Мой альфа-друг моего сына

— Чего тебе? — раздражение на пределе. — Хватит на меня пялиться, мудак! — Нехер было с течкой садиться в самолёт, кретин! Омеги с возрастом совсем с ума сходят, — вздыхает сосед, закатывая глаза. — Неужели так сложно было запастись хотя бы блокаторами? Уже давно в климакс пора, а ты всё щенят хочешь. — Хамло! Необразованное и гадкое чмо! Единственное, чему Тэхён сейчас мог радоваться — это метке. Благодаря ей остальные пассажиры «сильного» пола пока держались в пределах разумного. Смешанный запах с сандалом подавлял собственный, вызывая в альфах больше раздражения, чем желания повалить и поиметь. Хотя, если уж говорить о том, кто кого хочет поиметь, то это был сам Тэхён. Причём желательно кочергой. Раздражение кипело в крови, и омега уже начинал подумывать, не оставить ли лужу под креслом назло этим двоим идиотам. Хотя горячие руки Чонгука в памяти мерещились куда чаще, чем хотелось бы. Картинки всплывали хаотично, без всякой логики, нарастающей волной обжигая тело, подчиняя разум. Пытался их отогнать, сосредоточиться на чём-то другом. Безуспешно. — Подвинься, пузатый, я в уборную, — толкнул соседнего альфу ногой. — Шевелись! — Охуеть! Теперь он мне ещё и приказывает! Да иди ты уже куда хочешь, а лучше застрянь в унитазе, чтобы до конца полёта не мешать всему живому на борту! — резко отодвигается, но при этом наступает второму соседу на ногу. — Твоего же папу! — взвыл другой альфа. — Мало того, что спать не даёте весь полёт, так ещё и калекой оставить решили! — Потерпишь, — бросил Тэхён на прощание и скрылся в узком проходе. Вода не приносит облегчения. Внешний вид оставляет желать лучшего: раскрасневшиеся щеки, волосы взъерошены от постоянного перебирания пальцами, мокрые джинсы и туника, глаза, которые горят слишком сильно. Нездорово. Смотрит на себя в зеркало, тяжело дышит, ловит себя на мысли, что всё, чего сейчас хочет — чтобы самолёт наконец сел. Не хватало ещё проблем. А то найдётся какой-нибудь альфач, которому будет плевать на метку. Такие истории бывали. — Дамы и господа, просим вас пристегнуть ремни, — раздаётся объявление даже в санузле. — Наконец-то… — сжимает в тиски раковину, закрывает глаза. — Главное, чтобы Чонгук не опоздал. Терпения не осталось… Немного погодя возвращается на своё место, усаживается, стараясь казаться спокойным. Бесполезно. Время замедляет свой ход. Ощущает, как воздушное судно начинает снижаться. Все чувства собрались в узел внизу живота, грудь сдавило ожиданием, а сердце забилось быстрее, пытаясь подстроиться под общее состояние хозяина. За окном разворачивается настоящее волшебство: облака, прежде далекие, как белые хлопья в акварельной дымке, теперь кажутся осязаемыми, рассыпчатые ирисы, написанные кистью мастера. Небо переливается оттенками золотого, алого, багряного —художник щедро смешал краски прямо на холсте. Но Тэхёну было плевать. Ему не нужны были эти высокохудожественные пейзажи, потому что каждая клетка тела тянулась к Чонгуку, потому что по бедрам скользили капли, потому что в голове нажали кнопку, которая больше не разжималась. Увлажнение сфинктера приводит к потере контроля. Головокружение, жар, дрожь, слишком острое осознание того, что альфа сейчас далеко, слишком далеко. Хотел его. Так сильно, что терпеть не представлялось возможным. Посадка. Руление. Подача трапа. Аэропорт. Паспортный контроль. Выход. Не помнил, как двигался, всё происходило автоматически, тело шло само, не дожидаясь приказов от обезумевшего мозга. Запахи давили, клубились в отвратительной какофонии, вызывая тошноту и слабость. Всё раздражало, всё казалось излишним, ненужным. Лента багажа двигалась слишком медленно, и эта задержка была сродни пытке. Капли пота текли по вискам, губы сохли, пальцы дрожали в напряжении. Нужно было одно — Чонгук. Только Чонгук. — Эй, красивый омега, помочь с багажом? — незнакомый голос прорывается сквозь туман, вызывает вспышку ярости. Узнаёт этот запах. Альфа с его рейса. Преследовал взглядом ещё в самолёте, вонзаясь липким интересом в ослабевшее тело, жадно впитывая сладкий, рвущийся наружу аромат. — Отвали, ушлёпок, ей-богу, не до тебя, — скалится, срывается на злость, защищается автоматически. Альфа не отступает. — Да ладно тебе, сладкий, не ломайся. Со мной легче станет. Тут в аэропорту отель есть, далеко ходить не надо. Говорит слишком медленно, слишком самоуверенно. И руки тянет. Потные. Огромные. Вонючие. Желудок скручивает, но взгляд уже цепляется за знакомый чемодан, что выезжает с ленты. Вскинув руку, ловит, сжимает ручку так сильно, что побелели пальцы. Мир качается. Нужно выйти. Нужно найти его. — О, и я свой нашёл, пошли скорее. Касание. Паника взрывается в груди, бешеным вихрем расползается по нервам. — Отвали, я же сказал, отвали, — голос дрожит, но в нём больше злости, чем страха. Запахи мешают дышать, мир рушится под их натиском, кровь кипит, мышцы слабеют. — Придётся нам на третий этаж идти, красота. Дойти-то сможешь? Альфа наклоняется, бесстыдно вглядываясь в лицо, изучает добычу. — Не трогай меня, — вырывается тихо, едва слышно, почти молитвенно. Тумблер в голове резко щёлкает, мир на мгновение замедляется, концентрируясь на одном-единственном моменте. Поиск. Лицо. Единственное нужное лицо. Он видит его. Красные глаза. Напряжённые мышцы. Грудь вздымается от тяжёлого дыхания. И огромный букет лилий, что валится на пол с глухим шорохом. Чонгук стоит, раскрывая в немом ужасе глаза и рот. Движется. Медленно, сначала будто во сне, но с каждым шагом всё быстрее. Он здесь. Он его заберёт. Тэхён ждал этого слишком долго. — Господин, — звучит неестественно ровно, слышится рычащий надлом, звериная угроза. — Отпустите, пожалуйста, моего омегу, пока я не сломал вам череп. В этом голосе нет просьбы. Шаг — и перед глазами проступает картина яростью, залитая сплошным красным светом. Всё тело пульсирует желанием действовать. Убрать угрозу. Защитить. Челюсть сжимается, хрустя под напряжением. Кулаки сжаты так, что ногти больно впиваются в ладони. В горле стоит глухой рык. Готов убить, если мудак не отступит — сожрёт. Альфа напротив мгновенно отшатывается, как только накатывает волна угрозы. Феромоны Чонгука заполняют пространство, давят тяжестью, сбивают с ног, проникают в каждую клетку. Слишком сильно. Слишком властно. Невозможно бороться. Невозможно противиться. — Твой? — Нервное покашливание. Ладони отдёргиваются, словно обжёгся. — Ладно, забирай. Значит, не светит. Ты его течного не отпускай больше, весь самолёт на уши поставил. Беззаботный смешок. — Ну, бывай. Ублюдок. Чонгук сдерживает рык, наблюдая, как альфа растворяется в толпе. Запах угрозы исчезает, но гул в ушах не утихает. Грудь тяжело вздымается, а ладони до сих пор напряжены. Но это не важно. Важно то, как Тэхён валится в руки. Как сразу становится таким слабым. Расслабляет мышцы, отпускает напряжение, позволяя себе рухнуть в спасительное тепло. Ладони Чона сомкнулись на теле, не выпуская, не позволяя пошатнуться. Плачет. То ли от возбуждения, то ли от облегчения. — Вот тебе и сюрприз, — голос сбивается, слова дрожат. — Машина стоит на парковке, Тэ. Идти три минуты, справишься? — Да, постараюсь… — голос полон мучения, а руки сами тянутся, прося обнять. Чонгук сдаётся. — Так дело не пойдёт, — дышит тяжело, в груди давит жар. — Я попробую тебя понести одной рукой, а второй чемодан возьму. Слышишь? Тэ, давай, мой хороший, забирайся. Просить и не нужно. Омега запрыгивает сам, гибкое тело ловят крепкие руки, а горячее дыхание проносится по шее. Чонгук потерян. — Нет, Тэхён, не надо, пожалуйста… — шепчет. — Я так не сдержусь. Немного осталось, потерпи. — Альфа… — вгрызается в подбородок, горячими губами зализывает укус. — Хочу тебя. — Ну почему ты такой… Почему сейчас? — стонет, практически бегом сигая, если бы не ноша. Тэхён ластится, требует большего. Нежные пальцы пробегают по плечам, шее, спине, зацепляя ткань, сминая, словно мешает. Дышит тяжело, в глазах нет ни капли разума. Потерян для общества, инстинкты правят им полностью. Воздух — свежий, но не помогает, только сильнее забивает голову, только ещё глубже прожигает внутренности. Омега вжимается в железу, закатывает глаза, чуть дрожит. Сигналят машины. Альфа за что-то извиняется. Но ему всё равно. Горячий. Молодой. Альфа. Дерзкий. Его. Его. Его. Оставляет багаж прямо около машины. На заднее сидение валит омегу, захлопывая дверь. Закрывает от чужих глаз. — Альфа… — мурлычет, голос вибрирует, пробирая до кончиков пальцев. — Я скучал. — Поговори мне ещё, течная и бессердечная сволочь… — Чонгук вытирает лоб, пытаясь найти крупицы самоконтроля. — Оставил тут, а потом приезжает весь мокрый. Что мне с тобой делать? Риторический вопрос. Ответ очевиден. — Вставь. Чонгук забывает, как дышать. — Повяжи. — Ч-что, прости? — в голосе неуверенность, сдавленный рык. Чувствует, как растут клыки, как член упирается в чёрные брюки, которые подбирал так тщательно. — Повяжи, хочу тебя. Узел хочу. И замолчи, умоляю. Возьми… Альфа! Боже. Чонгук падает в эту пропасть. — Да чтоб тебя… — голос теряется между поцелуем. Запах течки забивает лёгкие, проникает в каждую клетку, наполняя собой до краёв. В этом аромате — всё: мольба, преданность, просьба, жажда. В этом аромате — гибель Чонгука. Омега вжимается ближе, чуть изгибается, запрокидывает голову, убегая от поцелуя. Но Чонгук догоняет. Хватает за затылок, накрывает губы жадно, жёстко, запечатывает стоны прямо в себя. Пальцы срываются на нетерпеливое движение, стягивают с тела лишнее, разрывают границы. Чёрт с тем, что это парковка. Тэхён — его. Нижний взмокший атрибут еле как снимается, туника задирается, открывая слишком нежную кожу. Чонгук набрасывается на неё, посасывает, покусывает, вгрызается, впивается. Жадно, с нажимом, оставляя отметины, пропитывая собой. Омега стонет, почти задыхается от чувственного перегруза, прошибает нервный смех. Омежий член упирается в подбородок, раздражающе дразнящий. Чонгук не может проигнорировать. Проезжается по нему языком. Тэхён кричит. Боже. Пальцы сами находят путь, скользят внутрь, нащупывают точку наслаждения, растягивают, заставляя омегу молить, извиваться, проситься. Чонгук не торопится. Вынимает пальцы. Облизывает их. Сходит с ума. Тепло, теснота, вкус Тэхёна на языке. Снова скользит внутрь. Глубже. Омега бьётся, грозит свихнуться от ощущений. Нужно больше. Больше. — В меня. Сейчас же. Чонгук стонет. — Нетерпеливый какой… — почти шипит, доставая собственное орудие пыток. Приставляет. Тэхён замирает. — Реально повяжу же. — Ну так повяжи! — Ты хочешь от меня детей? — хрипло, с трудом, пока входит, растягивает, заполняет, растекается внутри. — Даааа… — стон вырывается сам. И вот думай — согласен на детей или просто теряет себя в удовольствии? Напряжение растёт. Сидение замаралось в сочащихся выделениях. Грудные клетки жалко пытаются успокоиться, но лишь расширяются вновь. Чонгук входит сильнее, стискивает в объятиях, вдавливает в себя всего Тэхёна. Неудобно в машине. Но кого это волнует? Тэхён выгибается, впивается ногтями в спину, оставляя страшные полосы. — Я себя сам в самолёте чуть не трахнул. Быстрее, Чон! — Я тебя мысленно в самолёте трахал! — рычит Чонгук, вбиваясь сильнее, разрывая ритм, приближая пик. — Почему мы не можем как нормальные люди? Тэхён сдавленно стонет, почти кричит. — То стол, теперь машина… — выдыхает Чонгук. — А говоришь, что старый. — Чон-а… Пытается перевернуть его. Поднять задом вверх, глубже войти. Гладкие стенки разрывают инстинкты. Он на грани. — Хотел того мужика? Признавайся! — Тебя только хотел, Чон-а… — закусывает губу, извивается, — Так хотел, что почти кончил от одной мысли… Чонгук захлёбывается. — Мечтал о руках, о запахе, о твоём огромном члене, который бы входил в мой текущий зад… — Продолжай, и я повяжу раньше времени! Сам зажимает ствол. Давит на головку. Выбивает из омеги последний кусок контроля. Тэхён глухо стонет, сдвигает ноги, создавая ужасающую тесноту. — Тэ… — рычит, вгрызаясь в шею, обновляя метку. — Гук… — взвизгивает, тело резко расслабляется. Чонгук не замечает. Не думает. Продолжает натягивать, кусать, зализывать, безжалостно забирая своё. Отклоняется назад. Любуется. Расширенный вход принимает идеально, но хочется остроты. Палец проезжается по собственному члену, входит внутрь. Тэхён вскидывается. — Чонгук! — голос прерывается. Непреодолимое давление. Омега горит. Чонгук стонет. Давит сильнее. Мнёт мошонку. Омега бьётся в руках, мурашки катаются по телу. — Я больше не могу! — Можешь, родной… — наклоняется ближе, убирая палец, но поднимая торс омеги. — Очень много… — Иди сюда, Тэхён… Целует везде, где может. Потные тела трутся, создавая идеальное сочетание запахов. Чонгук теряется в тесноте, впивается в каждый дюйм. Ещё. Чуть больше. Последний толчок. Кончает. Глухо. Рвано. Глубоко внутри. Выходит быстро, пока узел не расширился окончательно. Слышит разочарованный стон. — Не тут, любимый… — пытается отдышаться, ласково поглаживает по спине. — Дотерпи до дома и повтори, что просил. Нет тебе доверия, а то получится, как с меткой. Хочу, чтобы это было твоё истинное желание. Тэхён не слушает. Тэхён обиделся.

***

Тэмин не раз задавал себе этот вопрос, но, кажется, жизнь решила, что раз уж что-то должно пойти не так, то обязательно при нём. Два часа дороги. Автобус, поезд, маршрутка. К черту такую логистику. Тэмин хмуро разглядывает ухоженный трёхэтажный дом. Здесь всё создано для идеальной жизни: ровный газон, приглушённый свет на крыльце, ухоженные цветы. Ветерок пробегает по зарослям кустов, пронося в воздухе лёгкий аромат роз и зелени. — Недурно профессора получают… — бормочет под нос, осматривая территорию. Но оценить всю прелесть жизни в этом месте он не успевает. Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Чимин — радостный, оживлённый, ждущий. — Пришёл? — Да, мелкий. — Тэмин делает шаг вперёд, как только аромат булочек с корицей атакует рецепторы. — Доехать до вас было трудно. Впустишь? — Конечно. Тапочек нет, ходим босиком. — Не страшно. Дом внутри оказывается ещё больше, чем кажется снаружи. — С отцом я знаком, а мама? И вот тут проблема. — Её дома нет. — Что? — Отец на работе, мама тоже. Мы вдвоём. Нет, нет, нет. — Так не договаривались. — Альфа тянется к телефону, хмурится. — Давай хотя бы отцу позвоним. Это было его условием. Не хочется нарушать договорённости. — Звони. — Чимин пожимает плечами. — Сок будешь? Тэмин кивает, параллельно набирая номер профессора. Гудки. Никто не берёт. Пиздец. — Ну? — Трубку не поднимает. — Ой, да чего такого? — Омега протягивает стакан, хмыкая. — Не насиловать же ты меня собрался. Тэмин кашляет, едва не поперхнувшись воздухом. — На счёт насилия я подумаю, но вот безопасность твою потом не гарантирую. — Чимин ухмыляется, но в глазах смешинка. — Спасибо. — Принимает стакан, делая пару глотков кислого напитка. — Ты такой занудный. — Ты такой мелкий. Чимин закатывает глаза, смеётся. — Предлагаю фильм посмотреть. Потом можем поужинать. Я лазанью приготовил. — Ты готовить умеешь? — Да. — Омега пожимает плечами. — Но мама говорит, что у меня всё слишком жирное и мясное. Не понятно, на кого я рассчитывал. Родители такое не любят. «На меня», — хочется добавить Тэмину. — «Я люблю именно такое». Но вслух не произносит. Идёт за Чимином вглубь дома, с каждым шагом чувствуя всё больше уюта, но меньше уверенности в себе. Что он здесь делает? Садятся на диван. Чимин включает фильм, но альфа не смотрит. Изучает. Не его. Себя. Что-то не так. — Я передумал. — О чём? — Фильм. Давай поговорим. — О чём? — О твоей семье, например. Разговор идёт легко. Чимин говорит много, смешной, открытый. Тэмин слушает, отвечает, улыбается. Но чего-то не хватает. Нет искры. Нет той химии, что рисовали в книгах. Нет стремления к большему. Тэмин ловит себя на мысли, что говорит с младшим братом. — Ты чего грустный стал? Чимин приближается, смотрит в глаза. Слишком. — А? — Тэмин моргает. — Прости, я просто задумался. — Ощущение, что ты домой хочешь сбежать. — Прости, Чимин-а, просто… Как сказать? Как объяснить? — …не покидает ощущение, что я разговариваю с родственником. Не знаю, чего я ждал. — Например, этого? И прежде, чем Тэмин понимает, что происходит, омега целует его. Неожиданно. Легко. Коротко. Дыхание касается губ, язык проводит по нижней, влажный, мягкий. И в этот момент что-то в Тэмине ломается. Ощущение правильности. Ощущение безопасности. Ощущение контроля. — Чимин… — Тэмин? — Что ты… — Погоди. И снова. Язык скользит по губе. Тэмин цепенеет. Сердце бьётся слишком быстро. Пульс зашкаливает. Неправильно. Хочется продолжить. Страшно, что нравится. — Альфа… — Чимин почти шепчет. — Поцелуй меня по-взрослому. Хочу почувствовать, как нужен тебе. Что случилось, то случилось. Так думал, когда положил ладонь на затылок, слегка надавил, а потом приложился к губам в невинном поцелуе, ничуть не углубляя. Чимин смешно ёрзал на коленях, быстро смекнув, что прошлая поза была крайне неудобной. Но возбуждения не было от слова «совсем». Было чувство. Как будто где-то тает слишком холодное мороженое. - Чимин-а, я дома! – Донеслось из дверей, - Ох ты, боже мой, дети, какого черта? Ну почему с Тэмином постоянно такое происходит?!