Два шота «вечность», лонг «мгновенье» и корвалол

      Если бы у Антона спросили про его место силы, он бы ответил: Эрмитаж. Но очереди к кассам тянулись тянулись чуть ли не до ворот, и Шастун искренне пожалел о том, что не заказал билеты онлайн. Именно из-за глупости парня они были вынуждены стоять и ждать. Радовало то, что Арсений не проявлял недовольства. — Ты чего? — Да вот гляжу, какой ты красивый, нарядился, — сказал он, поднимаясь по ступенькам Иорданской лестницы. — Но, пожалуйста, не стесняйся носить всё, что хочешь. Для меня ты выглядишь потрясающе, независимо от того, как ты одет.       Антону никогда такого не говорили. На Антона никогда так никто не смотрел. В этом взгляде простое, завораживающее чувство. От этого взгляда сладко ёкнуло что-то внутри, оборвалось, задурманило голову, заставляя сердце нестись галопом. Он понял, что не зря прихорашивался. — Ты тоже отлично выглядишь.       Арсений выбрал тёмно-синий костюм и белую рубашку, растянутую у горла. Дети, работающие прямо на полу или сидящие на складных стульях рисовали под руководством учителей. Если бы Антон родился в Санкт-Петербурге и учился здесь в художественной школе, он бы тоже обязательно участвовал в подобном. — Я не искусствовед, многое не знаю, так что предупреждаю: нормально провести экскурсию не смогу. — Это не так важно. Главное, что мы вместе, — убеждал его Арсений.       Антон знал, куда его тащил, петлял в этих залах так ловко и уверенно, словно шёл по какому-то таинственному навигатору у себя в голове. Неторопливо бродили. Как-то оно само получалось, не сговариваясь и очень слажено. Арсений замечал, что подстраиваться не приходится, ни ему под Антона, ни Антону – под него. Шли себе и шли, не обгоняя и не отставая друг от друга, соприкасаясь плечами.       Антон по сторонам головой вертел и едва сдерживался, чтобы от радости на месте не прыгать. И зачем-то стал рассказывать. Просто был рядом и говорил, с каждым словом всё больше удивляясь тому, насколько просто получалось. И про рисование, и про сами картины, содержащие в сюжете божественные мотивы христианства и древнегреческой мифологии. Антон так увлёкся, что даже не заметил, когда Арсений перестал задавать вопросы или хмыкать, подтверждая, что по-прежнему слушал. По огромным выставочным залам также медленно ходили люди. Чувство, что они были на настоящем свидании, становилось сильнее. Арсений зачарованно улыбался.       На самом деле было здорово, как-то душевно. Они разговаривали так, словно знали друг-друга давно, Арсений каждый раз искренне ликовал, когда видел улыбку Антона. Он поймал себя на мысли, что ему нравилось наблюдать за ним в такие моменты. Его лицо становилось светлым и беззаботным. Он искренне пытался понять произведения искусства, почувствовать их, войти с ними в резонанс. Было что-то захватывающее в том, чтобы краем глаза подмечать, какие детали покажутся ему интересными. — Какой чистый ультрамариновый, да? — с восхищением пробормотал Антон, наклоняясь ближе к стеклу, за которым висела Мадонна Литта Леонардо да Винчи. — Это синий, — задумался Попов. — Да, это он и есть, — сказал Антон с таким видом, будто Арсений только что ляпнул несусветную глупость.       Преподаватель его поправил: — Это ультрамариновый. — Арс, — с нажимом сказал Шастун. — я различаю на глаз тысячи оттенков.       Попов не мог контролировать своё желание смеяться. Итак, он отвернулся, чтобы втайне посмеяться, не желая, чтобы Антон заметил. Но он заметил и тоже засмеялся. И смех этот заставил Арсения покрыться мурашками: такой живой, такой настоящий, такой не похожий на обыденного Антона. Он мог быть другим. Он увидел: расслабленным, мирным, спокойным.       Антон взял его за руку, повёл в другое место и не отпускал, пока они осматривали Лоджии Рафаэля. Было интересно, осознаёт ли он, что всё ещё держал за руку? Арсений не стал ему напоминать. Перед взором предстала расписанная по сырому штукатурка, Антон отошёл, а Арсений погрузился в изучение произведения и своих мыслей. Слои, слои и ещё раз слои голубого, изумрудного, лазурного, переходящие один в другой. Арсений верил в людей, в разум, в силу духа, в порыве которого те писали невероятные, непостижимые для ума творения...       А Антон в это время делал быстрый карандашный набросок Арсения, но тот пошевелился, и освещение изменилось. Антон перевернул страницу. Ему нравилось рисовать Арсения, хотя тот засмущался и заявил, что Антон мог бы найти объект получше. Рядом с ним не обязательно было о чём-нибудь говорить, достаточно просто находиться в одном помещении. Им было хорошо и уютно в такие моменты. — Как ты относишься к художественной выставке? — вдруг спросил преподаватель. — Ты имеешь ввиду, к своей? — Антон не поднимал взгляд от блокнота. — Да. Про ту, которую ты упоминал в кладовке.       Карандаш на секунду замер над бумагой, когда эти слова наконец дошли до него. — Не знаю. Я не уверен, что... В смысле, мне кажется, что... — Боишься? — Я не боюсь, — бросил он в ответ настолько дерзко, что от вины порозовели щёки, а штрихи стали резче. — Просто это плохая идея, ничего не выйдет. Вдруг мне откажут изначально? Такое уже случалось. Что если арендная плата большой будет, срок маленький, а я уже согласился и начал готовиться? А как вообще готовятся к выставкам? Это же сложный процесс, я ничего не знаю и спросить даже не у кого. И... я не уверен, что смогу справится с критикой или осуждением знакомых, типа «посмотрите, вылезти в люди пытается, разбогатеть, стать известным...». — Выбрось такие мысли, иначе это плохо кончится. Пусть тебя ведут разум и сердце. Ты не должен пробиваться сквозь густой туман чужих мнений. — Хм... — Можно я тебя обниму?       Рука с карандашом окончательно остановилась. И сердце у Антона остановилось. И вообще весь мир к хуям замер. А Арсений ждал напротив неподвижно и совершенно спокойно. И выражение лица у него спокойное, и взгляд у него был очень-очень спокойный.       В один шаг оказался рядом, секундная задержка и... впечатался в тело, обхватывая обеими руками, прижимая к себе крепко-крепко, оставляя ладони на спине, улыбаясь в шею. Антон распался на молекулы. От шёпота искреннего, горячего, от чужого тепла, от того, как хорошо оказываться у него в руках. Привычно. Правильно. Ощущая знакомую разницу в росте. Дрожащие руки вдруг сами обхватили в ответ, лихорадочно стискивая, чтобы ещё ближе. Так, чтобы можно было уткнуться носом в тёмные волосы. Вдохнуть знакомый запах. Хвоя, мята, лаванда. Вдохнуть и сдохнуть уже.       Они случайно оказались на временной выставке «Рождение современного искусства импрессионистов» в быстро переделанном зале. Здесь был Пикассо, Антон впервые вживую увидел Матисса и... Моне. Его сердце сделало кульбит. — А если бы это была твоя выставка? — шёпот сзади зазвучал неожиданно громко, разлетаясь по залу. — Представь: стоишь среди своих картин и посетителей. Что бы ты чувствовал?       Антон смотрел на картины и долго молчал. — Я бы чувствовал... чувствовал что-то. Что-то спокойное и усталое, что-то правильное, безымянное, что-то очень большое и радостное. — севшим голосом сказал он. В горле вдруг страшно запершило, так что пришлось откашляться. — Представь, что в этих рамах твои картины, и все эти люди смотрят на них и думают, как это прекрасно. — Пыльно здесь, что ли? — пожаловался Антон, вытирая тыльной стороной ладони слезу. — Блин, что тебе от меня надо вообще?! — Антон, я хочу, чтобы ты поверил, что способен на большее. Я в тебя верю. И не только я.       Он тяжело задышал глядя в пол. Обхватил свои предплечья, прижимая руки к груди. Антон порой забывал, насколько тонко Арсений чувствовал. Насколько он был чуток. Ну да, он же мозгоправ. На короткий момент ему стало неловко от того, как легко его можно было прочесть. — У тебя всё получится, — шептал он. — Ты главное думай об этом чаще и вспоминай, что сейчас представил. Это правда работает. — Ты слишком хорошо меня читаешь. Ты знаешь, что сказать или сделать, чтобы повлиять на меня, и делаешь это так, что я не успеваю закрыться от тебя, — сердито пробубнил Антон, честно признаваясь. — «Жизнь — это большой холст и вы должны бросить на него всю краску какую только сможете», — продолжал Арсений. — Ты что, специально заучивал цитаты, связанные с искусством?! — Возможно, — он рассеянно улыбнулся, отвёл глаза.       Вскоре они оказались в сувенирном магазине. — Могу я помочь тебе что-нибудь найти? — Просто не мешай.       Антон глазами стал искать какую-то очень важную для него книгу. Арсений потеряно блуждал возле него, рассматривая стенды. Стеллажи светлого дерева были плотно заставлены разноцветными корешками. На столиках возвышались стопки новинок; на их глянцевых обложках играл свет. Он переводил взгляд с полки на полку. Арсений с неприкрытым интересом бегло скользил пальцами по корешкам книг разного формата, беспорядочно расставленным на полке переполненного шкафа. — Это та книга, которую ты искал?       Антон кивнул. Он листал покрытые типографской краской бумажные страницы и быстро просматривал репродукции, чтобы оценить печать. Парень в задумчивости резко остановился. Вот она. Но цель слишком дорогая. Рука Антона опустила книгу, и он увлёк Арсения на выход, прежде чем тот успел посмотреть на ценник.       Цвет неба стал серо-лиловым. Казалось, что при первом взгляде можно различить лишь огни и толпу. Позади шелестели кустарники, издавая звук, похожий на шум дождя. Благодаря изумительной подсветке выразительно подчёркивались строгие линии Зимнего дворца, а на улицах справа и слева разноцветные полоски с логотипами. — Пойдём? — позвал Арсений. — Ангел мой, что скажешь?       Его видный силуэт шагал на фоне убегающих за горизонт бесконечных линий трамвайных путей в нежном свете. — Как ты меня назвал? Ангел? — Да, — Арсений заулыбался. — Ну какой я тебе ангел? — Да шучу, шучу, господи. Чего ворчишь сразу?       Антон кивнул: ладно, пойдём. Догнал в два шага, мысленно прокручивая прозвище, которое неожиданно понравилось. Место было знакомое и неплохое. Тут можно было спокойно сесть, по крайней мере в будни. Кафе встретило льющейся под потолком мелодией, людским шумом и знакомыми запахами. В тот день все столы оказались заняты. Им пришлось взять еду на вынос и есть прямо на набережной. Невские берега окутала дымка. Арсений принялся разворачивать бумагу. Он протянул кусочек.       До метро они дошли практически молча. Уже прошёл час пик, поэтому народу было немного. Спускаясь по эскалатору, парень макушкой чувствовал присутствие Арсения, он был на ступеньку выше его, и сердце гулко забилось. На перроне они стояли друг на против друга. — Хороший был сегодня день, — сказал Арсений. Из-за шума поезда пришлось повысить голос. — Что? — переспросил Антон, склонившись.       Порыв ветра разметал его кудри. — Спасибо за вечер.       Поезд подъехал, кабины распахнулись. Попов шепнул на ухо, едва коснувшись губами мочки: — Не бери в голову. Ты только мне позвонить или написать не забудь, ладно? Это важно. Я спать не лягу, пока не напишешь, понял? — Понял.       Зайдя в полупустой вагон, он стал у дверей. Вот они захлопнулись, и перед глазами замаячила табличка «Не прислоняться».       Скрежет расставания на сердце, привкус неприятной горечи от его прощального взгляда. Антон взмахнул рукой и влился в поток других пассажиров.

***

— Хочешь, приеду? Когда можно? — Конечно. Всегда можно, — ответил Антон, наматывая горячую пряную лапшу на пластмассовую вилку и думая о мужчине. — Я уже собрался.       Они по максимуму отдавали, меняли себя, рабочий график и планы на выходные, подстраивались и приспосабливались. В тёплые дни гуляли по городу. Если шёл дождь — зависали в кафе, кино, торговых центрах. Иногда ходили по домам, а иногда оставляли друг друга в одиночестве, эта рутина хоть и имела свои неприятные стороны, но уже стала чем-то вполне себе обыденным. Кажется, они были вместе целую вечность, а на деле несколько месяцев с хвостиком. Антон часто заглядывал в себя: ну, что там? Не отпустило? Не разонравилось?       Вопросов с каждым днём становилось всё больше. Что будет дальше? Сколько всё это продлится? Он то думал — повстречаются пару недель, максимум месяц и разойдутся. Арсений стал не обычным другом. Ближе, чем другом. И дальше, чем любовником. А если это навсегда? И что дальше? Как это понять? Инструкцию не выдали как бы.       Но если с Арсением ему было хорошо, безопасно и комфортно, почему бы не переключиться на другие задачи и вернуться к этим вопросам, когда что-то изменится?       Свободное время он решил посвятить картинам к выставке. Он работал до позднего вечера и часто засыпал прямо поверх красок, а просыпался весь в пятнах. И как раз в тот день были пары по живописи. Парень быстро проглотил еду и встретился с Арсением у своего дома. Когда знакомая машина затормозила у входа, он пошёл к ней и, не задумываясь, распахнул дверцу. Тот ждал его с двумя стаканчиками кофе. — Спасибо, что решил подвезти меня. В общем-то, как всегда.       Он едва заметно кивнул и расплылся в улыбке, сверкнув зубами. Одна рука напряжённо сжимала руль, а другая тянула ему стаканчик из знакомой кофейни.       Закусив губы, он смотрел на Арсения и поймал его голубые глаза, смотрящие на него спрашивающим взглядом, ловил его реакцию, понравится ли. Антон сделал первый аккуратный глоток. Всё тело ошпарилось, в груди разжёгся крохотный огонёк. Внутри потеплело, а снаружи был мороз. Приятные ощущения. — Чего? Ты... Ты чего туда налил? Он с алкоголем? — удивился Антон. — Там немного виски, это кофе по-ирландски. — Перед парой самое то, — прыснул Антон. — Ой, я как-то не подумал. Но там правда совсем чуть-чуть. — Нормально, пойдёт. — Ты недавно в переписке упоминал, что у вас что-то произошло, отопление отключили. И я решил сделать, чтобы ты согрелся маленько. — Мне нравится, вкусно, — Антон рассмеялся. — Спасибо.       Приехали за тридцать минут до начала пар. Арсений хотел поцеловать, но не стал — наверное, вспомнил, что они находились на внешней территории университета. Последние экзамены выкачивали из Антона кровь и нервы, вытягивали жилы и перетряхивали нутро, Арсений знал об этом, поэтому старался заботиться и отвлекать его от пессимистичных мыслей... — А если Арсений Сергеевич меня завалит? — произнёс Егор, пришедший посмотреть на их с Серёжей творческие муки. — Не поставит «отлично». — Я буду умолять его не делать этого, — заверил его Антон. — Я заебался с этой сессией и зачётами, — начал Серёжа и отложил кисть в сторону. — Вот реально, я чё, учиться сюда поступал? Хоть бы он один автомат поставил. Ношусь с этой зачёткой как... Ай, к херам.       Такие же уставшие однокурсники выразительно вздохнули, словно давая понять Серёже, что ждали от него мужества и присущего ему оптимизма. Ещё немного поболтав с ребятами, Антон надел наушники и с головой ушёл в работу, углубился в сюжет изображения.       Антон мешал оттенки, пытаясь получить идеальный цвет морской волны, и в какой-то момент понял, что начал щуриться. «Какая выставка? Кому он нужен?.. Ну, пожалуйста, пусть получится. Пусть повезёт. Надо ведь просто верить сильнее? Как Арсений?». Антон где-то слышал, что мысли материальны. Это и подразумевал Арсений?       Художник знал, что получится на холсте. Понял, едва уселся на шаткий табурет. Мысленным взором он видел картину целиком, пока она ещё только проступала и обретала очертание. Вслед за мазками пришло спокойствие. У него прилив, а потом ебанёт перепад, но в тот момент хотелось бороться. Он закончил первый слой, сидя за мольбертом, улыбнулся сквозь стекло хмурым утренним тучам и затеребил рукав чужой толстовки, наброшенной когда-то, так и не вернувшись к хозяину. Антон подавлял желание снова посмотреть на часы: сколько там осталось-то?       Но он мог усердно работать. Он должен был приложить все усилия, чтобы добиться успеха. Если рядом были люди, которые верили, что он талантлив, значит так оно и было. И Антон был готов сделать всё, чтобы стать ещё лучше. Он хотел быть одним из лучших.

***

      В воздухе соблазнительно пахло горячим шоколадом и выпечкой. Арсений посматривал по сторонам, когда они вдвоём шли по вдоль набережной, и замечал одобрение, восхищение в глазах смотрящих на Антона. Ведь он такой осанистый, вытянутый, кудрявый, с белой кожей, тёплой ухмылкой и ясными зелёными глазами, которые сводили с ума.       Из-за угла им навстречу выскочила компания подростков. Они пронеслись мимо, один случайно задел Антона плечом, в ту же секунду извинился, но тот даже не пошатнулся, никак не отреагировав на данный инцидент. Лишь поправил рюкзак, болтающийся на одном плече и закурил. Розовато-голубая акварель разливалась по небу, делала пейзаж холодным, но мечтательно романтичным. Туристы радостно фотографировались с собором, белоснежными голубями, раскрывали от удивления рты и многословно восхищались на своем родном языке. Где-то чуть дальше продавали хот-доги и газировку... У канала Грибоедова в сторону Спаса на Крови собиралась толпа, много молодёжи — музыкантов, танцоров и художников граффити. Люди нескончаемым потоком вливались в двери магазинов, лавочек, кафешек, чтобы через какое-то время вновь оказаться на улице и направиться дальше. Владельцы заведений, балансируя на приставных лестницах, развешивали гирлянды. Но всё это было где-то впереди, далеко. А Антон рядом стоял в полумраке, в пустоте Казанских колонн, упрямо окружающих с двух сторон, несмотря на ветер и время. Дышал своим почти выветренным куревом и ловил вместе с ним сюрреалистичность момента. Арсений подошёл к нему вплотную, заставил покраснеть и голову отвернуть. — Люблю эту песню... — сказал Арсений шёпотом, обратит внимание, чтобы Антон прислушался к мелодии. Слегка коснулся кончиками своих пальцев его обледенелых рук в ту самую секунду, когда начался припев. — Можно? — тихо спросил он, протянув ему руку, заранее сняв перчатки.       Поначалу парень был так удивлен, что ответил не сразу. — Да, конечно, — Антон кивнул.       Ладони обожглись теплом тела. Всё наполнилось нежностью. Арсений играл его расслабленными руками, потом положил на пояс, отчего повело голову. Они плавно закружились, легонько топчась на месте под лёгкие ритмичные аккорды. Колонны закружились, завертелись вокруг них в невесомом вихре спокойного танца. — Чего это тебя так резко танцевать потянуло, да ещё и рядом с универом? — Вот сам не знаю. Похоже, заразился твоей уверенностью. — Здорово как. А я подумал, вдруг ты себе тоже кофе по-ирландски сделал.       Он прижался к нему вплотную. Рука Арсения приятно и подходяще спустилась на поясницу. Почувствовал согретое жаром тело, стал гладить по спине, словно пытался разорвать толстовку и добраться до нежной кожи. Они смотрели друг на друга, и в их глазах горела такая страсть, что начинали дрожать руки, сжиматься горло. — Арс, — прошептал он его имя, потому что это было единственное слово, которое пришло в голову и тихо потому что нарушать волшебность момента не хотелось. Антон увидел, как это поразило его, как он с усилием сглотнул, прежде чем улыбнуться.       Он томно выдохнул в шею и аккуратно поцеловал Антона за ухом. Тот издал один короткий невольный стон, сам от себя офигел, но всё также покорно продолжил отдавать себя. Арсений смотрел, как в кудрях играл розовый вечерний свет, как блестели зелёные глаза, как изящно сочеталась бежевая толстовка с длинным чёрным распахнутым пальто, как... — Ты такой красивый. — На тебя тоже приятно смотреть, — Антон весело хмыкнул, но его руки стали перебирать кольца и браслеты.       С какой нервной дёрганостью и при этом каким изяществом он выполнял эти простые, но уже запомнившиеся, привычные движения. — Я рад, что по твоему мнению, я выгляжу неплохо. — И пахнет от тебя тоже довольно хорошо, — сказал парень, сделав вид, будто он пытался сообразить так это или не так. — Так что ты можешь записать это себе в плюсы.       Арсений засмеялся вовсю, а потом Антон вдруг обхватил его лицо и стал целовать родинки на левой щеке аккуратно, сладко, соединяя их в созвездия. Странным и немного потешным было чувство, когда его нос касался его, как заставлял дышать более прерывисто. Арсений повернул голову и по-французски скользнул языком под чужое нёбо, а Шастун стал отвечать на его провокацию. Классно было вот так целоваться, обжигая рты, гореть от нехватки воздуха. Покусывать губы, изучать каждый дюйм, жадно, страстно, как будто через минуту начнется Армагеддон, конец света и это последний поцелуй на земле. — Ебануться, ты что творишь-то? — Опять ругаешься, да? — Мы же на улице, — продолжил Антон. — Вот поэтому стоит правильно выбирать выражения.       Парень закатил глаза и улыбнулся.       До сумерек они ходили по узким питерским набережным, к ещё не разведённым мостам. В страстном единении бились волнами друг об друга. Погружались с головой в настоящее, не думая о том, стоило ли оно того или нет.