Два шота «вечность», лонг «мгновенье» и корвалол

      На улице всё ещё моросил затяжной дождь, и Арсения пробрало мурашками от холода. Воздух был наполнен городской сыростью и осенней тишиной. Перед ним высилось здание дореволюционных времен со слегка потрескавшимися колоннами с внутренней «высокоорганизованной» системой.       Он взял из автомобиля верхнюю одежду, чтобы набросить на себя. Неспеша пошёл в аудиторию. Она находилась в шестом корпусе, в котором он почти не бывал, теоретические предметы не были в приоритете, потому что там располагались факультеты творческих специальностей — скульпторов, живописцев, графиков и многих других. Там даже были ткацкие станки и эстампная мастерская! Будь у него больше свободного времени, он бы обязательно туда заглянул.       Мужчина снова оказался посреди серых студенческих коридоров с гуляющими сквозняками. В прошлый раз, когда Арсений шёл здесь, столкнулся с Антоном. Тот ругнулся, на автомате потянулся к его бумагам и задел его своими длинными пальцами, оставив на руке цветной мазок... Голоса студентов вернули его в реальность. — И когда там зимние каникулы? — И то верно... — А я провалила последний экзамен. — Тоже самое, да и семестровый! — А я так зачиталась дурацкой историей, бесит блин. — И я. Препод с катушек слетел, да?       Арсению нравилось преподавать, но он не считал это призванием, просто занятием, которое ему удавалось и не претило. В последний раз окинул взглядом пустую потоковую аудиторию, убедился, что ряды идеально ровные, и, довольно кивнув, сел за своё место, чтобы утихомирить мысли и бушующее сердце, посидеть в тишине и отдохнуть.       Он хотел улыбнуться, но что-то душило в груди. Он был встревожен, но также радовался непонятно чему, словно в предвкушении чего-то или кого-то. «Антон Шастун. Шастун Антон». Словно символическая сцена фильма, повторяясь снова и снова, — всплывала в памяти. Долговязый под два метра паренёк нерешительно переминающийся с ноги на ногу с какими-то бумажками в кофейне. Очередной студент, забывший сдать долги или умоляющий о пересдаче? Студент, пытающийся за счёт шантажа, взятки пройти на следующий курс? Хотя на вряд ли, с такой особенной внешностью, он бы запомнил своего ученика. Разница в росте Арсения, привыкшего смотреть на всех сверху вниз, давила особенно сильно. «Позвать? Подойти, спросить нужна ли помощь? Уйти? Кто это вообще?». Красивые глаза цвета сепии и изумрудной зелени, длинные ресницы и яркие губы для парня, волосы крупными кольцами обрамляющие лицо — в общем, романтический типаж, никакой суровости и жёсткости. «Настоящий ангел...».       Тогда к первой лекции Арсений подготовился блестяще, хоть и не выспался. И направился к художникам после своих собственных пар, не сильно вглядываясь в интерьер. В университете телосложение парня сразу показалось знакомым... Захотелось убежать в ту же секунду от неловкости, но и при этом обнять его, похлопать по плечу. Какие противоречивые желания. Он как чувствовал, что он студент! Да ещё и его собственный, так сказать. Это был подарок судьбы не иначе! Теперь они могли видеться несколько раз в неделю. И каждый раз это были короткие, эмоциональные словесные перепалки, о которых он забывал уже на следующий день. Мужчина уже было подумал — «а и чёрт с ним». Так нет же, цеплял, причём очень.       Во всём было виновато идеальное воплощение притягательного и одновременно недосягаемого парня. А ещё гейское проклятие. Сколько бы Арсений не убеждал себя, что у одной из преподавательниц довольно красивая улыбка и гибкое тело или, что студентки до смешного мило краснели при разговоре с ним, одних только неловких движений пальцев, увешанных перстнями и кольцами, хватало, чтобы вся его гетеросексуальность испарялась.       Измученные студенты тотчас повалились к сидениям, на ходу скидывая огромные сумки с рулонами бумаги и деревянными планшетами. И как они с ними так спокойно ходили? Тяжело же, наверное.       Спустя двадцать минут преподаватель пристально разглядывал опоздавшего с ног до головы, упираясь подбородком в кулак. Узкое, длинное тело бежало (причём показательно неторопясь) по рядам вверх и плюхнулось на место с невероятно прямой спиной и разведёнными плечами. Цепочка на шее и сильно поношенная, но не выцвевшая синяя толстовка поверх белой футболки, закатанные рукава, локти с не смытой краской, лохматые после сна светло-каштановые кудри...       Арсений снова встал за кафедрой (нужно же было покрасоваться), уверенно начал вести новую тему, но взгляд всё время перемещался на верхние парты. Антон гипнотизировал. Оторваться от него было невозможно. Тот вновь не смог и пяти минут посидеть тихо и спокойно. Нет бы записывать материал, на подготовку к которому он потратил столько времени. А он сидел и смотрел или рисовал. Ну, ладно с этим рисованием, Арсений не против. Но тот чаще смотрел. Никакого уважения! Только отвлекал постоянно. Потом его дёрнул сосед, Антон что-то пробубнил в ответ, а собеседник повёл себя шаловливо и вальяжно (Арсений даже не стал делать замечания, ему было жалко жертву абьюза).       В прошлый раз Шастун устроил чёрт знает что со своими друзьями, они едва не сорвали занятие. Их бурные перешептывания, конечно, вносили долю экзотики, но всё же порядком раздражали. Стильный парень сверху смотрел на них как-то растерянно, но довольно-радостно.       А вот живые и ослепительные зелёно-медовые глаза Антона потеряли свой блеск. Первые дни он не переставал взволнованно и даже боязно глазеть, явно прокручивая в голове знакомство. Арсений считал себя большим и больным монстром: откровенно веселился, выводя того из себя, шутил при всех студентах, часто внезапно спрашивал, и, казалось, неосознанно флиртовал. Но Антон больше не выглядел как в воспоминаниях из кофейни.       Преподаватели же отзывались о нём отзывчиво: душевный и обаятельный парень, который с лёгкостью рассмешит, всегда с оптимизмом двигается вперёд, С неким природным магнетизмом, врождённой способностью притягивать к себе людей. Резвый, преданный, весёлый, харизматичный, страстный (как ему и показалось в их встречу). За пару дней он изучил его дело, но полученные сведения не совсем совпадали с реальностью.       Это был уже другой человек. Этот казался уничтоженным. Рассыпавшимся в ничто. Призраком, который почему-то всё ещё бродил по земле. Может, у него просто не лучший период в жизни? Арсения пугала мысль, что всё дело в нем самом. Или же он придавал этому слишком большое значение?       Смотреть на то, как Шастун грустил было невыносимо. Хотелось остановить время, подойти к нему, поговорить, успокоить или пошутить, ероша волосы, гладя спрятанные в толстовке ладони. Вот он улыбнулся и скрыл это от товарищей рукой. Вообще, когда он улыбался, он словно начинал светится изнутри. В жизни Попов такую не видел. Такая родная, домашняя, добрая... Ноги от неё подгибались. Интересно, о чём он думал в этот момент? Очевидно, что не о лекции.       Но на щеках у парня больше не появлялись ямочки от слабой смущенной улыбки. И ему очень хотелось это исправить.

***

— Сегодня вы хорошо потрудились. До завтра! Шастун, — тот молниеносно обернулся и замер. Однако его плечи предательски напряглись. — задержитесь, пожалуйста.       Он смотрел не моргая. Ответа Арсений не дождался, поэтому жестом указал на ближайшее место. Антон поискал взглядом приятелей, желая получить поддержку, но низкий лишь подмигнул и схватил под локоть ничего не понимающего музыканта, которого Арсений как то видел его на репетиции рядом с деканатом. — Как ваши дела? — Особое отношение? Не люблю разговоры для галочки. Знаете, когда тебе плевать, но надо проявить вежливость и чуткость и спросить у человека, как дела, — проговорил он сквозь зубы.       «Как же с ним сложно!».       Шастун затряс руками, и браслеты мелодично зазвенели. Арсений обратил внимание на то, как активно тот жестикулирует в нервирующих ситуациях. — А если мне и правда интересно? Выглядите подавлено. — Извините, я немного вымотался, — он разгладил рукава и взял те самые проклятые тесты, касаясь руки.       В ту секунду, когда его пальцы дотронулись до кожи, Арсению захотелось прижаться к ней, но Антон быстро отдёрнул руку. — Не стоит, я не собираюсь проводить тот опрос, которым грозился. И я хочу поговорить с вами... Все проблемы, через которые проносит нас жизнь, тяжелы и порой кажутся невыносимыми. Если у вас какие-то проблемы, вы должны дать мне знать, мы можем решить их или расстраиваться вместе. — Вам психологам приходится восстанавливать хрупкую психику обычных людей, — слова слетели с губ свистящим шепотом, равнодушным и неживым. — В какой вселенной вам искренне не всё равно?       Наглость подобного общения парня со своим преподавателем поражала и даже восхищала. — А если бы это говорил обычный парень из кафе? Вы были бы более разговорчивым?       Арсений пытался отмахнуться от его дерзкой искусственной улыбки в своей голове и сохранить спокойный вид. Атмосфера стала грустной с последующей тишиной. — Впрочем, это ваши дела, я больше не стану пробовать разговорить вас.       Он решил, что больше не будет пытаться его спасти. — Свободны. — Принято, гуляю, — наигранно бодро отозвался парень и, бросив что-то про потребность в никотине, поднялся на ноги. Он вышел, унося в себе свой секрет, свою гордость и затаённые сомнения.       Арсений сделал несколько вдохов и выдохов. Неправильно заставлять его раскрывать свои тайны и принимать помощь. Похоже, ему очень не нравилось, когда кто-то без разрешения совал нос в его дела. Он вёл себя очень осторожно и, вероятно, не просто так.       Но из-за этого нужно быть ещё внимательнее к нему и не усложнять ему жизнь. Да и стоило ли копаться в чужой душе, когда не ясно, что происходит в собственной? Но так хотелось узнать настоящего Антона. Того, кто так уверенно идёт знакомится. Того, кто в вдохновленном порыве создаёт шедевры.       Попов с детства ненавидел картины, которые не мог понять. Он не мог осмыслить, где допустил ошибку. И внезапно осознал, что спрашивал про Антона только у своих коллег по теоретическим предметам.

***

      Мужчина не давал ни одной мысли, способной вывести его из состояния полной концентрации, проникнуть вглубь его сознания. Он не отвлекался пока не услышал тревожное: — Дыши. Так, хорошо, спокойно-спокойно... Ничего непоправимого ещё не произошло. — Шаст, хрень случается, но нужно продолжать быть, — услышал Арсений мелодичный успокаивающий голос и напрягся от содержания.       Речь явно шла больше не о физическом выживании, а скорее о причине продолжать существовать духовно. Попов в немом шоке приподнялся с места, бросив проверку курсовых. — Каждый с чем-то борется. И стоит попытаться не закапывать себя намеренно, — сочувствующе продолжал Матвиенко за дверью. — Да, делать что-то прикольное, если получается. Тогда иногда будет казаться, что всё не плохо и не зря. Даже с кучей нюансов и оговорок. — Даже если я стараюсь, выбиваясь из сил, то все равно об этом знаю лишь я один...       Арсений помнил: творческие натуры всегда отличались мягкостью, возвышенностью и обидчивостью. Они очень часто погружались в мечты и фантазии. — Я не понимаю, что я делаю не так?! Я был в курсе, что поступив на художественный, будет тяжело и что я начну сомневаться в своём творчестве. Такой дух соперничества просто не выношу. Почему так происходит? Мы все по разному пишем, у нас одна тема, но видение и исполнение отличается. Почему они гнут всех под одно исполнение? Одно дело теория, основы рисунка и живописи, а другое композиция! Твой собственный сюжет! Когда придираются к каждой мелочи, когда каждую твою идею отвергают, даже не взглянув на цветные эскизы! Почему? Как это понимать?! Неужели мои работы стали настолько плохи, что больше не заслуживают ни капельки внимания? — Шаст... — Я в полном порядке, — голос угрожающе прозвучал сквозь зубы. — В порядке?! Ты не ешь вообще. Куришь в два раза больше обычного. От всех шарахаешься. Десять минут назад ты чуть ли не плакал у меня на плече.       Арсений зажмурился и потёр виски. Он чувствовал, видел, что то-то не так! Ещё немного, и он не смог бы этого вынести. — Я не знаю, что делать. Понятия не имею, что и как рисовать дальше. Вы не представляете, насколько я истощен и... — прошептал он. Печаль в его голосе затмила все остальные эмоции. И Арсению показалось, что сердце умело плакать. Он медлил, держась за дверную ручку. — сломлен. — Эй, если будет совсем невмоготу, то ты звони уж. Друзья нужны для того, чтобы помогать. — Да. Приходи ко мне на работу, — советовал Матвиенко. — Тебе нужно хоть как-то выплеснуть негатив. Сегодня суббота, а в выходные особенно классные тусовки. — Давай в следующее воскресенье, а? И... спасибо, ребята. Мне нужно отдохнуть. — Правильно, тебе бы лечь поспать, а то пугаешь всех синяками под глазами. — Неделя только началась, а он уже хочет нажраться и повеситься!       Волей случая Арсений остался в аудитории, там, где уже не должен был, и теперь знал то, чего не должен был знать. А может, это было к лучшему? Когда голоса стихли и удалились, Арсений решился выйти из «укрытия». Он захотел незамедлительно исполнить свой план. В нём не было сомнений, лишь твёрдая решимость, сопровождаемая безраздельной уверенностью.       В коридоре висели приличных размеров картины дипломников: сюжетные, натюрморты, иллюстрации в графике, русские пейзажи — все с натуры. По бокам стояли скамейки-стулья, в самом конце окно с видом на Казанский собор (очень часто удавалось слышать колокольный перезвон). Рядом бродила высокая молодая женщина с подтянутой фигурой в кардигане и длинными кудрявыми русыми волосами (в последнее время Попову слишком часто они попадались или это феномен Баадера Майнхофа?). — Здравствуйте. Я Арсений Сергеевич, преподаю у третьего курса второй группы психологию. Вы учите их... живописи?       Девушка поздоровалась и представилась. Арсений очень удачно угадал, расположив к себе коллегу. — Простите за наглость и за то, что отбираю у вас время, но мне бы хотелось взглянуть на их работы. А то я у них преподаю, а на просмотр прийти не сумел, так жалко! — когда надо, он мог вести себя артистично. — Конечно-конечно! — обрадовалась она и повела его в сторону кладовой. — Вы знаете Антона... Шастуна? С ним всё в порядке? — С Шастуном? А, да, — делано незаинтересованно проговорила она и закачала головой. — Просто гормоны. Он... иногда грубоват. Ну, вы сами знаете, какими бывают мальчишки. А что, что-то случилось? — Нет. Не берите в голову. Спасибо, — лаконично ответил он.       Они зашли в крошечную комнату — каморку всего метра полтора на полтора. Неровными рядами, перед шкафами с учебными принадлежностями, громоздились штабеля пыльных коробок. Её заливал неприятный свет люминесцентной лампы, мигающий время от времени, создавая серьёзную угрозу окончательно погаснуть. — Парень он, конечно, целеустремлённый, но... — она изменилась в лице. — Кажется в его работах не хватает эмоций. — Эмоций, — повторил Арсений будто превратившись в эхо.       Престарелый преподаватель, который со дня на день должен уйти на заслуженный отдых и взявшийся из ниоткуда, вклинился в разговор и жёстко раскритиковал Антона и его работы. — Только аккуратно, дверь не трогайте — она сломана. Захлопнется ещё, вам будет не выйти, — она глянула в смартфон. — Я побежала, меня ждёт староста с зачётными книжками. До свидания!       Антон рисовал большими мазками, наслаивая краски друг на друга, чтобы добиться эффекта шероховатой, объёмной поверхности. Он сосредоточился на выделении контрастом более глубоких теней. Арсений просто не понимал: как можно так сильно и несправедливо критиковать? Шастун рисовал больше в стиле импрессионизм и был явно вдохновлён Моне по цветам. Тёмными интенсивными красками он изобразил места, куда не проникал свет, а чистыми и яркими солнечные. Картины были поистине трогательны, ведь через изображения передавалось настроение художника. Мазки скорее нежные, чем резкие, что сильно отличалось от характера самого Шастуна. Это его удивило. — Я в столовку, Шаст! Мне нужен шоколад во имя сохранения здоровой обстановки и психики в коллективе! Оставь, не мучай работу. Там уже ничего не исправишь, только заметнее будет.       Подслушивать становилось привычкой? — Я просто взгляну. — Вау, он победил голод? Круто. — Ага, а потом жди его несколько часов.       Словно в замедленной съёмке, Антон развернулся к ещё открытой двери, но та захлопнулась ему в лицо, окончательно и бесповоротно. — Вот невезуха! Егор? Серёжа? Серёжа. Матвиенко, мать твою! Блять!       Арсений тут же набрал сообщение Диме Масленникову, его коллеге — преподавателю экономики, с просьбой о помощи. Краем глаза наблюдал как парень, упираясь ногами в стену, пытался различными способами открыть дверь, он даже начал кричать и бить кулаками. — Ух ты ж, ё! Арсений Сергеевич, —но тот не отреагировал. — Арсений Сергеевич! Арсений... — жалобным голоском продолжил Антон.       И плевать стало на духоту, от которой взмокла спина, пыль, от которой хотелось чихать, плевать на то, что пахло сырым деревом и краской... — Что? — он подошёл и улыбнулся уголками губ. — Вы её ещё выбейте, Шастун.       Его глаза поблескивали как будто совсем рядом. — Если будете ко мне приставать и лапать, придётся прибегнуть к подобной мере.       Антон фривольно делал и говорил всё, что ему вздумается. Так могло показаться на первый взгляд. — Что вы несёте?! Шастун, не поясничайте, — иногда Арсений жалел о том, что должен вести себя соответствующе.       Получилось не так строго, как надо бы, но терпимо. Он довольно просто относился к эксцентричным выходкам студентов. — С чего вы взяли, что... — Вы бы видели себя со стороны. В глазах пляшут черти, а на лице ухмылка, — ядовито прошептал Антон, хотя в его голосе проскальзывало веселье.       Он обреченно сел на коробку, кое-как поджав длинные ноги. — Просто я впервые прогуливаю пару.       Студент фыркнул. Его глаза горели от желания сдержать чувства, природа которых Арсению была совершенно не ясна. — Это похоже на американскую игру с чуланом, куда заводят парочку, и они должны пробыть там какое-то время, — сказал Попов. — Вы знаете эту игру? — А что, не должен был? — полюбопытствовал Арсений. — Просто вы преподаватель в университете и это никак не укладывается у меня в голове. — А ещё я человек и даже когда-то был подростком. Я старше вас на восемь лет, а не на целую вечность. — Стойте, что? А откуда вы знаете мой точный возраст? — Просто совпадение. Я вообще о вас почти ничего не знаю.       С ним хотелось просто говорить. Фильм обсудить какой-нибудь, книгу... Интересно, он читал книги? Может, комиксы? Кто его любимый художник? И вправду, что Арсений вообще знал о нём кроме того, что читал в личном деле? — Мы с вами так мало знакомы, а уже так часто попадаем в неловкие ситуации. У меня возникает чувство, будто вы меня преследуете. — Интересно, что подумают люди, увидев в тёмной кладовке преподавателя со студентом? — Вы так... говорите, что мне вдруг стало не по себе. Хотя рядом с вами, мне всё время не по себе, — признался Антон и сжал губы.       От нечего делать, парень, не вставая, начал перебирать свои работы. В конце концов, ради этого он сюда пришёл. У него над головой вокруг голой лампочки летал мотылек, и его бледная тень с равномерными интервалами проносилась по картине, которую он держал в руках. — Эх, всё-таки чуть-чуть угол не дожал. — И как вы ищите ошибки в таких-то потемках? По большей части по памяти? — съязвил он. — Разумеется! Вы даже не представляете насколько далеки от искусства, Арсений Сергеевич! — Что ж, думаю, я ещё успею доказать вам обратное, — фраза прозвучала интригующе. — У меня сейчас возникло чувство дежавю. — А что касается ваших картин... Мне они очень нравятся. Что с ними не так?       Антон грубо поставил свои работы обратно. В воздухе залетали пылинки. — Всё это не подходит. Я не могу просто продолжать рисовать эти странные, схематичные... штуки. Если я правда хочу устроить выставку, мне нужно представить работы, которые по смыслу более... — Глубокие? — попробовал угадать он. — Да, что-то в этом роде. — На это просто нужно время. В тебе очень много потенциала. «Если вы слышите внутренний голос, который говорит вам: «вы не можете рисовать», рисуйте во что бы то ни стало, и этот голос однажды замолчит», — процитировал он Ван Гога и, взглянув на последок на удивленное лицо Шастуна, вышел в открывшийся просвет, оставляя Антона в задумчивом одиночестве.