Два шота «вечность», лонг «мгновенье» и корвалол

      Арсений в который раз потянул тяжеленную дверь (хуже, чем в метро, ей Богу). Он впервые оказался в подобной аудитории, хотя язык не поворачивался её так назвать. «Мастерская живописи» — подсказала табличка.       Это было помещение с высокими потолками и широкими окнами, из которых по белым стенам, гипсовым бюстам античных героев и богов лился мягкий рассеянный свет. Куча деревянных мольбертов, как низких, так и высоких, за которыми можно было писать только стоя. Множество разноцветных драпировок, постановок натюрмортов с бумажками «Не разбирать!». Сильно пахло красками и разбавителями. В углу стояла старинная печь, облицованная керамикой (когда-то на месте университета был лазарет, а потом воспитательный дом), а сбоку подставка для ещё незаконченных работ.       Антон устроился за стареньким мольбертом. В одной руке он держал стеклянную палитру, а другой длинной кистью умело водил по холсту, тонкие пальцы были перепачканы масляными красками. Его движения скользили плавностью и лёгкостью, и в тот момент он казался абсолютно свободным. Иногда, он брал конец кисточки в рот, чтобы заправить волосы за уши, но некоторые кудри всё равно постоянно выбивались и падали вперёд. Он несколько дней не брился, и ему очень шла лёгкая щетина. Арсению нравился его небрежный образ. И то, как пряди касались задней части шеи... Вот чёрт.       Он напоминал нахохлившегося воробья — взъерошенный, вжимающий голову в плечи, иногда вздрагивающий от холода. Или походил на маленького бездомного котёнка. Бесился же, шипел. Захотелось прикоснуться к нему, обнять, погладить... На преподавателя он даже не взглянул, всё его поле зрения ограничивалось натюрмортом с фруктами и какой-то римской вазой. Арсений так засмотрелся, что даже забыл отпустить ручку двери. Антон ничуть не смутился. Разумеется, подобное внимание было не впервые. — Ты... занимаешься без преподавателя? Один? — удивился Арс. — В мастерских можно оставаться до восьми вечера. Правда, смотрители не очень довольны, если просиживаешься допоздна. Сначала мы все обязательно должны присутствовать, начать работу под присмотром. А так, можно ходить, когда тебе удобно, но не мешать другим группам. Главное — закончить до просмотра и как-то выделиться на фоне остальных. Так то преподы всегда открыты к консультациям.       Попов расспрашивал его о студенчестве и учёбе, а он — о преподавательской деятельности. И это было так естественно и комфортно, хоть Антон всё-таки не забыл съязвить: «Почему вы оказываетесь везде, где я?». Арсений взял стул и сел рядом, чуть сзади, чтобы сильно не отвлекать. Тот с головой погрузился в работу, на табуретке валялись уже изрядно пользованные тюбики, кисти разных размеров, грязные тряпки и какие-то неизвестные баночки с жидкостями. — Что это? — Пинен, льняное масло и разбавитель.        — Мне кажется, на твоей толстовке больше краски, чем на картине, — Арсений взглянул на его запачканную одежду. — Я для этого её и оставил, — пожал плечами он. — Вторая жизнь. А то у меня бы шмоток нормальных не осталось.       Попов взял в руки скетчбук и принялся вдумчиво перелистывать страницы с эскизами к будущим творениям. — Антон, я говорил, что поражаюсь тобой? Так красиво нарисовано... — Вы впервые похвалили меня в универе, я прямо теряюсь. Нравится что ли? — спросил он аккуратно. — Правда? — Да, очень. Зачем мне тебе врать?       Антон пожал плечами. — Нет, серьёзно. Ты талантливый. Ты это знаешь? — А, не говори ерунды, — он отмахнулся.       А сам такой весь довольный стал, будто не похвалу услышал, а конкурс выиграл и награду получил. — Ты — творческая натура. У художников иное, не доступное другим восприятие мира. Способность видеть красивое и ужасное в обыкновенных вещах. Это так... особенно. Мне интересно, как это зарождается в голове. — Просто рисую как вижу и чувствую, — прокомментировал Антон, отходя чуть в сторону, чтобы наблюдать картину во всей красе. — Я не смогу это объяснить. — Ты всегда знал, что будешь художником? — Думаю, да. Как только я переставал отдавать все свои силы творчеству, жизнь становилась гораздо легче, но... скучнее и грустнее. Как у Моне «Цвета преследовали меня даже во сне» — я словно рисовал в уме, а руки сами тянулись к работе, — его голос, от которого повеяло магией, зазвучал так тихо, что пришлось напрячь слух, чтобы расслышать эти слова.       Он взял тюбик и выдавил из него внушительное количество синей краски. — Я всегда знал, огромный перерыв — и моё художественное чутьё и понимание искусства постепенно сойдут на нет. Вдохновение ловить с каждым разом станет всё труднее и труднее. И вот, пройдут бездельные годы, я возьму в руки карандаш или кисть и пойму, что разучился, что за это время столько мог создать. Это... страшно.       Арсений удивился тому, что он действительно рассказывал ему о своих чувствах, делился с ним своими огорчениями и сомнениями. Наверное, это был самый большой монолог из уст Шастуна. — Мне нравится этим заниматься и я буду стараться дальше, но этот сраный просмотр поимел меня! — он сделал вид, что готов швырнуть «инструмент». — Конечно, нет смысла беспокоиться о том, что я уже не в силах исправить, но теперь мне приходится работать усерднее. Я тут с прошлой субботы торчу. Ни встать, ни разогнуться — ноги и спина как обычно отчаянно затекли. И какой придурок придумал делать не регулирующиеся мольберты? Извини, я тут ною.       Со всеми этими занудными рассуждениями о жизни, взваленной на плечи ответственностью и совсем взрослыми желаниями он выглядел устало. Страшно стало до дрожи, что мир когда-нибудь всё-таки сломает Антона, перемелет и выплюнет. Его творчество и он сам этого не заслужили. Он был уверен, что Антон действительно сможет нарисовать свои сюжеты. Арсений смотрел, как его душа не могла успокоиться, а он подавлен. Его словно что-то само вело к нему, успокаивать, исцелять, заслонять собой все плохие мысли... — У всех есть проблемы, так ведь? — мягко сказал Арсений. — А насчёт просмотра, искусство — праздник подвижный. Даже если многие не понимают и не поддерживают, пока ты во что-то ступил ногой, это всегда будет с тобой.       Арсений уставился в окно на опавшие листья, которые ветер разметал по желтеющей траве. Горьковатый запах прелой листвы разливается между деревьями, за которыми пламенел багровеющий закат. Наблюдал, как солнце клонилось за старые дома. — Оно невозможно без сомнений и неуверенности в себе. Сомнения обеспечивают прогресс. Ты двигаешься в своем направлении, а значит, оно верное. Люди должны пробовать и пробовать, прежде чем сдаваться. И я впечатлён твоей выдержкой. Если бы я был на твоем месте, то давно бы уже сдался. У тебя всё наладится и в итоге задуманное получится. Я верю в тебя.       И он заметил, Антону стало лучше. Он словно нашёл утешение. Между ними появилась новая степень доверия, какая-то незримая часть. Это вызвало в Арсении трепет. Антон был ещё более непонятным, чем обычно, но в хорошем смысле. Смотрел с интересом, говорил много и как будто-то не спешил от Арсения отделаться. Он слушал, не перебивая, пока Арсений не умолк. Задумчиво покусывал нижнюю губу, словно проигрывая слова в памяти, а затем возвёл глаза к потолку и толкнул Арсения локтем в бок. — Как же классно иметь своего личного психолога, — его губы растянулись в улыбке.       Рука Арсения дёрнулась раньше, чем подумать успел. Он скользнул по длинным пальцам, стирая краску. Провёл тыльной стороной ладони по его предплечью, забрался под закатанный до локтя рукав. Он заметил проступающий на щеках румянец. Антон явно не ожидал такого развития событий. И пока он не придумал остроумную фразу, Арсений прямо спросил: — Смутился? — Немножко. — А чтобы множко было, что надо сделать?       Его веки затрепетали, и он подался вперёд. Арсений уже не пытался словами объяснить или утешить его. Они спокойно держались друг за друга и позволяли времени творить чудеса. По крайней мере, Попов собирался поцеловать в щёку, и он не уверен, то ли сам захотел этого, то ли Антон повернулся, — но его губы оказались на его губах, нежно касаясь в доверчивом поцелуе. На этом сегодня всё должно было завершиться, невинный поцелуй, и ничего больше. В конце концов они были в университете...       Но они резко встали, парень оказался практически вплотную к преподавателю, и из-за ощутимой разницы в росте слегка склонил голову вниз. Арсений не шевелился и даже почти не дышал. В пространстве между ними повисло испытующее напряжение. Антон взял Арсения за ворот и слегка оттянул вверх, вновь сливая их губы в единое целое. Язык Антона ворвался в его рот со зверским аппетитом, Попов еле сдерживался, чтобы не стонать при каждом его движении. Он чувствовал, как подушечки его пальцев скользили по лопаткам Антона через одежду. Это было очень, очень приятное чувство. Его чистый и тёплый аромат, находящийся так близко, победил сильный запах красок, и он слегка пошатнулся от тлеющего жгучего желания внизу. Его тело пришло в полную боевую готовность.       Потому что это было совсем не похоже на то, что произошло между ними в клубе. В тот раз случилось быстро, жёстко, и их охватил испепеляющий жар. А в мастерской жар нарастал постепенно и незаметно... Всё происходило в трезвом уме и в светлой памяти, отчего становилось более ценным и желанным. Тот факт, что они всё ещё находились на территории образовательного учреждения, едва ли имел значение для Антона.       Он судорожно вздохнул. Губы Шаста занялись обнаженной шеей, покусывая и посасывая её, Арсений отвечал на каждое прикосновение рваными вздохами. Тот слабо ухмылялся в поцелуй, словно получил главный приз в этой жизни, от чего всё внутри сжималось и закручивалось. Щека оказалась у парня на груди, и тот погладил по затылку, неуклюже, но ласково. И прикосновения его были такие аккуратные, тёплые, заботливые — мужчина и представить не мог, что он так мог. — Антон... — прошептал Арсений, отстраняясь, но держа его лицо в руках. — Что опять? — Я проявляю чуточку здравомыслия. Нам нельзя... здесь. Не в университете. Даже обниматься. Понимаешь? Мы должны быть осторожны. — Я помню. Но у нас плохо получается. — Да, — согласился Арсений. — Да...       Присущая порядочность заставила его об этом задуматься. Он вцепился в него, пытаясь прийти в себя. Затем он запустил руки в его мягкие, волнистые пряди, они скользнули по руке как шёлковые. Не удержался, взъерошил ему волосы. Как далеко всё зашло бы, не остановив он его? — Почему ты такой холодный?       Антон взял куртку и дёрнул молнию, рывком застегивая её до самого горла. — Теперь норм? — сказал он севшим голосом и попросил: — Можно закурить? — Нельзя. — Тогда закурю, — и затянулся, свесившись за окно. На его фоне розовел Казанский собор. — Иди уже, блин. Будет подозрительно, если мы выйдем вместе. Мне всё равно ещё всё тут отмывать и складывать. И ты не будешь дымом дышать. Да-да, я всё по лицу вижу.       Парень выдавил улыбку. Глаза выдавали искру страсти, которую они разожгли и ту самую печаль. — До встречи.       Разве он мог ранить Антона, когда тот будет так жалобно смотреть щенячьими глазами? Он слишком привяжется, слишком влюбится, и тогда всё будет потеряно... Но где-то внутри зарождалась смелость влюбиться вновь. «Напиши, позвони» — он уже не говорил, а показывал жестами. Занятые друг другом и мыслями о будущем, они не услышали тихие уходящие шаги за дверью.