На солнце нельзя смотреть в упор

Словно тихий ребенок, обласканный тьмой, С бесконечным томленьем в блуждающем взоре, Ты застыл у окна.

Хан Джисону всего было мало: апельсинового чая в кружке, выходных, звёзд на небе и целой жизни. Его душа всегда требовала больше, чем мир мог ему дать и чем мог взять он сам. Джисон вообще был убеждён, что его ждёт удивительное будущее. А как иначе? Ведь это же он — Хан Джисон! Он просто не мог прожить заурядную пустую жизнь, наполненную неудовлетворённостью и зависимостями, как многие его сверстники. Хан был совсем другим. Алкоголь и сигареты никогда не приносили ему удовольствия. Истинное наслаждение он получал лишь от искусства, красоты. А красота, в его понимании, и есть жизнь. Утренний воздух, прохожие, старый автобус — всё это заставляло его сердце биться чаще. С таким видением мира как мог Хан не верить в своё исключительное будущее? Пусть точно и не знал, какое именно и когда, но сомнений быть не могло! Что-то невообразимое обязательно должно случиться и уже совсем скоро. Так он думал каждый день на протяжении всей жизни. И не важно, что ему уже стукнуло 24, что по меркам современного мира — весьма зрелый возраст. Ведь богатыми и успешными в наше время становятся почти с пелёнок. Так что те, кто не смог к этому возрасту обзавестись достойным образованием, карьерой или хотя бы семьёй, становятся в глазах общественности настоящими неудачниками. Поэтому, в некотором смысле, Хан Джисон был неудачником. Образование у него было среднее — на какое хватило денег. Работал он в небольшой частной архитектурной фирме менеджером да и вообще звёзд с неба не хватал. Хотя работа ему нравилась, и коллеги относились к нему, как к любимому младшему, похвастаться маминым соседям было решительно нечем. Кроме того, Джисон постоянно влюблялся. Его друзья безошибочно определяли по сверкающим глазёнкам, что что-то в очередной раз зацепило Хана прямо за душу, и он готов взреветь от удовольствия. От того ещё смешнее, что парень, однако же, никогда не состоял в отношениях. Даже близок к ним не был! Но и любовь его была не про это. Он влюблялся в искренние улыбки, тёплые прикосновения и громкий смех. Влюблялся в забавные слова, глупые шутки и бессмысленные, но такие живительные после тяжелого рабочего дня песни по радио. Словом, Хан был настоящим романтиком в самом чистом смысле этого слова. Его тело извечно распирали чувства, не поддающиеся никаким словам и жестам. С детства мама говорила Джисону, что он особенный мальчик. Он поверил в это тогда, и верил всю свою жизнь. В глотке, зажатая гландами, неподвижно увязла его душа, которую Хан так отчаянно пытался прокричать миру. Но, увы, никто не научил как. Для окружающих Джисон был самым обычным подглуповатым офисным работником, не особо ответственным, но задорным, что говорится, с горящим сердцем. И только в пылающих глазах можно было увидеть, как много кипит внутри, но у людей, как правило, слишком мутный и блуждающий взгляд, чтобы заметить такое, а уж тем более понять. Единственными, кто знал, что творится с мятежной ищущей душой Джисона, были его друзья — Бан Чан и Со Чанбин, теперь волею судеб занесённые за километры от родного городка и от бедного одинокого Хана. Много-много лет назад, когда Джисон уже был Джисоном (в том смысле, что его имя — уже полноценный термин, которым можно обозначить его взбалмошный характер), но ещё не казался всем глупым, потому что детям такое поведение позволительно, он встретил Бан Чана. С тех пор Чан верит в судьбу. В ту ночь было удивительно красивое небо — звёзд что веснушек. Это необычно для городов, где свет фонарей и грязь способны уничтожить любую красоту. Немногие, кто отрывал голову от собственных кроссовок, заметили это небо. Бан Чан тоже. В ту ночь ему было всего 15 лет. Недавно он собственноручно сжёг себе все волосы, пытаясь добиться блонда, а на футболке остались пятна. Ну и досталось же от матери! Теперь он поднялся на крышу дома, в котором жил, и долго сидел, разглядывая чёрное полотно в крапинку. Хотел бы Чан, чтобы на его лице тоже было столько удивительных точек-звёздочек. Виделось ему в них нечто сакральное и фантастическое. Он сидел на крыше своей многоэтажки и думал, как же чудно устроен мир: вот есть он, есть звёзды, есть люди, которые не видят звёзды, а есть те, кто не видит ничего. Луна тем временем всё сильнее манила его к себе: круглая, блестящая и улыбчивая. Было в ней нечто особенное и знакомое, не дававшее Чану отвести взгляд. Он смотрел и словно силился вспомнить. Может, это откуда-то из комиксов, которыми он зачитывался, или из бабушкиных сказок, всё ещё теплевших в воспоминаниях о беззаботном детстве? Но блондин не знал. Знал только, что ответ где-то рядом. Может, на самой луне? Наконец Чан отбросил все сомнения и решился полететь вниз к звёздам! Вдруг позади послышался глухой удар и сдавленный вскрик. Бан Чан вздрогнул и, обернувшись, увидел мальчика чуть младше себя — Хан Джисона. В ту ночь ему было 12. Он споткнулся о собственные шнурки, которые, будто по волшебству, жили своей жизнью и беспрестанно развязывались, на сколько бы узлов хозяин их не перевязал. С грохотом упав, мальчик с трудом сдерживал алмазную крошку, скопившуюся в уголках глаз. Они посмотрели друг на друга. Чан спрыгнул с парапета, опустился на корточки рядом с Ханом и сочувственно погладил его по спине, рассматривая рассеченные коленки. — Плачь, это не страшно, — тихо дал добро старший. Джисон до крови закусил щёку изнутри и выжидающе взглянул на Чана. Тот снова кивнул. Наконец щиплющим глазам стало легко. Сам того не заметив, незнакомец разревелся, крича и размазывая соль по грязным щекам. Бан Чан завязал ему шнурки особым способом, чтобы они никогда не развязывались, и позже даже научил этому. Но Хан предпочёл просто больше никогда не развязывать шнурки, так умело завязанные новым другом. Когда Джисон вдоволь нарыдался, он вытер руки о штанины шорт и до ушей улыбнулся. — Легче? — спросил Чан. — Угу, — довольно кивнул младший. — Теперь всегда, когда захочется, плачь. — Но одноклассники будут смеяться надо мной, — хихикнул Хан, хотя глаза его сделались тревожными, будто он наверняка знал, что так и случится. — Тогда я заступлюсь за тебя, — ляпнул, не подумав, Бан Чан, но, взглянув на счастливое лицо мальчика, почему-то и сам поверил в свои слова. Он почувствовал себя обязанным защищать его даже ценой жизни, как сокровище нации, как родного сына. В этом не было никакого смысла, но в жизни Чана итак смысла было маловато, так почему бы не придумать новый, особенно, если смысл и сам не против? — Договорились. Я — Хан Джисон. — А я… Я — Бан Кристофер Чан, — солидно заявил блондин, чувствуя, что должен произвести достойное впечатление будучи старшим и наставником для нового друга. — Ого! Как круто! У меня тоже есть английское имя — Питер, только оно мне совсем не нравится, не зови меня так. А я тебя могу звать Крисом? Это звучит очень круто! — Конечно. — А зачем ты здесь? — снова спросил любопытный мальчишка, уже совсем позабыв о щиплющих коленках, — Тоже пришёл полюбоваться на звёзды? Я ещё с балкона увидел их, но решил забраться повыше, чтобы лучше разглядеть. Чан неожиданно вспомнил о цели своего визита и посмотрел в небо. Всё такое же красивое, но луна будто бы обиделась и уже смотрела на него не так маняще. Он долго думал о своём, Джисон терпеливо ждал. Наконец старший кивнул: — Да, отсюда хорошо любоваться, а снизу звёзд совсем не видно. С тех пор Бан Чан верит в судьбу, в звёзды и в Хан Джисона. Со Чанбин появился в жизни Джисона намного позже. Он переехал в их город с семьёй из-за работы отца и пошёл в одну школу с Ханом. — Как тебе у нас? — спросил Джисон ещё до того, как новенький успел изучить свой район или хотя бы школу. Но Хана волновало совсем не то, как он обустроился, а чувства, которые вызывал новый дом. — Совсем такой же город, как прошлый, где я жил. Только мусора больше, а счастливых людей меньше. — А я счастлив. — Правда? — Чтоб у меня глаза выпали, если вру! — Джисон говорил так всегда и, как понимаете, всё ещё отлично видел. В тот день Хана на большой перемене сильно избили одноклассники. Останови тогда любого и спроси, а за что собственно бьют, ни один, пожалуй, уже не вспомнил бы. Это было то фееричное чувство единённости, свойственное школьникам их возраста, против общего врага, посмевшего хоть чем-то отличаться, что каждый готов был бить до потери пульса безо всякой причины только ради сопутствующей эйфории. Чанбин увидел это из окна. Джисон молча лежал на земле, сжавшись в позу ребёнка, хотя сам и был настоящим ребёнком. Он не кричал, не звал на помощь, просто глотал слёзы и ждал, пока обидчикам надоест оставлять по всему телу маленькие синие галактики, которые ещё долго будут ноюще напоминать о себе ночами. У Со Чанбина было одно неоспоримое достоинство, которое он в то же время считал своим ужасным проклятьем. Чанбин не мог спокойно смотреть на несправедливость и добивался правды абсолютно во всём, чего касался его вездесущий кулак, поэтому просто не мог позволить неотёсанным мальчишкам, ничего не понимающим в математике и чувствах, выколачивать из Джисона, может быть, последние крупицы счастья. Он выбежал на улицу и с разбегу врезал главному зачинщику по челюсти. Но это сработало лишь из эффекта неожиданности. Противостоять пятерым крупным семиклассникам Чанбин не мог, как бы упрямо не пытался. Получив свою порцию тумаков, он сумел отстоять Джисона. Обидчики, насмешливо фыркнув, скрылись, вероятно, заскучав или побоявшись, что бесстрашный новенький расскажет учителям, а мальчишки с целой вселенной по всему телу остались на заднем дворе. — Мне так жаль, — насупился Чанбин, — Я хотел защитить единственного счастливого человека в этой школе, но я слишком слабый и бесполезный! Извини, Джисон. Я обязательно буду заниматься спортом усерднее и в следующий раз не позволю им так поступать с тобой. — Теперь я ещё больше счастлив, чем прежде! — воодушевленно начал Хан, задыхаясь от избытка чувств и синяка на груди. — Тебе совсем не обидно? — удивился Со, потирая разбитые кулаки. — Ни капельки. Чан научил меня плакать, когда мне больно. Я просто не даю грусти оставаться и копиться во мне — сразу выношу весь мусор из дома! Поэтому я и счастлив всегда. Чанбин удивлённо уставился на мальчика. Ему уже успели нашептать, что он странный. И Чанбин, к своему ужасу, даже отчасти поверил сплетням, а теперь ужасно корил себя за малодушие и глупость. Это те, другие, были странными, потому что не видели, какой Хан Джисон удивительный! — Тебе интересно, кто такой Чан, да? — Хан угадал вопрос, который ещё не успел созреть в голове Чанбина, — Это мой очень хороший друг. Я вас познакомлю. Думаю, ты ему понравишься. Он любит сильных людей, как ты. А ещё он занимается в спортзале и учит меня играть на гитаре! Такой крутой. Я вас обязательно познакомлю, может даже сегодня! Больше за все эти 24 года жизни Хан Джисона никто не сумел разгадать его огромное сердце. Но ему и не надо было. Он не завидовал популярным одноклассникам и не расстраивался, в очередной раз не получая шоколад на день святого Валентина. Хан думал, что быть странным лучше, чем быть никаким. В школе он часто наблюдал за школьными звёздами и искренне не понимал, что же в них находят окружающие. До того скучными и закостенелыми они ему казались. А глаза? Да разве ж у них глаза… Так, два глазных яблока, нужные лишь для того, чтобы увидеть собственное отражение в зеркале и пост в инстаграме. Зато Хан до смерти любил своих немногочисленных друзей и именно за то, что они тоже были странными, хотя и не догадывались об этом. Но ничего. Главное, что Джисон всё видел и знал. А ещё у Хана была мечта. Её он тоже очень сильно любил. Лет с 15 Хан мечтал написать песню, которая выразила бы всё, что он дышит, видит и чувствует. Просто написать себя, мысль, текущую в венах. Он много лет искал слова, но, видимо, ещё не придумали букв, в которые можно было бы вложить то, что вложено было в душу Джисона. Долгое время эта невозможность вывернуться наружу изнутри разъедала плоть и бушующий, как океан, разум. Наконец, Хан испугался. Что, если он никогда не сможет написать эту песню, рассказать себя? Что же он тогда будет? Просто менеджер, обычный парень, который, если и был, то об этом никто никогда не вспомнит. А ведь как это будет обидно! Чертовски обидно! Сколько Джисон видел в своей жизни, сколько думал — и всё впустую, просто пропадёт, исчезнет вместе с ним. А как хотелось показать, научить других видеть те же вещи, что и он, будто это могло спасти чью-то жизнь. — Как думаешь, плохо это — прожить жизнь и ничего не оставить? — Не знаю, плохо ли, но я верю, что душа человека остается во всём, что он делает при жизни. — задумчиво проговорил Крис, перебирая фантики, обнаруженные в карманах ветровки, — Если жить так, с душой, то и смерть не страшна. А если ты не оставил себя, то что будет с душой после смерти? — Наверное, она исчезнет? Не найдёт путь обратно на землю. — Или превратится в облака. — Ты ведь в это не веришь? — Я волен верить во всё, во что захочу. Вдруг я угадал? Приятно будет узнать, что я был прав. — Ты такой ортодоксальный, Чан. Не пудри мозги хоть Хану. Джисон! Ну ты-то чего уши развесил? — наконец встрял в разговор Чанбин, до этого пытавшийся забраться на дерево, под которым друзья сидели. Они с Чаном были единодушны во всём, кроме веры. Чанбин был человеком практики, науки и не понимал, как такой умный парень, как Бан Чан, мог от всей души верить в судьбу, реинкарнацию и облака. А самое обидное, что он затаскивал в это болото ещё и наивного Джисона! — Что поделать, — почесал шею Хан, мило улыбаясь, — Облака звучат лучше, чем ад или, ещё хуже, пустота. Да, пустоты Джисон боялся больше всего. Он отказывался верить в то, что после такой удивительной, яркой и кислой, как лимон, жизни совсем ничего нет. Хан и умереть-то хотел лишь за тем, чтобы убедиться, что всё-таки что-то да есть. Пусть даже это будут облака. Главное, что смерть — часть такой невероятной жизни, не пресна и бесцветна. — Если бы после смерти ничего не было, мы бы не умирали. В этом просто нет никакого смысла, — качал головой и отказывался слушать любые разумные доводы Джисон. Чан его не поддерживал, он вообще старался чужие мысли не воровать, но Чанбин всё равно злился и старался поскорее сменить тему, чтобы его бедная обремененная интеллектом голова не взорвалась от несправедливости и непробиваемого легкомыслия. Но Хан не винил Чанбина за его ворчливость и неверие. Со не знал, но наука и была его верой. Ведь верят абсолютно все. Другой вопрос: в науку или в облака? Джисон всё равно любил Чанбина, как матери любят своих беспомощных детей, пусть они и были так непохожи. Несмотря на то, что в компании друзей Чанбин считался самым заскорузлым, в жизни он преуспел в общепринятом смысле сильнее своих мечтательных друзей. К 25 годам он по праву считался «достойным членом общества». Закончив хороший университет, Чанбин устроился в довольно известную юридическую компанию, где быстро продвинулся по карьерной лестнице. А теперь ещё Хану и Бан Чану по почте пришли красивые пригласительные, обёрнутые в золоченую бумагу с необычными узорами. Приглашение возвещало о скорой свадьбе. Именно это непредвиденное событие заставило Хан Джисона на время выпасть из фрустрации и мыслей о будущем и вернуться в реальную жизнь, которая тоже незаметно била ключом. Молодой человек был по-детски искренне счастлив от новостей о свадьбе. Давно уже его так ничего не возбуждало и не радовало. В последний раз они с друзьями виделись в начале лета, когда Чанбин и Бан Чан приезжали в отпуск. Будущая невеста тогда не смогла поехать вместе со всеми, поэтому Хан не знал её лично. Но Чан уверял, что только такая удивительная девушка и могла покорить каменное сердце требовательного Со Чанбина. Сам Чанбин только отшучивался и смущенно прятал пунцовые щёки. Этого Хану хватило, чтобы поверить, что он вверяет лучшего друга в самые надёжные и любящие руки. А значит, можно не волноваться, что Чанбин преждевременно погаснет и уснёт. Как же здорово!