Сто оттенков одиночества

Холодная дверная ручка обжигает ее ладонь. По предплечьям разливаются ледяные мурашки. Сердце колотится, торопясь вот-вот выпрыгнуть из грудной клетки. Лишь бы освободиться. Лишь бы поскорее снять этот груз с души. Драко перебирает что-то в ящике стола и мгновенно реагирует на ее вторжение. Гермиона застывает на пороге, едва прикрыв за собой дверь. Она заставляет себя сглотнуть комок, подступающий к горлу, и приковывает взгляд к носкам его начищенных ботинок. Малфой всего в нескольких шагах от нее, но для нее это глубокая пропасть. Пропасть, что отдаляет и разделяет их. И произнесенное ею может стать спасительным мостиком, либо же самовольно наброшенной петлей. — Что такое, Гермиона? — он откладывает пергаменты и делает шаг к ней. Грейнджер с непривычки шарахается, как жертва от хищника. — Мне нужно сказать тебе кое о чем, — она почти не слышит свои слова, настолько они тонут в ее отчаянии. — О чем же? Что-то стряслось? — Драко хмурит брови, оглядывая ее. Гермиона скрещивает руки на груди и отступает, ударяясь лопатками о стену. — Это очень важно, и я хочу, чтобы ты вначале выслушал, а уже потом… Она вся дрожит при взгляде на его лицо, полное непонимания. — Хорошо, — соглашается он. В его взгляде мелькает осторожность и, пока он отдаляется и отворачивается, чтобы закрыть ящик стола, Гермиона набирает воздуха в свои легкие. — Драко, я беременна. Всё идет не по плану. Слова сами бьют ее по лицу. Малфой оборачивается и застывает. И в этот самый момент в его взгляде стекленеют боль и сожаление. Такие идеальные эмоции в его арсенале, чтобы вдребезги разбить её бешено колотящееся сердце. Тошнота подступает к ее горлу, когда он смаргивает завесу из наспех накинутого щита окклюменции и делает шаг в ее сторону. Медленно и лениво, присуще его натуре, он приближается к ней не более чем на метр и останавливается с нечитаемым выражением лица. Теперь ни один его мускул на лице не выдаёт в нем волнения, и Гермиона опускает взгляд на уровень его ключиц. Туда, где чаще всего искала успокоения, чтобы вдохнуть его запах. Но сейчас он недоступен по ряду причин, которые бьются в ее голове мячиками от магловского пинг-понга, пока Драко сверлит ее своими глазами. — Что ж, Тео можно поздравить, — ухмыляется он так гнусно, что Гермиону тут же воротит от его некогда идеально растянутых в этой фирменной улыбке губ. — Надеюсь, ты ему уже рассказала о его скорострельных успехах? — Мы с Тео не спали с тех пор как… — Ложь, Грейнджер! — взрывается он и она зажмуривается. — Тупая ложь, которой ты мне сейчас пытаешься промыть мозги! Ты вообще слышишь себя? Да ты трахалась с ним напропалую, даже когда он был пьян. А сейчас приползла ко мне, чтобы что? Ты действительно думаешь, что это наследство от меня? Нет-нет, милая Гермиона. Ты ещё многого не знаешь. — Так расскажи мне! — осмеливается и выкрикивает она в расстояние между ними. Взгляд Драко становится свирепее, и он хмурится от ее громких слов. — Какие ещё секреты хранит твоя священная фамилия? Табу на таких как я, да? Игра оказалась скучной и не с тем финалом, который ты ожидал? — То, что ты, вероятно, пропустила приём зелья в попытках вертеть задницей на обе стороны — не моя проблема, — полосует он острым тоном и Гермиона морщится. Она едва подавляет комок в горле. — Но ты права, эта игра и правда завела нас в тупик. Всех троих, кажется. Но вот что я тебе скажу, Грейнджер. Чтобы рассеять все твои розовые иллюзии на мой счёт. Ты никогда бы не смогла забеременеть от меня. От такого как я. — Что ты имеешь в виду? — опешив, спрашивает она и давится вдохом. — О чем ты? — Война знатно поковырялась в каждом из нас. Не так ли? Гермиона сжимает влажные ладони и рассеянно смотрит на его вздымающуюся грудь. Драко что-то преодолевает, но что? Его глаза тёмные, как ночное небо. Они больше не наполнены серебряной пылью. — Всё просто как дважды два, — бросает он метко в ее лицо и обреченно хмыкает на ее растерянный и нелепый вид. — Я всегда давал тебе шанс опомниться, Грейнджер. Что Тео лишь ступень на пути ко мне. Что он ни капли тебя не достоин. И я так глупо растрачивал себя на эти нелепые игры в поддавки, что вскоре и сам запутался в этих отношениях. Всё было зря. — То, что было в Визжащей хижине… — О, я помню, не думай, что я забыл, — скрежет его зубов отдавая глухим звуком за плотно сомкнутыми губами. — Именно тогда я понял, что теряю тебя. Хоть и всегда любил. Любая ночь и день, любой твой каприз, я поощрял. А ещё я откровенный трус, что не размозжил голову Тео ещё тогда, в самом начале. Где ты стояла и пряталась за его спину. Гермиона тупит свой взгляд на острых чертах его лица, которые всегда так неоднозначно привлекали ее. Почувствовав это, он трёт скулу ладонью и зачесывает белоснежные волосы назад. — Я не могу иметь детей, Гермиона, — наконец произносит Драко и разворачивается к витражу. — И это единственное, что тебе стоит знать обо мне. Ты можешь считать меня ничтожеством, предателем… хотя, тебе, думаю, это не в первой. Я не отец этого ребёнка, которого ты носишь под своим большим сердцем. Его папаша скорее всего сейчас и думать о тебе не думает. Впрочем… может быть не всё так плохо? Ты ведь всегда ищешь в людях что-то хорошее. Возможно, это шанс? Найти что-то в нем? Она выдерживает его минутную паузу и впивает ногти в свои сжатые ладони. Боли нет. Она притуплена его выматывающим молчанием. — Тёмная магия, Грейнджер. Вот что сделало меня таким. Мы всегда думаем, что это может обойти нас по касательной. Но я был Пожирателем. Правой рукой Темного лорда, которой он карал невинных людей. Драко вновь замолкает и опускает голову. Стряхивает лёгкий тремор с рук, пряча их в карманы брюк. — Я поплатился, Грейнджер. Своим будущим. Точнее, его отсутствием. Жаль, что всё, что я хотел дать тебе, было в какой-то мере недостаточно. Я тебе не нужен, признай это. И стоя сейчас напротив меня ты ищешь покровительства. Но я тебе его не дам. У меня этого нет. Я сломлен. Тебе лучше уйти и никогда не возвращаться. Так же как и мне. До Рождества ещё есть немного времени. Уверен, ты сможешь образумить Нотта. Он хоть и убийца с далеко уехавшей кукухой, но, видимо, такие мрази тебе больше по нраву. — То есть, — Гермиона впервые подает свой голос, прерывая его слова, будто всё сказанное им, наконец, догнало ее сознание. Он немедленно поворачивается к ней, скользя беспристрастным взглядом по её лицу. — Всё это время ты лгал мне? — Ты никогда не спрашивала. — Ты заставлял меня пить эти дьявольски зелья! Ты, черт возьми, защищал меня! — Ты права. Я защищал тебя от Тео. Но, кажется, что-то вышло из-под контроля, я же не держал свечку, — прыснул он злобно, и это вышло кривых оскалом. — Почему ты не сказал мне, Драко? Почему ты решил, что я не имею права знать? Почему? Ещё немного и она забьется в истерике от осознания его жестокости. От того, как он так мог поступить с ней. — А был бы я тебе нужен? — он кидает это в воздух комнаты, в которой становится неуютно. Так, словно заставляют надеть отсыревший колючий свитер на голое тело. Его ворс пронзает нежную кожу, вызывая аллергию и зуд. — Ты всегда был мне нужен, — произносит она шепотом и смело заглядывает в его глаза, плотно закрытые окклюменцией. — Ты всегда обещал быть рядом. Ты… тебе никогда не было всё равно. Воздух выходит из ее лёгких, когда он устремляется к ней. — Рано или поздно… но ничего бы не вышло, Грейнджер. — Ты не можешь решать за меня! Ты не смеешь вот так оставлять меня! — повышает она свой голос, срывая его до хрипа. — Тогда скажи, скажи Гермиона! — давит он, и она сглатывает слезы вместе с забитой в усмерть совестью. — Ты любишь меня? Вечность расползается между ними, пока она собирает себя по частям. И ещё столько же, когда соединяется с ним умоляющим взглядом. Она не может этого сказать. Она любит его, но её язык будто присыхает к небу, а внутренности выжигает каленым железом. — Вот видишь, — прерывается он, раздумывая о прошлом. — Ты не любила никого из нас. Теперь у тебя есть такая возможность. Остаться с тем, что ты имеешь. О том же самом прошу и я. Так будет лучше. Он опускает острый взгляд на ее шею и немного ниже, туда, где покоится подаренный им изумруд. Тонкие звенья цепочки тут же врезаются в кожу шеи. Гермиона шипит и отворачивается, смаргивая слезы. — Нет, — шепчет он словно сам себе и опускает взгляд на цепочку, зажатую между пальцев. — Я не настолько жесток, чтобы лишать тебя защиты. — Что? — Гермиона дергается и напрягается всем телом. — Защита? — Конечно, Грейнджер, — отвечает он и улыбается. И в этой улыбке она отчего-то подмечает усталость и непреднамеренную грусть. — С самого начала я желал для тебя большего. Лучшего. Хотел, чтобы ты была со мной в безопасности. Он скользит рукой вдоль её шеи, выпуская из длинных пальцев украшение. Капля изумруда вновь ложится во впадинку между ключицами и обжигает сгустком магии. — Оставь это себе и не утруждайся мыслями о том, что кому-то оно нужнее, чем тебе. Такого человека больше не существует. Как и нас. Он ловко отрезает последнюю фразу, разорвав ей прошлое и будущее. А после отгораживается мощным щитом окклюменции и отходит вглубь комнаты. Бледные разводы, преодолевшие толщу озера, прорезают пространство, обрамив синеватым нимбом его силуэт. Даже в такой момент Драко умудряется предстать перед ней не уязвлённым, всё больше закрываясь внутри себя. Он надевает на себя надменность и непоколебимость. Он отбрасывает за спину их близость и признания в любви. Прошлое нещадно сжирается минутами молчания между ними. Все слова сказаны, маски сброшены, голоса сорваны. Больше нет того, за что стоило бы отчаянно бороться, больше нет того, что связывало бы их в единое целое. Нет соперничества, чувства собственничества и ревности. Нет боли, которая пилила бы сердце тупым ножом. Им достаётся пустота и тишина. Даже удары их сердец больше не в унисон. С этого момента они каждый сам по себе. Каждый сам за себя. Каждый сам. — Драко… — ее губы против воли сами произносят его имя. Сердце екает в груди и заходится в дроби по ребрам. — Я всё сказал, — говорит Малфой и чиркает палочкой, поджигая магловскую сигарету, прямо так, в этой комнате. Дым струится по изгибам его пальцев, когда он подносит её ко рту. Она засматривается на его изящество в этом долгоиграющем виде самоубийства и усмехается в глубине души. Его не может испортить даже гребаный апокалипсис, не говоря о каком-то расставании. Каком-то. Будто происходящем не с ними и не в этой вселенной. Будто они — копии других настоящих себя, заплутавших в зазеркалье безумства. Словно другие они, всё ещё вместе. Всё ещё рядом. Всё ещё нужны друг другу. Подушечкой указательного пальца она касается изумруда и чувствует предательское тепло его магии. Он рядом. Он всегда был и будет рядом. С этим кулоном или без него. Неважно. Драко Малфой въелся под ее кожу, проник в каждую ее клетку и поразил её чем-то схожим на вирус. Всепоглощающим, едким и горьким. И обязательно болезненным. Это было обязательным условием. Без боли всё было бы картонным и пресным, как еда без соли. — Что дальше? Бросишь школу? — спрашивает она, хотя ей стоит давно исчезнуть за дверью. — Планы меняются, начиная прямо с... сейчас, — подтверждает он. — Теперь у меня есть некоторые обязательства, — парирует Драко, отдаляясь от нее к противоположной части комнаты. Он садится на краешек стола и открывает ранее закрытый ящик, доставая из него плотный конверт. Конверт от Нарциссы, коих скопилось в ящике уже превеликое множество. — Обязательства, которых не избежать, Грейнджер. По крайней мере, мне это сулит насыщенную жизнь. — Что внутри? — спрашивает она, будто действительно не понимает. Дает слабину и на пару шагов приближается к нему, но он останавливает ее жестом. «Ближе нельзя», — говорит этот взмах рукой. Она сиротливо оглядывается по сторонам. Как же гадко теперь это ощущается. — Взаимовыгодное сотрудничество, — подтверждает он. — Помолвка… — заканчивает она за него, и Драко широко улыбается, так, что от ее сердца остается лишь стеклянное крошево. Сила его подавления эмоций как всегда работает на отлично. — Именно, — он убирает конверт обратно. — Не скажу, чтобы мне симпатизировал вариант, что всучили мне за моей спиной, — рассуждает Драко, перетирая воздух между пальцев. — Тогда стоит отказаться? Ее нелепое предложение повисает в воздухе и делает расстояние между ними еще больше. Драко хмурится и отводит взгляд. За этой ледяной стеной по-прежнему напуганный и омраченный ее новостью «он». Для Гермионы создается ощущение, что он уходит сейчас не только от нее, но и от ответов. Заодно и от самого себя. Будто это ответное нападение — его лучшая защита. — Подскажешь вариант, ради чего? — он скользит языком по нижней губе и кидает взгляд на Гермиону. На растерянную и забитую в угол Грейнджер, которую, она точно знает, он всё еще любит. — Хочешь предложить мне себя с этим приданным? — фыркает он, указывая колким взглядом на ее живот. И этот взгляд буквально ввинчивается в ее плоть, так, что ей даже становится физически больно. Она до сих пор не может поверить в то, как резко меняется человек. Ненависть по щелчку. Всё происходящее в комнате становится похожим на сюр. То, в чем он убеждает и себя, и ее, хочется назвать чьей-то хорошо продуманной игрой. Но, увы… это не ложь, и он намерен покончить с этим здесь и сейчас. — Ожидаемо, что ты промолчишь, — говорит Драко с деланной холодностью. Он сбрасывает окклюменцию, что приросла к нему как вторая кожа. Драко режет и бьет словами. Больнее, чем любой удар. — Я отпускаю тебя, Грейнджер, — слышит она из его уст. — Тебе больше нет нужды выбирать, сомневаться, совершать ошибки. Самое страшное уже произошло. После этих слов Драко уходит, не позаботившись прикрыть дверь. Теперь она абсолютно одна в этом пространстве, но дышать от этого легче не становится. Пергамент из конверта дрожит в ее руках, когда она читает имя той, что станет его супругой на оставшуюся жизнь. «Астория Гринграсс». Оттенки мира меркнут перед ее глазами. Гермиона больше не видит смысла оставаться в этой комнате. Она желает испариться, чтобы не видеть и не слышать его.

***

На ресницы Гермионы падают пушистые, кристально белые снежинки. Они кружатся в танце под сонату вечности. Вечности, которой у нее теперь нет. Гермионе хочется плакать, но слезы давно высохли у нее на щеках. Ей хочется закричать, но горло и без того саднит. Драко перевернул ее жизнь с ног на голову и исчез, оставив ее сгорать в одиночестве. Боль не угасает, а лишь больше и больше давит на грудь. Грейнджер до сих пор хочется верить, что она для него хоть что-то значит, что он просто солгал ей, но это уже, увы, не имеет значения. Она душит воспоминания, в которых касается его, в которых смотрит в его глаза, в которых он с ней. Она возвращается в свои одиннадцать, когда он презирал ее. Когда ненавидел всем своим существом. Она бы с удовольствием ненавидела его точно так же, но в ней всё еще плещутся невысказанные чувства. Слова стоят в горле, но она шепчет. Бормочет себе под нос то, что не смогла выговорить перед ним. Этот шепот сливается с холодным ветром. Ее никто не слышит. Что бы она предпочла сейчас? Испытать всё, что с ними произошло вновь и вновь, или вовсе никогда не знать его? Она стоит на распутье. Когда ей предстоит сделать выбор — самостоятельный шаг вперед. Без него. И это ощущается как внезапная смерть.