Пердюмонокль

Двери участка захлопнулись за ними ровно через двадцать пять минут после визита ледяной королевы в халате. Все это время ушло на подписание бумаг об отказе в возбуждении дела и об освобождении «за отсутствием состава преступления». Сущая бюрократическая дрянь, но другого билета на свободу в их цирке с бумагами не выдавали. Пес категорически отказался признавать факт ухода Вишневской. Он кружил у ее ног, как мохнатый буксир, каждый раз перегораживая путь к выходу своим внушительным телом и тычась холодным носом в ладонь. В конце концов, его пристыдил хозяин, коротко бросив: «Брысь!» и сунув Гели в руки ее же сумку и тот самый злополучный пакет с вещдоком-петрушкой. Максимов после того визита словно выключился. Никаких больше колких реплик, никакого того странного, изучающего взгляда. Он просто уткнулся в груду папок, разложенных на столе еще со вчерашнего дежурства, и делал вид, что мир сузился до строчек протоколов и отчетов. Мужчина перелистывал страницы, что-то изредка помечал ручкой на листе А4, но все его существо было обращено куда-то вовнутрь, в какую-то свою, давно обжитую тину. Что-то в нем потухло так быстро и окончательно, что Ангелина даже не смогла понять, в какой именно миг это случилось. Было просто До и После. После той женщины. И это ощущение внезапной пустоты, резкой смены декораций безо всякого объяснения, отозвалось в ней необъяснимой, глупой грустью. Грустью, которая была даже тяжелее и безнадежнее, чем свинцовое зимнее небо, нависшее над крышей участка. Катя, вытащив ее на морозный воздух, тут же запустила свою машину шуток, пытаясь разрядить обстановку. — Нет, ты вообще видела ее? Это же не эксперт, а ходячий сухой лед. Ледяная королева местного, полицейского разлива. Бьюсь об заклад, у нее в кабинете вместо чайника — мини-установка по дистилляции жидкого азота для личных нужд, — фонтанировала Яшина, ловко доставая из сумки узкую пачку сигарет «Chapman» и зажигалку с хромированным корпусом. — Твоим новым… поклонникам, кстати, передать что-нибудь из моего ассортимента? — щёлкнула она огнем и тонкая вишневая сигарета вспыхнула. Вопрос прозвучал почти небрежно, если бы не хитрая, как у лисы, ухмылка, тронувшая уголки ее губ. — Вахтангу… Так ведь? Миленький, накормил тебя бутербродом. Так вот, Вахтангу мы можем собрать букет из белых калл и веточек эвкалипта сорта Baby Blue в графитовой обертке. Сдержанно и по-деловому, с налетом искренности. Второму же, — она сделала драматическую паузу, выпуская струйку дыма, — тому, что с каменным лицом и глазами цвета предгрозового неба, нужно что-то посерьезнее. Угольно-матовая бумага. Ветки рябины с кроваво-красными ягодами, будто выдернутые из сентябрьского леса. Пара листьев антуриума. И, конечно, розы сорта Кахала. Ярко, брутально и с намеком. На то, что под его бетонной коркой может что-то тлеть. У меня как раз есть пара таких в холодильнике, ждут своего героя. Ну и Псу, конечно, косточку. На ее профессиональную, цветастую болтовню Геля не реагировала. Она стояла, повернувшись к серому, безликому зданию участка, будто ожидая, что из-за зашторенного окна на втором этаже появится силуэт. Холодный ветер трепал ее непослушные пряди, выглядывающие из-под шапки, но она его не чувствовала. В ушах еще стояла тишина, наступившая после ухода той женщины, и этот контраст с привычной трескотней Екатерины был оглушителен. — Кать, — наконец перебила она монолог подруги, голос ее звучал приглушенно, будто из-под толщи того самого льда. — Замолчи. Пожалуйста. Просто… замолчи. Она обернулась, и Яшина, увидев женское лицо, мгновенно прикусила язык. Это было не раздражение, не усталость. Это было что-то другое. Что-то вроде потери, которую невозможно объяснить, потому что, казалось бы, терять было нечего. — Ладно, — Катя затушила сигарету о бетонную колонну, не докурив, и сунула ее обратно в пачку. Ее шутливый тон сменился на более мягкий, почти материнский. — Ладно, молчу. Поехали домой. Ты отмываешься, я ставлю чайник. А потом мы спокойно, без истерик, обсудим, что это за цирк был, и почему ты смотришь на этот сарай так, будто оставила там не крупицы петрушки, а часть души.

***

Обычная, ничем не примечательная флешка с серебристым корпусом, зажатая между пальцами Максимова, казалась ему в тот момент чем-то абсолютно иррациональным. Тяжелой, горячей, почти пульсирующей. Потому что он уже добрых пять минут тупо смотрел на нее, сидя за своим столом в гробовой тишине опустевшего кабинета, и пытался сообразить, откуда черт возьми она взялась. Он нашел ее случайно, уже после того, как Вишневская с ее шумной подругой скрылись за дверью. Под вешалкой, у стены, где обычно копилась пыль и потерянные скрепки. Она валялась там, будто специально подброшенная, сверкая металлическим бочком в тусклом свете лампы. Его первая мысль была о том, что кто-то из своих обронил. Но интуиция, вымуштрованная годами работы с подвохами, зашевелилась смутным, тревожным предчувствием. А если это Вишневская выронила? Если хотела скрыть ее наличие? В протоколе о флешке не было ни слова. Черт. Почему он до сих пор не вставил ее в порт своего компьютера? Формально — потому что это нарушение всех мыслимых процедур. Найденный на полу предмет, не описанный и не приобщенный к материалам проверки, — это моветон. Не говоря уже о риске вирусов. Но дело было не в процедурах. Дело было в странном, липком ощущении, что эта флешка — часть той же абсурдной истории с петрушкой. Часть той утренней сюрреалистичной пьесы, главной героиней которой была девушка с глазами цвета штормового океана. Он вспомнил ее рассказ, записанный в протоколе: «…спускалась в метро, была давка, кто-то толкнул, пакет упал, зелень вывалилась, потом задержали…». Идеальная неразбериха. Идеальное совпадение. Идеальный момент, чтобы что-то незаметно подсунуть в карман или в сумку растерянному человеку. Особенно если этот человек уже привлек к себе внимание, роняя на пол зеленое вещество. Руки его сами, будто помимо воли, потянулись к системному блоку. Проклятое любопытство, профессиональная деформация и что-то еще, личное, заставили его проигнорировать правила. Он воткнул флешку. Компьютер пискнул, опознав накопитель. На экране появилось окно проводника. Один файл. Без названия. Просто «Документ 1». Расширение — .txt. Максимов щелкнул по нему дважды. Открылся «Блокнот». На белом фоне чернели несколько строчек, набранных моноширинным шрифтом. Не сообщение. Не признание. Адрес. Просто адрес: «ул. Заводская, 17, склад №4». И ниже — дата и время: «13.12; 13:10». И все. Ни подписи, ни объяснений. Просто координаты и срок. Макс откинулся на спинку стула, и по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в кабинете, где батареи были отключены уже третий день из-за поломки системы в подвале. Его утреннее дело только что превратилось во что-то совершенно иное. Кто-то использовал Вишневскую как живого, ничего не подозревающего курьера. Подбросил ей этот цифровой груз в момент хаоса, чтобы избавиться от него, пока за ним шла охота. А она, бедолага, даже не почувствовала подмены. Ангелина думала, что ее проблема — это задержание. На самом деле, она вышла отсюда, даже не подозревая, что у нее в кармане могла быть бомба замедленного действия в виде этой флешки. И теперь эта бомба тикала на его компьютере. Он резко выдернул накопитель из порта, как будто это была гремучая змея. Пес вздернул свою мохнатую голову на диване, наблюдая за своим лучшим другом, чувствуя смену настроения. Его мозг лихорадочно заработал. Нужно было проверить камеры в метро. Установить, кто мог быть рядом с ней в тот момент. Проверить, не ведется ли сейчас в городе какая-то подпольная активность, связанная с этим адресом. С этим районом. Проверить того же Осипова, так удачно забравшим ее прямо после выхода из метро. Была ли это уже паранойя, вот так подозревать собственных людей? Нет, это был один из методов выживания. И еще одна, самая неприятная мысль вонзилась ему в сознание, как заноза: а те, кто преследовал человека с флешкой… Они видели, как ее задержали? Видели, как Вишневская зашла в этот участок? И если да… то теперь они знали, где искать пропажу. Могли банально начать слежку. Его взгляд снова упал на пустой стул, где совсем недавно сидела Ангелина перед уходом. Он только что подписал ей свободу. А теперь с ужасом понимал, что, возможно, выпустил ее прямо в центр чужой, невидимой для нее игры. — Чего замер, будто призрака увидел? Или у тебя там чай опять остыл? Хмурое лицо не греет, Макс. «Искрометная» шутка осталась без внимания. Леонидов, как всегда, появился в дверном проеме абсолютно бесшумно и вовремя. Настолько же вовремя, как закипающий чайник в тот миг, когда ты отвернулся. Он вошел в кабинет, и само пространство вокруг него, казалось, становилось спокойнее, упорядоченнее. Алексей Леонидов всегда был полной, зеркальной противоположностью Максима. Где Макс — буря, резкие движения, пороховые газы и острые углы, там Леша — тихий залив, плавные жесты, запах свежего белья и ровные линии. Он редко и умеренно выпивал, не курил, всегда был выбрит, а его голос не повышался даже во время самого жаркого допроса. Именно за эту невозмутимость его когда-то и ценил Максимов больше всего. Именно на эту невозмутимость он и положился тогда, в самый трудный момент своей жизни, попросив присмотреть за Леной. И Леонидов присмотрел. Так хорошо, что в итоге женился на ней. Предательство? Да. Глубочайшее и болезненное. Но странным образом даже после этого где-то в самой глубине, под всеми слоями горечи и водки, у Максима оставалось твердое, незыблемое знание: если завтра на Лешу наведутся стволы, он, Макс, не раздумывая, шагнет перед ним. По старой памяти. По той дружбе, которая была настоящей, прежде чем ее отравила любовь к одной женщине. Максимов медленно поднял голову, сжимая в кулаке флешку так, что пластик затрещал. — Не призрак, — хрипло сказал он. — Хуже. — Максимов повертел накопитель в пальцах и бросил его на стол. Флешка, звякнув, упала к Леонидову. — Нашел под вешалкой. После того, как нашу огородницу выпустили. Леонидов не спеша поднял предмет, разглядывая его с невозмутимым любопытством ученого, рассматривающего новый вид жука. — Огородница? — переспросил Алексей, лениво вздернув бровь. Потом завертелись шестеренки в его идеально отлаженной памяти. — А, та самая… С петрушкой? Ой, о ней весь участок сейчас разговаривает. Умора такая. Он коротко, сухо хохотнул, но смешок застрял в воздухе, когда он увидел лицо Максима. Не убийственную серьезность — с ней Леонидов умел работать. А то, что было за ней: лихорадочный блеск в глазах, неестественная собранность, как у пружины, которую до отказа сжали. Тот самый блеск, который всегда предвещал беду и выговор с занесением в личное дело. Леша тут же поджал губы, прочистил горло, сметая с лица и тень улыбки, и мимолетное, непроизвольное любопытство, которое скользнуло в голос при упоминании «огородницы». Он знал. Знал, что Лена, выходя из этого кабинета полчаса назад, была бледнее обычного и что-то резко и цинично бросила о «дешевых подозреваемых», которых Макс якобы «рассматривает слишком пристально». И знал, что его жена все еще ревнует своего бывшего. К женщинам. К их совместному прошлому. К его работе. К его мрачному одиночеству, в которое она когда-то входила и из которого ушла. И эта ревность, тихая и ядовитая, была еще одной невидимой трещиной в их, казалось бы, идеальном браке. Трещиной, которую он старался не замечать, но которая давала о себе знать именно в такие моменты. В груди начал формироваться ком. Злость. Привычное раздражение. Не на Макса. На всю эту ситуацию, в которой они двое оказались. Именно поэтому его следующий вопрос прозвучал суше и жестче, чем Леонидов планировал. Он отрезал путь к шуткам, к отступлениям. Перевел разговор в одну плоскость — служебную. — Флешка, — повторил он, и в его голосе не осталось ничего, кроме рабочего тона. — Продолжай. — И я воткнул ее, — Максимов провел рукой по лицу. — Там один файл. Адрес и время. Тринадцатого числа в час дня. Улица Заводская, 17, склад №4. Леонидов перестал вертеть флешку. Спокойные глаза стали очень внимательными, слегка непонимающими. — И что? Узнаёшь адрес? — И что? Ты серьезно, Лешенька? — Максимов усмехнулся бесцветно. — Она в метро устроила цирк с этой… петрушкой, черт бы ее побрал. Кто-то в этой толкучке мог ей эту флешку подсунуть. Использовать как живого, слепого курьера. А ее благополучно задержали и привезли сюда. Значит, те, кто преследовали настоящего носителя, видели это и теперь знают, что улика у нее, этой Вишневской. Не тупи, Леонидов. Алексей положил флешку на стол тем же отточенным, безэмоциональным жестом, каким его жена клала заключение экспертизы. Движение было выверенным, с налетом нарочитой небрежности, которая стоила ему внутреннего усилия. — Это перестало быть твоей проблемой ровно в тот момент, когда ты подписал постановление, Макс. Дело закрыто. Концы в воду. Найденный постфактум предмет — это хрестоматийный случай для пункта 4.7 инструкции. Сдаешь дежурному, вносишь в журнал находок, запускаешь рутинную проверку на владельца. И стираешь из головы. — Его голос был ровным, как линия горизонта, но в нем звучал не приказ, а усталая констатация правил игры, по которым они все якобы играли столько лет. — Стереть из головы? — Голос Максима вырвался не криком, а низким, сдавленным рычанием, от которого даже воздух в кабинете, казалось, содрогнулся. Он резко встал, и старый стул с оглушительным скрежетом откатился к стене, будто спасаясь от его гнева. — А девчонка? Вишневская? Я роспись под ее невиновностью поставил, а сам, выходит, подписал ей приговор! Те ублюдки, которые охотились за этим куском пластика, — они же не слепые! Они видели ее лицо в той толкучке. Видели, как ее загружали в машину. И теперь их логика проста: либо флешка все еще у нее, либо она уже передала ее нам. В первом случае она — мишень. Во втором — живое доказательство, которое лучше убрать. Макс прошелся по кабинету, его шаги были тяжелыми, нервными. Вся его натура, весь его изъеденный цинизмом, но неистребимый стержень — эта проклятая, нелепая тяга защищать тех, кто попал под колеса системы по чистой случайности, — восстала внутри него. А тут еще и этот… личный интерес, как любит изъясняться Лена. Призрачный, едва наметившийся, но от этого лишь более раздражающий. Мысль о том, что ее могут найти где-нибудь в подворотне, заставляла его кровь стынуть в жилах куда сильнее, чем абстрактная «профессиональная ошибка». Он остановился напротив Леонидова, упираясь руками в стол. Выдохнул. Вдохнул. Повторил несколько раз. — Ладно, допустим, что флешка не ее. Кого-то из наших. Что весьма сомнительно, учитывая, что подобным пользуется лишь Вахтанг, у которого порядок на первом месте. Но ты говоришь «не моя проблема». А чья тогда? Дежурного, который запишет в журнал и благополучно забудет об этом до конца смены? Это не безделушка, Леша. Это координаты. Время и место. Завтра днем. И что-то или кто-то там будет. Леонидов слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Но в глубине глаз, за броней спокойствия, что-то шевельнулось. Он видел эту вспышку. Видел не просто служебное рвение. Видел ту самую, старую, неисправимую черту Максима — нести на своих плечах вину за весь мир. И видел еще кое-что. Ту искру, которую зажгла в нем эта самая огородница. И от этого ему стало еще более горько и тяжело. Потому что он понимал: остановить Макса сейчас было невозможно. Правила, инструкции, даже голос разума — все это разбивалось об его упрямую, самоубийственную готовность лезть в самое пекло за того, кого он сам же и «подставил». Даже если этот «кто-то» был всего лишь самым ярким впечатлением в самый грустный день. — Максим, — голос Леши прозвучал тихо, но с той железной интонацией, которая обычно останавливала ссоры в отделе. — Ты хочешь помочь? Хорошо. Но… Не лезь один, как обычно. Это может быть ловушкой. Или началом чего-то большего. Ты можешь не потянуть в одиночку. Опять. В последнем слове — «опять» — повисла вся их общая история. Все провалы, все выговоры, все случаи, когда Максимов, движимый своим жестким, не терпящим полумер чувством справедливости, ломал все правила и оказывался на краю. Леонидов больше не мог на это смотреть. Даже если для того, чтобы остановить друга, приходилось вставать на его пути и говорить с ним так же жестко, как начальник с подчиненным. Макс же тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Он понимал логику Леши. Он всегда ее понимал. Но понимать — было одно. А оставить все как есть, зная, что где-то там, в зимнем и заснеженном городе, ходит ничего не подозревающая девушка, на которую уже, возможно, наведен прицел… Это было выше его сил. Его природа, его проклятая, неисправимая натура, восставала против такого «разумного» подхода. Следователь перевел дыхание, и взгляд его, горячий и несгибаемый, уперся в спокойные глаза друга. — Хорошо, — сквозь зубы сказал Максимов. — По процедуре. Но камеры в метро я проверю сам. Я хочу знать, кто ей это подсунул. Если подсунул. Хотя бы для отчета.

***

Горячая вода смыла с Ангелины Вишневской липкий налет унижения, усталости и того странного, щемящего чувства, которое оставил после себя кабинет №108. Она стояла под почти обжигающими струями, пока кожа не покраснела, пытаясь выпарить из себя память о холодных стенах, насмешливом взгляде Кати и… о нем. О следователе с глазами цвета тучи и руками, которые так крепко сжимали ручку, будто это был единственный якорь в этом абсурдном утре. Она вышла из ванной, закутанная в шелковый халат цвета лаванды, с полотенцем на голове. В квартире пахло кофе и… жареным беконом? Геля удивленно моргнула. Ее кухня, обычно зона тактического минимума — чай, заваренная лапша, яйца, — сегодня напоминала поле битвы гастрономического энтузиазма. — Ну что, мокрая цыпочка, оживаешь? — Катя, сбросившая шубу на диван и закатавшая рукава дорогой блузки, лихо переворачивала на сковородке яичницу. Рядом дымил тостер, а на столе уже красовалась тарелка с нарезанным сыром. — Решила, что тебе нужна реабилитация калориями. А твой холодильник, Геля… Это печально. Как будто в нем живет призрак анорексичной балерины. Работаешь с собаками, а сама забываешь поесть. Типично. Геля слабо улыбнулась, опускаясь на стул. Катя была права. Ее жизнь в тридцать лет была странным сплетением ярких всплесков — работа с умнейшими животными, редкие вылазки с подругой, взрывной сарказм — и тихого, почти аскетичного быта. Пустой холодильник был не символом бедности, а следствием того, что она слишком много отдавала энергии в центре, возвращаясь домой лишь чтобы выспаться. Одиночество? Да. Но привычное, обжитое. Как эта квартира с книгами по кинологии, парой комнатных растений, борющихся за выживание, и огромным, мягким диваном, на котором она любила засыпать под тихий звук телевизора. — Ты моя спасительница, — прошептала она, принимая дымящуюся кружку кофе. Горячее сладкое питье, потому что Яшина знала о правиле «Двух ложек», обожгло горло, и это было блаженно. — И мы все-все обсудим. Просто дай час на восстановление. — Да хоть два, — махнула рукой Катя, ставя перед ней тарелку. — Главное — не впадай в депрессию из-за этого утреннего цирка. Хотя… — ее глаза хитро сузились, — если судить по тому, как ты пялилась на того следователя, не вся утренняя программа тебе была неприятна. — Кать! — Геля покраснела, но запротестовать не успела. В этот момент в квартире раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Обе женщины вздрогнули. Геля слегка насторожилась. Она жила одна, не ждала гостей, а доставку они не заказывали. Катя бросила на нее вопросительный взгляд. «Кто это?» — Соседи? Может, я слишком громко музыку включала в душе? — предположила Вишневская, вставая. Но сердце почему-то забилось тревожно, мелко и противно. Инстинктивно. Она подошла к двери, не глядя в глазок. Ошибка. Первая и роковая. — Кто там? — спросила Ангелина, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Прием из работы с агрессивными собаками: никакой суеты, низкие, четкие тона. — Сосед снизу! — донесся из-за двери мужской голос, глуховатый, сдавленный, будто говорящий прикрывал рот. — У вас потоп! Всю мою кухню заливает! Открывайте, срочно! Логично. Возможно. Прорвало трубу где-то в стене. Но инстинкт, тот самый, что помогал ей предугадывать настроение овчарок, закричал внутри тревогой. Что-то было не так. Слишком настойчиво. Слишком… правильно. Как заученная фраза. — Сейчас, — сказала Геля, уже поворачиваясь к Кате и делая ей резкий, отрезающий жест рукой: «Молчи. Не двигайся». Она метнулась к телефону, лежавшему на кухонном столе. Нужно было вызвать… кого? Полицию? Из-за возможного потопа? Это звучало безумно. Но времени на раздумья не было. Раздался новый звук — не звонок, а глухой, металлический скрежет. Кто-то пытался вставить что-то в замочную скважину. Не ключ. Отмычку. Ледяная волна страха прокатилась по спине Гели. Она бросила телефон и, не думая, схватила со стола первый попавшийся относительно тяжелый предмет — увесистую стеклянную солонку в форме совы. Катя замерла у стола, ее глаза стали огромными от ужаса. Дверь содрогнулась от мощного удара ногой в районе замка. Дерево треснуло. Еще удар. Петли взвыли. Ангелина отступила в центр прихожей, сжимая в потной ладони холодное стекло. Ее дыхание участилось, но руки не дрожали. Нет. Страх был, острый и животный, но поверх него нарастала ясная, холодная ярость. Это ее дом. Ее крепость. И сейчас сюда ломились. С третьего удара замок обычной двери не выдержал. Та с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме стояли двое. Не соседи. Первый — коренастый, с бычьей шеей и плоским, невыразительным лицом, в потрепанной куртке. Второй — потоньше, поменьше, с нервными движениями и острым, голодным взглядом. Оба смотрели на нее не как на причину потопа, а как на цель. — Где она? — сипло спросил коренастый, шагая внутрь. Его глаза скользнули по прихожей, по открытой двери в комнату, по перепуганной Кате на кухне. — Отдавай, сука, и не ври. Мы видели, как тебя забрали. Знаем, что у тебя, если ты не слила информацию ментам. Геля поняла лишь одно: они что-то ищут. Что-то, что, по их мнению, должно быть у нее. Петрушка? Мысль была настолько абсурдна, что мозг отбросил ее мгновенно. — Я ничего не понимаю, — сказала Вишневская, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал твердо. Она медленно отступала, загораживая собой проход на кухню, где стояла Катя. — Уходите. Сейчас. — Ах ты ж… — худощавый парень рывком ринулся вперед, его рука потянулась, чтобы схватить ее за халат. И тут сработали рефлексы. Не рефлексы женщины, а рефлексы кинолога, который знает, что любое проявление страха — сигнал к атаке. Она не отпрянула. Наоборот, сделала короткий, резкий шаг навстречу, и ее рука с солонкой взметнулась в хлестком движении. Не ради силы удара. Ради неожиданности. Стеклянная сова со звоном ударила мужчину по щеке, заставив его вскрикнуть и отскочить. — Катя, телефон! Полиция! — крикнула Геля, продолжая отступать, но теперь уже к кухонному столу, где лежали ножи. Коренастый, увидев, что его напарника отбили, зарычал и бросился на нее. Он был сильнее, тяжелее. Он схватил ее за предплечья, сжимая так, что кости захрустели, и рванул на себя. Горячее, перегаром пахнущее дыхание ударило в лицо. Ангелина вырвалась одним рывком, научившись выкручиваться из захватов больших собак, и нанесла ему удар коленом в пах. Он охнул, слегка скрючившись, но не отпустил, а другую руку занес для удара. В этот момент с кухни, с диким, нечеловеческим воплем, налетела Катя. В ее руках сверкнула сковорода с остатками горячего жира. Она, не целясь, швырнула ее в коренастого. Раскаленные брызги попали ему в лицо. Он взревел от боли, отпустив Вишневскую, и схватился за глаза. Хаос длился минуты, но они казались вечностью. Худой уже оправился и, держась за скулу, лез в карман. В его глазах читалась не просто злость, а холодная решимость. Он что-то доставал. И тут в уже разрушенный дверной проем врезалась новая, гораздо более массивная тень. Это был Максимов. Он появился так стремительно и неожиданно, будто материализовался из воздуха тревоги, которая гнала его сюда. Высокий, с плечами, заполнявшими едва ли не весь проем, в расстегнутой коричневой куртке, черной, слегка помятой водолазке и таких же черных джинсах. В его глазах, тех самых, цвета грозового неба, бушевала теперь настоящая буря. Он не кричал, не требовал остановиться. Он действовал. Его взгляд, быстрый, как удар молнии, оценил обстановку за долю секунды: Ангелина, прижатая к столешнице, с диким взглядом и солонкой в руке; незнакомый мужчина с оружием; второй, корчившийся от ожога; и Катя, бледная как смерть, застывшая с пустыми и дрожащими ладонями. Худощавый уже почти достал из кармана складной нож. Лезвие блеснуло. Максим был на нем за два шага. Его движение было не спортивным, а уличным, жестоким и эффективным. Он не бил кулаком — он нанес открытой ладонью с разворота снизу вверх по руке, выбивая оружие. Нож со звоном отлетел в угол. Не давая опомниться, Максимов тут же выполнил второй удар — короткий апперкот в солнечное сплетение. Мужчина сложился пополам с булькающим звуком, лишаясь воздуха, и рухнул на пол. — Ну ты и слабенький, — хрипло усмехнулся следователь, разминая кисть. Коренастый, протерев глаза, с ревом бросился на Максимова сзади. Тот, будто чувствуя это спиной, резко присел и сделал разворот, позволив нападавшему пронестись мимо. А когда тот потерял равновесие, встал во весь рост и ударил ему локтем в основание черепа. Чисто, резко, без лишней жестокости, но с такой силой, что тот рухнул как подкошенный и затих. Тишина. Тяжелая, звонкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Гели и всхлипываниями Кати. В воздухе витали запахи жареного, пота, страха и теперь — нависшей угрозы, которую этот человек в черном только что материализовал и стер с лица земли. Макс стоял над двумя телами, его грудь тяжело вздымалась. Он повернулся к Ангелине. Его взгляд, еще секунду назад ледяной и безжалостный, встретился с ее. И в нем она увидела не триумф победы, а… панику. Глубокую, животную панику… за нее? — Ты… цела? — выдохнул он хрипло, делая шаг к ней. Его глаза бегло сканировали ее с ног до головы, ища следы крови, сломанных костей. Вишневская не могла говорить. Адреналин начал выходить из крови. Она кивнула, и вдруг все напряжение, вся собранность ушли. Ноги подкосились. Геля почувствовала, как ее халат распахивается на груди из-за ослабшего пояса, и она, в одном полотенце на голове и мокром от пота теле, вдруг осознала всю дикость и уязвимость момента. Стеклянная сова выпала из ее ослабевших пальцев и разбилась о пол. Максимов был рядом в одно мгновение. Он не обнял ее, не прикоснулся. Он просто встал между ней и беспорядком в прихожей, его широкая спина снова стала щитом. Мужчина схватил с вешалки первое, что попалось — ее длинное, кашемировое пальто — и, не глядя, накинул на плечи. — Прикройся, — его голос был приглушенным, но в нем слышалась сталь. Собранность. — А лучше переоденься. Быстро. Тебе нельзя здесь оставаться. Потом он повернулся к Кате. — Жива? Вызывай наряд для этих, — кивок на тела. Яшина, пораженная, кивнула, наконец зашевелившись и потянувшись за своим телефоном. Максим снова обернулся к Ангелине, которая стискивала края пальто дрожащими руками. Его лицо было близко. Слишком близко. Он пах холодным зимним воздухом, терпким одеколоном, кожей и чем-то металлическим — адреналином и опасностью. Порохом. — Слушай меня внимательно, — сказал следователь тихо, так, чтобы слышала только она. — Ты влипла во что-то очень грязное. Не по своей вине. Тот, кто толкнул тебя в метро, подсунул и кое-что еще. Что-то, за чем эти ублюдки охотятся. Я нашел кадры с камер. И теперь они нашли тебя. Твоя жизнь под угрозой. Ты едешь со мной. Сейчас.