Мой альфа-друг моего сына

По пути к отелю тянуло друг к другу, две половины, разорванные временем. В темноте ночного Токио, среди неонового мерцания улиц, в этом небольшом пространстве такси связывала страсть. Чонгук крепко прижимал Тэхёна, ладони скользили по тонкой ткани, изучая каждый изгиб. Пальцы нетерпеливо исследовали, пытаясь запомнить на ощупь каждый изгиб. Дыхание омеги сбивалось, а тихие стоны срывались с губ. Чонгук ловил поцелуями, заглушал, но жадность только росла. Всё смешивалось — запах, голос, вкус, касания. — Кхм, — донеслось с переднего сиденья. Голос таксиста выдал профессионально скрываемое раздражение. — Господа, мы приехали. Тэхён резко отпрянул, хватаясь за грудь и пытаясь прийти в себя. — Простите! — сбивчиво выдохнул на японском, лихорадочно отыскивая деньги. Чонгук только довольно усмехнулся, позволяя омеге самому расплачиваться, но не отходил, продолжая гладить по спине. Тэхён сунул таксисту сумму, явно превышающую стоимость поездки, и, не дожидаясь сдачи, поспешно выскочил из машины. Чонгук, всё ещё хохоча, последовал за ним. — Какой стыд! — тихо выдохнул, прижимая ладони к пылающим щекам. — И не говори, — Чонгук плотнее прижался носом к шее, вдохнув аромат. — Мог бы и подождать. Чего сразу выгонять? — Сразу видно, насколько ты взрослый, — фыркнул, но не отстранился. — До номера мы, конечно же, дотерпеть не могли. — Не могли. Ты слишком притягательный. Как я жил без тебя все это время? Не запах, а дурман. Не черемуха, а наркотик. Губы альфы легонько прижались к шее, пальцы прошлись по спине. — Чон Чонгук, отпусти меня немедленно! Но, — палец поднялся в предупреждающем жесте, — мы можем продолжить в номере. Омега хихикнул, быстро вырвался из объятий и, чуть пошатываясь после алкоголя, направился ко входу. Чонгук вздохнул, усмехнулся и сорвался следом. На стойке рецепции встретила та же девушка. — Доброго вечера, господин Ким, господин Чон, — кивнула, вежливо кланяясь. — Вам передали посылку. Оживившись, скрылась в подсобке, а через несколько секунд вернулась с огромной коробкой. Груз явно был не из лёгких — девушка напрягалась, но упрямо тащила к стойке. — О, спасибо! — Тэхён шагнул вперёд, пытаясь перехватить. Как только тяжесть оказалась в руках, понял, что зря. Спина тут же напомнила о себе неприятным хрустом. — Ты с ума сошёл? Отдай немедленно. Тебе нельзя таскать тяжёлое, я же рядом стою! — Какой у вас заботливый сын, господин Ким, — неожиданно выдала администратор, любезно улыбаясь. — И очень красивый. Тишина. Чонгук не сразу понял сказанное, был слишком сосредоточен на том, как перехватить груз не уронить заодно Тэхёна. Но когда смысл наконец дошёл, резко поставил коробку на пол. — Это. Мой. Омега! — почти рычание. — Вы нас оскорбить пытались? Девушка побледнела. — Ох, нет! Простите! — резко поклонилась, чуть ли не в пол. — Просто вы такой молодой, я подумала… Простите, пожалуйста! Мне не следовало это говорить. — Чонгук, заканчивай, — резко развернулся. — Она ведь не знала… Шаг в сторону номера. В груди было странное, тягучее чувство. Воспоминание, мысли, которые старательно отгонял. — Какой красивый у меня сын…, — выдохнул. — Чертовски хорош! Губы закусил, а взгляд упал вниз. Знает. Знает, как выглядит. Кто он есть. Кто они есть. Не забывал ни на секунду. Забывал только рядом с Чоном, когда тонул в запахе, когда вдыхал жадно, будто в последний раз. В номере — тишина. Тэхён даже не стал ждать альфу. Спиной к двери, медленно сползает вниз, прижимая ладони к коленям. Глаза смотрят в пол, но видят совсем другое. Видят границы, которые возвышаются, и страх. Дверь щёлкает, пропуская внутрь огромную коробку, за которой скрывается всё ещё разъярённый Чонгук. Ставит на пол с глухим стуком и, раздражённо цокая языком, направляется к Тэхёну. — Ты бы слушал их поменьше, сейчас бы уже акробатический этюд в кровати исполняли, — ворчит, складывая руки на груди. — Чего голову на коленях держишь? Подними её сейчас же! Тэхён не реагирует, лишь чуть сильнее вжимается в стену, ссутуливаясь. Альфа присаживается рядом, изучает внимательным взглядом. Омега сейчас выглядит совсем маленьким, будто с него сняли все годы, весь жизненный опыт. Руки чуть дрожат, губа закушена. В глазах — неуверенность, тревога, страх. Не сорокалетний мужчина, а пятилетний ребёнок, которого отчитали за шалость. — Так тревожит разница в возрасте? — Смягчает голос. — Я тебе больше скажу, альфа твой весь зелёный. Ни нормальной работы, ни собственного дома. Машина есть, но и то вроде на папу оформлена. Мне надо нос вешать, а ты тут нюни распустил. Весь такой взрослый, шикарный, непреступный. Другие истинные в койку прыгают через секунду. А он мне: «Не говори Тэмину». Альфа усмехается, выдыхает. — Мой альфа скулил так, что я готов был разломать свою жизнь в ту самую секунду, как встретил тебя. А ты стойкий. Тянет руку, накрывает ладонью сжатый кулак омеги. Чувствует, как тот чуть вздрагивает. — Тэ… Слушай, выбрось из головы все эти предрассудки. Мы портим отношения не потому, что не подходим друг другу, а потому, что слишком много думаем. И потому, что другие много думают. А особенно много говорят. Тэхён медленно поднимает голову, выдыхает, немного выпрямляется. Не говорит ничего, просто смотрит. Чонгук вздыхает, протягивает руки вперёд, приглашая его. — Ну что ты, мой хороший. Иди ко мне. Омега колеблется всего секунду, но затем сдвигается ближе, позволяя себя обнять. — Я люблю тебя, Тэ, — голос мягкий, тёплый. — Без всех этих условий, без социальных ограничений, без предрассудков. Люблю так, как есть. Полюби и ты меня, пожалуйста. Просто потому, что это я. Хотя, наверное, я действительно прошу многого… — Ты просишь мало, — шепчет, уткнувшись в тёплую грудь. — Меньше, чем заслуживаешь, Чон-а. Альфа чуть сильнее сжимает объятие. — Прости меня, — омега зарывается пальцами в ткань толстовки. — Вроде и решил для себя всё, а потом такие слова — и голову снова сносит. Я столько пережил за эти годы, но не принял во внимание, что судьба любит издеваться до конца. Всегда ценил свой возраст, думал, что перерос все эти подростковые загоны и наконец-то могу спокойно выдохнуть. А сейчас веду себя именно так, выставляя нас обоих на посмешище. — Тебя не одного это тревожит, давай честно? — Чонгук проводит ладонью по его спине, медленно, чуть надавливая. — В моих планах тоже такого не было. Тэхён усмехается, качает головой. — То, что тебе сорок три, меня пугает куда меньше, чем то, что ты — папа Тэмина. — Альфа говорит тихо, словно делится самым сокровенным. — Не каждый день хочется пометить омегу, который рожал твоего лучшего друга, твоего ровесника. Но, Тэ… — Чонгук утыкается носом в макушку, вдыхает аромат. — Есть то, что преодолеть мы не сможем. До укрепления связи, может, ещё можно было бы отступить… Но я не смогу тебя забыть. Уже никогда. Омега прижимается крепче. — Когда ты был далеко, когда не было возможности взять за руку, посмотреть в глаза… Ощущение, что внутри всё умирает. Я чувствовал, что ты тоже много думаешь, много ругаешь себя. Но и желание попробовать — тоже. А ты? Что ты чувствуешь сейчас, Тэ? — Твоё тепло, нежность, решимость, — пальцы чуть сжимают толстовку на груди. — Влечение? Альфа усмехается. — На счёт влечения ты совершенно прав, — губы касаются волос, а руки нежно сжимают талию. — Но это не совсем то, что я чувствую. Тэхён приподнимает голову, ловит его взгляд. — Мне хочется оберегать тебя, — вглядываясь в омегу внимательно. — Дать тебе уверенность в том, что я никуда не уйду. Покрыть весь твой негативный опыт, лаская тебя по вечерам после утомительной работы. Хочу верить, что ты сможешь меня полюбить, несмотря на все эти чёртовы предрассудки. Для меня ты теперь целая вселенная. Альфа осторожно, почти благоговейно касается щеки. — Ни о чём другом и думать не хочется. — Чон-а… — шепчет, и по щекам медленно катятся слёзы. Тихие, еле заметные. Но в этих слезах больше нет страха. Только облегчение. — Ну вот, взяла и испортила такой прекрасный вечер. Может, попросить её уволить? — Чонгук нарочито хмурится, пытаясь отвлечь омегу от слёз. — Не надо, давай забудем. Хочешь чаю? — быстро справляется с эмоциями, поднимается из уютных объятий, стряхивая длинный жилет с плеч. — Ты меня вроде на кофе приглашал, — приподнимает брови, озорно улыбаясь. — Что-то такого не припомню. Тебе наверняка показалось. Много пьёшь, Чонгук! Может, тебе таксист такое предлагал, а ты подумал, что это я? — Да это ты, пьяная нимфа, что-то запамятовал! «Мы можем продолжить в номере, Чонгук. Опусти свои лапы с моего зада, Чонгук!» — драматично передразнивает, закатывая глаза. — Да, точно, так и было. — Я точно ничего не говорил про свой зад! — возмущённо вскидывается, лицо моментально заливает жар. — По-твоему, я так себя веду? — Нет, господин Ким, вы ведёте себя слишком правильно. Как и подобает сорокалетним омегам. Вот только есть несколько нюансов, — Чонгук хватает за запястье и притягивает к себе. — Во-первых, мне двадцать, и я не должен строить из себя пятидесятилетнего хахаля, — шепчет прямо в ухо, закусывая мочку с маленькой серёжкой-гвоздиком. — Во-вторых, мне искренне плевать, сколько тебе лет, трахать я тебя буду так, будто у тебя первая течка, — ладони сжимают ягодицы, и у омеги срывается несдержанное «Ох». — В-третьих, на том столе тебе было плевать на возраст. Принимал ты меня хорошо, я бы сказал — качественно. Молодые омеги в подмётки не годятся тебе, король моего сердца, — Чонгук подхватывает Тэхёна под бёдра и впечатывает в ближайшую стену. — В-четвёртых… — Да заткнись ты уже, — срывается омега, врываясь в поцелуй, мгновенно углубляя его. Язык скользит по нёбу, переплетаясь, кружась в танце, таком же горячем рту. Губы краснеют, распухают от безжалостного контакта, от прикусов, от неутолимой жажды. Стоны сливаются с тёмным воздухом комнаты, перетекают в низкие рычания, в тихие проклятья, в имена сорванные. — Как скажете, господин Ким, — вбивается пахом в чужое тело, ощущая, как натянуты нервы, как всё кипит, взрывается внутри, греет до безумия. — Повтори это ещё раз, щенок, — грозно, властно, перед тем как снова прикусить его губу до крови, не оставляя выбора, не оставляя воздуха. — М… Блять, Тэ! — рвётся из горла, когда накатывает жаркая волна, едва не сбивая с ног, едва не заставляя потерять контроль. Но Тэхён всегда знает, когда нужно остановиться. Легко отталкивает, спрыгивает, босыми ногами ступая на тёплый пол. Напирает, толкает вглубь комнаты, ладонями, мягко, но с требованием. — Куда же делся господин Ким, Чон-а? Остался за дверью? Мне пойти поискать? — шепчет, смеясь. Идёт первым. Поддевает пальцами рубашку, медленно стягивая с плеч, обнажая себя перед жадным взглядом, перед сгоревшим до чёрных углей альфой. Ключицы, острый изгиб талии, тонкие запястья — тело тонет в полутьме, но глаза Чона ловят каждую деталь, каждую линию. — Тэ… — глухо, тяжело, низко, не знает, куда смотреть, где задержать взгляд, где не потеряться окончательно. — Давай, малыш, раздевайся тоже. Или мне моего мальчика самому раздеть? — тонкие пальцы ложатся на ремень, намёк настолько жирный, что Чонгук сжимает челюсти, едва не впиваясь ногтями в собственные ладони. — Твой малыш остался в Америке, — выдыхает глухо, обжигая кожу своим тоном. — В Японию ты приволок своего альфу. Будь добр. Ком в горле. Грудь ходит ходуном. Альфа не малыш. Альфа хочет по-взрослому. — О, у меня теперь их два! — жестко толкнув Чона на кровать. — Один мой прелестный сынок, которого я вырастил. А другой – альфа, который, если сейчас не снимет рубашку и штаны, трахать будет уголок душевой! — Какой свирепый, — облизывая губы, начиная хаотично раздеваться, — Папочка, возьмешь меня без подготовки? Я кажется от тебя теку. — Конечно, мальчик мой, но давай все-таки сначала с тобой поиграем, —омега снимает брюки сразу с бельем, становясь порочным яблоком из райского сада для альфы. — Я готов на все, господин Ким Тэхён, — снимая последние тряпки, что скрывали массивное тело. Омега замирает, взгляд цепляется за рельефные мышцы, обрамлённые сетью набухших вен, что вздуваются в такт глубокому дыханию Чона. Каждая линия, каждый изгиб тела альфы вырезан для него, создан, чтобы завораживать, сводить с ума, будить первобытный трепет. Глаза Тэхёна темнеют, затягиваются лихорадочным блеском, изучают, прожигают, не в силах оторваться. Горячие мурашки пробегают по позвоночнику, касаясь каждой клетки. Тяжёлый, терпкий запах альфы пропитывает воздух, смешивается с собственным, заставляя нутро пульсировать в ожидании. Сладкие капли смазки медленно стекают по внутренней стороне бедра, горячие, предательские. Чонгук видит. Чувствует. Втягивает носом, издавая низкое утробное рычание. — Тэ, — выдыхает. — Потрогай себя, Чонгук, — голос звучит низко, тягуче, ладони лениво скользят по собственным бёдрам, дразня, заставляя альфу следить за каждым движением. Выдыхает, едва сдерживая рваный вздох, но пальцы уже опускаются ниже, обхватывают стальное возбуждение, сжимают плотно, с нажимом. — Тэхён… — срывается хрипло, обессиленно, одно только имя выжигает изнутри. Глаза прикрываются, движения становятся медленнее, каждое прикосновение будит огонь под кожей, мышцы напрягаются, дыхание сбивается. Головка скрывается в ладони, вновь появляется, растягивая удовольствие, наполняя воздух горячим, густым желанием. — Смотри на меня. Приказ. Требование. Чонгук дрожит, выныривая из пелены наслаждения, взгляд тут же встречает чужой — тяжёлый, наполненный азартом. Тэхён расставляет ноги по обе стороны его бёдер, опираясь ладонями на колени, наклоняется ближе, впитывая, изучая, впиваясь взглядом в тело, что напрягается от одного присутствия. — Чон-а, сильнее, — губы растягиваются в медленной ухмылке, пальцы скользят по коже, вдоль ягодиц по бокам, поднимаются выше, приближаясь к паху, но не касаясь. Чонгук не дышит. Пальцы подчиняются приказу, сжимают крепче, амплитуда движений увеличивается, стоны срываются чаще, громче, гортанные, наполненные страстью. — Боже… — затмевает, когда горячий, влажный язык касается основания члена, когда вторая рука скользит ниже, массируя, давя, доводя до безумия. Тэхён дрожит. Запах накаляется, феромоны клубятся в воздухе, делают его тягучим, густым, сладким, будто грёбаный мёд. — Чон-а… — голос срывается на хныканье, руки цепляются за простыню. — Я теряю весь запал… У меня течёт из всех щелей… — Мог и не говорить, — рычит, в следующий миг меняя их местами, вдавливая в кровать, накрывая своим телом. Тяжёлый, горячий, завораживающе сильный. Тэхён мечется под ним, извивается, дышит прерывисто, зарывается носом в шею. — Что ты хочешь, мой хороший? Что мне сделать, чтобы было приятно? — Вставь в меня… хочу тебя… Чонгук усмехается, оглаживает, прижимает крепче, пальцами чувствует, насколько омега уже мокрый, насколько готов. — Конечно, но давай сначала с тобой поиграем, — ухмыляется, припоминая слова. — Раздвигай ноги, дорогой, сначала трахну тебя ртом. Тэхён подчиняется, и Чонгук сползает ниже, медленно, целенаправленно, оставляя тёмные отметины на коже, проходясь губами по лодыжкам, по икрам, по внутренней стороне бёдер, задерживаясь на особенно чувствительных местах, где пульс подрагивает под кожей. — Ты так течёшь… — слизывает с нежной кожи всё, что успело накапать, переходя плавно к самому сладкому. — Чон-а… Чон-а… — омега задыхается, спина выгибается дугой, мышцы сжимаются, пытаясь закрыться, но Чонгук только рычит. — Лежать. — Голос низкий, властный, срывается на утробный звук, пробирающий до дрожи. — Дай доступ, а то сейчас будешь кверху задом. Усмирён. Ноги разъезжаются ещё шире, бедра прижаты к животу, обнажая розовое, узкое, мокрое. Чонгук почти стонет, когда язык касается горячей плоти. Облизывает, смачивает, пробует на вкус, ласкает медленно, намеренно, затягивая, раздвигая внутренние мышцы, вызывая дрожь в омеге. — Меня ведёт, Тэ… — поднимается, вжимается в его губы жадно, почти безвоздушно. — Скоро здравого в голове не останется. Тэхён улыбается в поцелуе, обнимает за шею, притягивает ближе. — Вот и не сопротивляйся… Пальцы проникают глубже, раздвигают, растягивают, подготавливают, и тело принимает их так быстро, будто знало, что всё равно принадлежит этому альфе. — Чонгук… — хриплый выдох, спина выгибается дугой, когда заветная точка оказывается под прицельным натиском. — Сводишь с ума, когда стонешь моё имя… — рычит, нагибаясь ближе, вжимая пах в бёдра. — Хочу тебя. — Тогда войди… — Не могу, Тэ… — пальцы дрожат, скользят по горячей коже, по рёбрам, по животу, прижимая сильнее. — Боюсь сделать тебе больно. — Всё будет хорошо, Чон-а… — взгляд цепляется, в глазах вспышки — дикие, первобытные. — Давай. Глаза краснеют, вены набухают, клыки ноют у основания. Входит. Резко, спешно, со всей яростью, что копилась слишком долго. — Чёрт… — омега скулит, но не от боли. Напряжение пробегает по коже, нутро сжимается от переполняющего удовольствия. — Двигайся, альфа… иначе отправлю в душевую! — Не зли меня, Тэ… — начиная двигаться. — А то реально на конференцию поедешь только через пару лет! Толчки. Быстрые. Глубокие. Жёсткие. Амплитуда увеличивается, ритм становится рваным, дерзким, выбивающим из лёгких последние крупицы воздуха. Глаза омеги закатываются, слюна скользит по приоткрытым губам, по шее, скапливается в ямке у ключицы. А под задницей уже огромная лужа. — Теки, давай, Тэ, теки ещё больше, порадуй меня, омега… Резкий шлепок по ягодицам. Взвизг. Кожа тут же окрашивается в алое. Хлюпанье заполняет комнату, врывается в воздух раскалённой до предела спальни. — Умница, мой хороший… — Чонгук щурится, прижимая бёдра ещё сильнее, наклоняется, прикусывает запаховую железу. — Хочу тебя пометить… — Чон-а… — голос сбивается на стон. На удивление, омега не сопротивляется. — Тэ… — немного отрезвляет, заставляет замереть. — Серьёзно? — Да… Альфа… Клыки ноют. Мысли путаются. Не время. Не в Японии. Не тогда, когда Тэмин не знает. Но омега может сбежать. Снова. Исчезнуть. Игнорировать звонки. Память будоражит голову. Адекватность покидает. — Прости… — рычит, вжимая лицо в шею, вдыхая запах, что будоражит нутро, растормаживает инстинкты. — Прости… Хочу. Мой. Переход резкий. Омега оказывается лицом в подушке, Чонгук сзади, грубо разворачивая, толкаясь глубже. — Чон… — визг срывается с губ, в тот же миг волосы оказываются в жёсткой хватке. Узел набухает. Чонгук сжимает запястья омеги, разворачивая лицо к себе, властный, яростный, горящий. — Последний шанс, Тэ. — Голос тёмный, раскалённый, как лава. — Ты согласен? Губы омеги дрожат, глаза прикрываются, прежде чем выдыхает: — Я твой… Забирай… — Никогда больше от меня не убежишь, прекрасный… Клыки впиваются в шею. Оргазм накрывает одновременно, как цунами, как шторм, как последняя вспышка перед концом света. Метка. Тэхён задыхается. Каждая клетка тела оживает, каждая вена пульсирует, кровь наполняется огнём, наполняется звёздами. Принадлежность. Клятва. — Чонгук.… — почти плачет, сжимая плечи. Кровь капает по коже, смешивается с потом, впитывается в простыни. — Теперь ты мой, Тэ. — Обнимает крепче, разворачивает, укладывает рядом, прижимая к себе. — Навсегда мой. Узел сокращается. Смесь боли и удовольствия накатывает новой волной, отправляя омегу в бессознательное. Тэхён приходит в себя позже. Намного позже. Просыпается, ощущая себя выжатым, но удовлетворённым, и… Скользит взглядом вниз. И видит. И понимает. И сердце уходит в пятки. — Твоего папу! — в ужасе.