Два шота «вечность», лонг «мгновенье» и корвалол

      Во дворе снег засыпал тропинки и припаркованные машины. Арсений затормозил у тротуара, когда Антон ушёл, и ударил по рулю. Ярость клокотала в груди, нужно было её утихомирить. Ссора одновременно взбудоражила и вымотала.       В отражении зеркала заднего вида его глаза блестели, но в тоже время были стеклянными. Сердце, птицей в клетке билось об грудь, заставляя кровь буквально застывать внутри. Разговор с Антоном крутился в голове. Он готов был развернуться, позвонить ему, стоя уже под дверью, выслушать все его возмущения, обнять его, сказать, что чувствовал. Но Антон не испытывал того же. «Он использовал тебя ради собственного удовольствия». Быть просто одним из многих — не хотелось. Наверное, между ними действительно было только физическое влечение. Дружба была настоящей, но всё остальное? Он ведь не обещал ничего, ни откровенностей, ни близости — другой, не физической. Но просто... Он же рисовал его. Гулял с ним по городу и заливу. Обнимал, засыпая крепко. Целовал... Хотя, он, может, не придавал этому значения. Вероятно, Арсений один это ощущал. Надо было закончить всё прямо тогда. Распрощаться и уйти. Забыть про всё, будто ничего и не происходило. Не было. Наваждение. Со временем прошло бы.       Он увидел свет на общем балконе, курящего Антона. Вышел с сигаретой в дрожащих руках, развалился на холодных перилах и утонул в ночной тишине. Он прекрасно понимал, сейчас тот думал о том, как он его бросил. А во многих ближайших окнах весело перемигались новогодние гирлянды.       На улице усиливался снегопад — пробки в девять баллов. Будто никто в принципе не ожидал, что зимой может выпасть снег — или что к этому времени половина граждан не додумается сменить летнюю резину на что-нибудь понадежнее. Город уже был украшен новогодней иллюминацией, и постепенно его накрывала та самая предпраздничная атмосфера, которая заставляла мечтать о чуде.       Арсений отчаянно вспоминал всё, что знал о стадиях переживаний в становлении пар. Он понимал — настало время дифференциации. Время болезненного осознания различий, сомнений и первых серьёзных ссор. Конечно, нужно было сесть и разобраться во всём, а не сразу хлопать дверью. Но что он мог сделать и сказать под накалом эмоций? К тому же, не одному же ему отдуваться и бороться за их будущее? Антон на вопросы отвечал односложно и без желания вдаваться в подробности, так что сложилось впечатление, что он ему не очень-то и нужен. Требующий близости Арсений разорвал эмоциональную связь и ушёл. Он не закончил отношения, нет, он любил Антона всем сердцем и давно это понял. Им нужно было время. Расшатанная после сеанса с квалифицированным психологом, то есть с самим собой, менталка требовала бунта, а затем покоя.       Он погнал машину вперёд, а внутри всё ходуном заходило от напряжения. Обида сменялась злостью, потом же тоской и грустью. Арсений не знал, серьёзно Антон говорил или нет, но... это было уже неважно. Антону нужно разобраться в себе, открыться, довериться, побороться за возрождение отношений и сделать наконец этот решительный шаг в его объятия.       Светофор загорелся зелёным, привлекая внимание к дороге, тогда как слеза начала понемногу стекать с его лица, возвращая в реальность. Казалось, он захлёбывался в океане в шторм.       Арсений уже привык к тому, что тот где-то рядом, к тому когда неподалеку слышатся едкие насмешливые комментарии, стали терпимыми, потому стали не такими уж невыносимыми, а быть в одиночестве было чем-то странным. Стоило прикрыть глаза, как перед внутренним взором возникала колкая, насмешливая ухмылка, за которой, по своему обыкновению, следовала шутка или звенящий искренний смех. Его манера разбрасывать вщи, разражаться криком, когда что-то не нравилось, когда он увлечённо рисовал и забывал смыть с себя всю краску. И он хотел, чтобы этот балбес был рядом, именно этот, а не кто-нибудь другой. Арсений почувствовал необходимость в подкреплении и стакане крепкого алкоголя. Долго слушал длинные гудки, уже начав расстраиваться, хотел набрать заново, но с той стороны ответили и выслушали всю историю. — Через неделю я улетаю в Омск на неопределенный срок. Я переговорю с начальством, сейчас будут новогодние каникулы, так что проблем возникнуть не должно. — Арсений, ты что, с ума сошёл? Ты не можешь так поступить. Ты хочешь... бросить его и... и что? Хорошо, я понимаю, тебе нужно остыть. Ему нужно остыть. Но... просто подожди. Давай поговорим об этом. — Я всё решил. Что касается Антона... нам просто нужно отдохнуть друг от друга или... в конечном итоге всё закончить. Так будет лучше.       Парни встретили его у дома, молча зашли в квартиру следом, и Арсений практически слышал, как они сморщились, когда он швырнул телефон и ключи через всю комнату. Он сел на диван и сжал мокрые ботинки. Бросил их туда же. — Извините. — Не извиняйся, бросай всё, что захочешь.       Позов присел рядом на диван, а Масленников опустился перед ним на корточки. Арсений не мог на них смотреть. Дима младший нашёл его кроссовки и поставил на обогреватель. — Я ещё не сделал главы по и не проверил курсовые второго курса. Нужно будет отвезти машину в ремонт на осмотр. Вообще-то мне лучше лечь спать, если я собираюсь завтра идти на работу. — Сейчас только восемь вечера, — заметил Позов. — И ты никогда не ложишься спать так рано.       Они снова молчали, пока он, наконец, не повернулся и не сдался. — Дим...       Позов позволил ему упасть в его объятия, приговаривая, что всё будет хорошо. — Я не имею права расстраиваться. С самого начала мы обсуждали: ничего особенного. Просто я надеялся, что всё изменится и будет легче. — Как же ты полетишь без него? — Проведу Новый год с семьёй, раз уж такая ситуация. Я не ожидал подобного... — Знаем. Нам очень жаль, Арс. — Мне тоже.       Ребята ушли, так и не тронув бутылку. Арсений в одиночестве сидел на диване и рассматривал рисунки. Было что-то невероятное интимное в том, как Антон его изобразил: мягкие и чувственные осторожные штрихи, подчёркивающие изгибы тела и черты лица. Пробежала дрожь, когда он подумал о том, как пристально Антон смотрел на него, будто его карандаши были руками, изучавшими каждый сантиметр.       Студентов на завтра он освободил от занятий. Подумав, также отменил последнее задание. Невелика потеря, если пропустят несколько пар. Будет ли Антон ходить на его пары? На улице всё ещё шёл снег, дома похолодало. Арсений мёрз и, проваливаясь в сон, инстинктивно обхватывал себя за плечи. Дыхание захлёбывалось, сердце грохотало в висках. Он ничего не чувствовал, лишь то, что оно далеко и оно очень маленькое, сжалось и закрылось где-то в потёмках души. Арс свернулся клубком, закутался в одеяло, прижав руки к груди в том месте, где, по его ощущениям, находилась душа. Она очень сильно болела, и мужчина не знал, как унять эту боль.       Мобильный трезвонил всю ночь не переставая. В конце концов его это достало, так что пришлось пошевелить рукой и достать телефон. Пропущенные вызовы от Антона. Попытка ответить закончилась тем, что захотелось разревется.

***

      Знакомый, привычный и весь налаженный быт поблекли в глазах, потеряли значение и смысл, потому что рядом не было Антона. Ничего не изменилось. Он всё так же работал, читал одну книжку за другой, листал конспекты в тетрадях, ходил по университетскому городку, по парку, виделся с друзьями, но больше ничего не радовало. Он сам справлялся все эти годы, так почему же сейчас не выходило? Они и правда были созависимы. Но всё, что между ними было — потихоньку рушилось.       Антон вообще не появлялся на парах. Он завидовал, ему сейчас тоже не помешало бы, но в то же время и беспокоился, не случилось ли чего, не заболел ли снова, а вдруг что-то совсем ужасное? Арсений не виделся с ним, и думал, что справится с этим. Его сон был кошмарным, и он несколько раз сдерживался, чтобы не поехать к нему домой. Один раз он даже дошёл до машины, но остановился. Бросился в ванную, брызнул ледяной водой на лицо, поднял голову и встретился с отражением в зеркале: синяки под глазами, мутный взгляд, неаккуратно торчащие волосы, морщины между бровями.       Отвратительные дни никак не хотели заканчиваться. Пары бесконечно тянулись, а Арсению было совсем не до них. Как преподавать, когда на всех парах перед глазами пустое место Антона? В сознании его губы, скулы, плечи, голос: то сладкие стоны, то сердитое «я не создан для серьёзных отношений».       Перерывы того хуже. Антон везде и нигде. Мерещился, хотелось на него случайно наткнуться, встретиться взглядом с прищуренными зелёными глазами. Хотелось хотя бы увидеть его, удостовериться, что с ним всё в порядке. Дурацкое желание на грани с физической необходимостью. Пугающее ощущение: его настроение зависело от Антона. Так себе открытие. Он обрёл рай и изо всех сил цеплялся за него, но он рассыпался и ускользал.

***

      «Пятница. Здравствуй, работа. Я до тебя дополз». Он запрещал себе думать об Антоне. Тем не менее боль и смущение из-за доверчивости снова и снова проникали в мысли. Злость охватила внезапно. Не на Шаста — на себя. Он же сразу сказал «ничего не значит», но потом... потом размечтался.       Антон выглядел несчастным. Таким подавленным, что Арсений едва его узнал. Прошёлся по рядам и сел на последний, ёршась. Печально хмурился, разглядывая что-то в телефоне, теребил толстовку, натягивая на ладони рукава, но готовый отражать атаки внешнего мира. Привыкший к этому...       Он изменился: щёки впали, стал тоньше. В общем, похудел неестественно, но не так сильно заметно. Взгляд потяжелел. На Арсения он не смотрел, не вытягивал взволнованно шею, как раньше. То в небо за окном пялился, то в ноги, то в экран смартфона. Но Попов кожей ощущал, что он следил за ним какими-то своими чувствами. Он разбит, невнимателен и почти ничего не записывал. Было невыносимо думать, что Антон страдал и не знал, что делать дальше. Его друзья при каждом удобном случае многозначительно глядели и ждали, что же будет дальше, что же он скажет. Но Антон молчал и даже отмахивался от них. Горбился, сутулился, словно хотел казаться визуально меньше и незаметнее.       «Вот бы отогнать от него всех. Отвести в спокойное место, чтобы посидел в тишине... У него же голова боли — вон, как за виски держится и скоро на стол свалится. Он хмурится, и бледный совсем, неужели не видят? Пусть отстанут». На парте развалился, глаза закрыв. Руки безвольно свисали вниз, точь-в-точь умирающий. «Напивался он, что ли?».       Арсений читал бесчисленное количество литературных произведений, в которых подобно описывались тоска и боль персонажей к любимому человеку, и со временем в нём развилось твердое убеждение, что это просто драматическая завязка, предназначенная для привлечения читателей. До сегодняшнего дня. Вот он настроился, ждал, когда наконец пара закончится, и Антон подойдёт невзначай, бросит что-нибудь безразлично-агрессивное, чтобы зацепить... Арсений этого ждал. Со страхом и предвкушением. Но этого не произошло.       Надо же — пасмурное небо посветлело, а ему почему-то казалось, этого так и не случится. На улице было солнечно, но холодно. Как хорошо, что Антон был жив, не попал в какую-то плохую компанию, не упился, не разбился в аварии... не дай бог. Он у него вообще молодец. Был, есть и будет. Пусть злится, плачет, ругается, если ему так легче. Главное, чтоб в себе не держал и во всём разобрался, а Арсений будет ждать. Его сердце жаждало его сильнее, чем он был готов признать.       Мужчина выдувал синие клубы дыма из электронки. Нужно было только дойти до турникетов спокойно, словно прогуливаясь по парковой зоне, и «случайно» наткнуться на Антона, хоть немножко поговорить. Запах сигарет чувствовался издалека, притягивал... Вот он стоял с другом блондином. Заметив подозрительную толпу, он ускорил шаг. И без того не всегда мирные парни посматривали друг на друга недовольно. — Что здесь происходит?! — крикнул преподаватель во всю грудь и побежал.