаться вымолить прощение и спасти себе жизнь определённо стоило. Нащупывает в темноте мягкую ладонь. Расслабленные мышцы кисти в Сашиной руке ощущались так приятно, что он прикрыл глаза, пытаясь утонуть в этом сокровенном и трепетном ощущении. Моргает снова, избавляясь от слёз, застывших в уголках глаз, и облизывает губы, чувствуя режущую боль даже от такого маленького контакта. Его истерзанные губы не удостоились и секунды внимания, он знал: эти-то раны затянутся, и вообще он что угодно переживёт, но вот Олег… Олег бы никогда с братом так не обошёлся, как тот обошёлся с ним самим. Со временем, Саша перестал моргать, понимая, что слёз становится только больше. Спрятав глаза за растрепавшейся чёлкой, он, выпустив весь воздух из лёгких, почти беззвучно произнёс: — Прости меня. И сжался весь, поднося руку Олега к своему лицу. Прижимается влажными губами к тыльной стороне, и снова забывается в чувстве всеобъемлющего сожаления. — Прости меня. Чуть смещается наверх, и целует каждый палец, везде, где кожа только не покрыта кольцами. Делает это мягко и неспешно, понимая, что Олег проснулся. Но он сейчас даже не откроет глаза, не двинется с места и ничего ему не скажет. Разве человеку, испытавшему такое, будет что сказать обидчику? Молчит. Это молчание режет больнее всех ножей, но Саша принимает своё наказание. — Я очень виноват перед тобой. Мне безумно жаль. Прости меня. Одаривает касанием губ каждую костяшку, сжимает руку крепче, забирая тепло его руки своей ладонью и холодными губами, на которых застыла кровь и моросящие ручейки слёз. Подаётся навстречу, склоняется над его лицом, касаясь нежным поцелуем шрама над губой. Снова сжимается весь, потому что чувствует настороженную, недоверчивую вибрацию от ауры чужого тела, которая откровенно недовольна этим беззастенчивым вторжением. Ему даже кажется, что Олег мыслями кричит ему «Уйди, УЙДИ!» настолько громко, что это можно уловить даже не проникая в чужую голову. Но Саша намерен довести дело до конца. Если подвесить это, хуже будет им обоим. Он уже здесь — и пути назад нет. Кладёт свободную ладонь Олегу на щёку, целует слева, движется выше. Касается губами лба, целует оба века, целует везде, где не кончается черта приличия, и неустанно, словно в болезненном бреду шепчет: — Прости, прости, прости меня… Пожалуйста, прости… прости… Убирает ладонь с его лица и мажет ею где-то в районе горловины футболки, потому что едва совладает с эмоциями. Опускает лицо, проливая жалкие слёзы на ткань одеяла. Все мышцы сжимаются в порыве такого сильного сожаления, и если бы Олег не был минуту как проснувшимся после сна — Саша бы мог встряхнуть его за плечи. Потому что ноющая боль превратилась во вспышки чрезмерной активности в желании доказать, что Саша, чёрт возьми, достоин второго шанса. Потому что есть глупости, которые люди повторяют из раза в раз, а есть те, которые человек совершает единожды по собственной недалёкости, и одного такого раза хватает на всю жизнь. Хотелось клясться, что это произошло в первый и последний раз, хотелось кричать об этом в небо, стоя на краю обрыва, но всё, что мог делать Саша над полусонным обмякшим телом — пытаться мягко достучаться поникшим шёпотом и нежными ласками. Поднимает взгляд, моргает, вздрагивает: глаза цвета мокрого асфальта ещё никогда не устремляли в его сторону свой взор с таким холодом. Но, признаться честно, ему бы стало намного легче, если бы брат просто его ударил. Потому что доведись Саше однажды так задеть другого человека — он несомненно отхватил бы так, что даже «до свадьбы» точно не заживёт. Но знал, что несмотря на то, что Олежа не был тем, кто и мухи не обидит… На брата он не поднимет руки, никогда, ни под каким предлогом и что бы ни случилось. Скорее примет удар на себя, но убережёт от боли, любой ценой защитит близкого человека. — Я не хотел, Олеж… — говорит мягко, смотря в глаза. Голос звучит тихо, но он не шепчет. Сказал бы громко, но в этом не было нужды. Не хотелось сильнее тревожить и без того истощённые нервы. — Я так сожалею… — Не хочу я слушать оправданий, — Олег звучит так обессиленно и горько, что Саше хочется собственным атамом вспороть себе грудную клетку. И голыми руками вырвать своё сердце, в которое каждое слабое слово брата вонзается так больно, словно ржавая игла. Движением глазных орбит младший переметнул свой взгляд с лица Саши куда-то в бездну ночного неба. Луна неизменно возлежала во главе этого тёмного омута, словно ожидая, когда на неё обратят внимание по ту сторону окна. Лишь она была единственной причиной видимости в комнате, и своим тусклым и слабым светом поселилась блеском в уголках мокрых глаз. — Мне просто больно на тебя смотреть, — говорит Олег. Тёмные брови жалобно сводятся у переносицы, и адамово яблоко движется под кожей вверх и вниз множество раз. Словно Олег до сих пор пытается проглотить это даже для него болезненное, словно бритвенное лезвие, горькое чувство. — Я не держу на тебя зла, Саш. — Тогда поговорим об этом завтра, хорошо? Больше от Олега не следовало ответов. Отсутствием движения, слабым и неслышимым дыханием, он прямо дал Саше понять, что сеанс окончен. И молча ждал, когда его оставят одного. Осознав, что не остаётся иного варианта, как покинуть комнату, даже несмотря на колющее чувство незакрытого гештальта, Саша так и поступил. Отстраняется, в последний раз окидывает взглядом силуэт под толщей одеял, и следует на выход.