Мой альфа-друг моего сына

Начальник шестого полицейского участка Квон терпеть не мог дела, которые заводили в тупик. Мужчина, взлохматив густые чёрные волосы, злобно дышал над папкой с делом №143-22, которое поступило в участок три недели назад. Простое на первый взгляд расследование стремительно превращалось в говно. Опыт говорил: если всё складывается слишком гладко, значит, что-то здесь не так. Когда улики собираются в один стройный пазл без сопротивления, когда свидетели появляются будто по расписанию, когда зацепки сами находят следователей — будь начеку. Потому что либо тебе подсунули нужную картинку, либо кто-то за кулисами направляет ход событий в выгодное русло. Это был именно тот случай. Сначала дело казалось стандартным: беременный омега, прерванная беременность, медицинские показания, эмоциональный срыв супруга. По статистике в подобных ситуациях виновником обычно оказывается будущий несостоявшийся отец. Омеги редко идут на такой шаг сами — их инстинкты работают иначе. Но не здесь. Следователи детально изучили окружение пострадавшего, собрали все жидкости, которые могли соприкасаться с губами в день трагедии, проверили показания гостей на свадьбе. Все сходилось к тому, что омега не принимал ничего самостоятельно. И вот, когда следствие застыло на месте, когда казалось, что туман не рассеется, началась череда странных открытий. Первая зацепка — видеозапись. На ней отчётливо запечатлён сын пострадавшего, Ким Тэмин, в медицинском учреждении, где приобретается тот самый препарат. Ирония в том, что в этой клинике подобные лекарства должны стоять на строгом учёте, но этого препарата там не числилось. Второе — внезапные свидетели. Вылезли, как черти из табакерки, заявили, что продали средство и готовы понести наказание. Без давления, без сопротивления, по сценарию. Квон задумчиво щёлкнул зажигалкой, не зажигая её, — привычка, оставшаяся с давних времён. Ким Тэмин. Возраст: двадцать один год.Род занятий: студент. Связь с пострадавшим: сын. Имел ли мотив? Имел. Лучший друг оказался истинным собственного отца. Не принял. Сложно обвинять, такое бывает. Но, по словам Чон Чонгука, смирился слишком быстро. Не слишком ли быстро? Папа считал, что сын поддержал, обрадовался. Но если была маска? Если в глубине души таил нечто совсем иное? Если ждал момента? Квон морщится. Если правда, значит, вся эта история… — Чёртов фарс, — выдыхает начальник, переворачивая страницу. Постукивает пальцами по столу, пытается сложить картину. И тут — стук в дверь. Резкий, настойчивый. Квон цокает языком. Направляется к двери, но опережён младшим по званию. — Я доложить хотел… — Младший по званию спешно шагнул в кабинет, но слишком резко затормозил, врезавшись лбом в широкую грудь начальника. — Ой… Прошу прощения, начальник! — Понабирают омег в отделение, а потом: «Прошу прощения, начальник!», «Я не специально, начальник!», «Я просто потёк на работе, вставьте в меня, начальник!» — Квон Ильнам усмехнулся, отодвигая красивое покрасневшее лицо на удобное для любования расстояние. — Квон Ильнам! Последнего я тебе точно не говорил! — Омега тут же вспыхнул, глаза разгорелись возмущением, дыхание стало тяжёлым, почти пар шёл из ноздрей. — Да? Обидно, — состроив невинную мордашку щенка, Квон гаденько ухмыльнулся. — Но только скажи — я всегда готов. Что докладывать-то собрался, мой хороший? — А! — Омега моментально выпрямил спину, переключившись на рабочий настрой. — Я тут сидел над делом Чон Тэхёна… и мне кажется, преступление совершил не его сын! Квон приподнял бровь. — Когда кажется, креститься надо, котёнок, а не бегать к начальнику с докладом. Ну и кто, по-твоему, иуда? — Странно, что тебя вдруг потянуло на религию, дорогой супруг… — ехидно хмыкнул омега, но тут же гордо выпятил грудь, сверкая глазами. — Но я почти уверен, что это Ким Сокджин! И с важным видом ткнул пальцем в торс мужа. — Ким кто? — Квон нахмурился. — Боже, с кем я вообще разговариваю… — Омега закатил глаза. — Ну тот, с издательства, который вечно бегает за пострадавшим. То ли секретарь, то ли ещё кто… Неважно! Я уверен, что это он! — И с чего такие выводы? — устало протирая лицо ладонями, Квон лениво поплёлся обратно к креслу. Выслушать омегу было долгом мужа, а вот начальник полиции уже давно хотел забить на работу и уединиться с этим красавцем дома. Но, беря во внимание опыт работы следователем и опыт супружеской жизни, прекрасно понимал: если сейчас не будет разговора — потом в кровати обломится. — Итак, давай по порядку, — серьёзно сказал омега, присаживаясь напротив. — Во-первых, Сокджин и Тэхён работают вместе. Он знал о беременности заранее и даже был гостем на свадьбе. Во-вторых, я нашёл свидетеля, который видел Сокджина в компании… Как думаешь, кого? — Удиви меня, конфетка. — Квон довольно облизнулся. — Ким Намджуна! — злорадно хихикнул омега, с шумом хлопнув ладонью по столу. Квон замер. В глазах блеснул опасный интерес. — Одним Кимы! — пробормотал он, открывая дело №143-22. — Так, если я правильно понимаю, это бывший муж… Ким Тэхёна. Прошу прощения — уже Чон Тэхёна, верно? — Бинго, мой смышлёный следователь Квон! — Омега оживлённо кивнул. — Тебя ничего не смущает в этом? Квон задумался. Внимательно перечитал один из листов дела, мрачно нахмурился. — Подожди… То есть Ким Сокджин и Ким Намджун знакомы? Тогда как так получилось, что Питерсон допрашивал Сокджина, а тот ни слова об этом не сказал? — В глазах начальника опасно сверкнуло. — И как, чёрт побери, Питерсон вообще работает?! — Погоди, дьяволёнок, есть ещё один интересный момент, — омега перешёл на заговорщический тон. — Сокджин общался с Намджуном перед свадьбой. Более того, мы выяснили, что Намджун был против брака Тэхёна и Чонгука. — Но в материалах дела об этом ни слова! — Квон ударил кулаком по столу, отчего папка с бумагами дёрнулась. — А теперь вишенка на торте, скушаешь? Или отложим на пару часов, чтобы ты выдохнул? — Омега явно издевался. — Выкладывай всё сразу! — рыкнул Квон, наклоняясь вперёд. — А Питерсона я уволю. Омега хищно улыбнулся. — Ким Намджун — бывший муж не только Чон Тэхёна. И, медленно прикрывая один глаз, выдержал долгую паузу, позволяя супругу переварить информацию. Эмоционально заводить мужа было любимым развлечением младшего следователя. — Не тяни, чёрт бы побрал твоего папу! — А вот это ты зря, мой сладкий, — омега лениво скользнул взглядом по возмущённому начальнику. — Он как раз на выходных к нам собирался. — Ни за что! — Квон резко привстал. — Я ещё с прошлых выходных не успел отдохнуть! — Ты слушать дальше будешь? — Омега утомлённо изучал новый маникюр, который, между прочим, оплатил утром его благоверный. Правда, тот об этом ещё не знал. — Да говори уже, малявка! — почти хныкнул Квон. — Ким Сокджина! — Омега соблазнительно улыбнулся, но тут же сузил глаза. — А вот за «малявку» ты потом ответишь, пупсик. Жду вылизывания во всех позах! Квон ошеломлённо присел обратно. — Охуеть. —Провёл ладонью по лицу, приходя в себя. — То есть, ты хочешь сказать, что Сокджин и Намджун могут быть замешаны в этом деле? — И не просто замешаны, дорогой, а замешаны по самые уши. Квон напрягся. — Сокджин — бывший муж Намджуна? — Ага. — Сокджин работает с Тэхёном? — Ага. — Был на свадьбе? — И не просто был — а ушёл через двадцать минут. — Общался с Намджуном перед этим? — Ну ты прям Шерлок Холмс, Квон. — Намджун был против брака Тэхёна? — Как бабка на лавочке клянусь! — И вот мы видим Сокджина в компании Намджуна, и вскоре случается инцидент с Тэхёном… — Квон потёр виски, складывая пазл. — Чёрт возьми, нужно пересмотреть все свидетельские показания. Проверить телефонные записи Сокджина и Намджуна. А что насчёт Тэмина? — нахмурился. — Его видели в медцентре, свидетели утверждают, что он купил препарат. Мы не можем исключать его полностью, — пришёл к самостоятельному выводу. — Но, если Сокджин действительно связан с Намджуном и у них был мотив, это ставит дело в совершенно ином свете. Мы должны проверить все версии. — Ты всё правильно понял, Квон. — Омега грациозно встал, смахнул невидимую пылинку с плеча и широко улыбнулся. — Собирай манатки, мы выезжаем! Муж Ильнама был собой доволен, выпархивая из кабинета начальника шестого полицейского участка. Кажется, кого-то ждёт повышение.

***

Тишина в доме была иной. Не уютной, не спасительной. Тянулась липкой пустотой, оседала в углах, пронизывала стены, пропитывала воздух. Здесь не звучал смех. Здесь не осталось запахов, которые согревали. Только фонарь за окном лениво раскачивался, кидая на потолок длинные дрожащие тени, похожие на призрачные пальцы прошлого. Чон Тэхён не выходил из кабинета. Время смазалось, как акварель под дождём. Дни слились в единую серую полосу, где нет различий между утром и ночью, между бодрствованием и сном. Омега писал. Писал так, будто только это могло удержать. Слова рождались из боли, из безграничной тоски, что разъедала сердце, оседая в костях тянущей ломотой. Создавал вселенную, которой никогда не будет. Мир, в котором «вишенка» родилась. В нём не было ни врачей, ни больничных стен. Не было ледяного ужаса, когда тишина заполняет пространство, оставляя после себя только капли крови на белых простынях. Там был ребёнок. Смех, первые шаги, тёплые ладошки, что тянутся к папе и отцу. Омега писал письма, хотя знал, что никто не прочитает. Оставлял советы. Записывал сказки, подбирая те, что сам любил в детстве. Придумывал собственные — о волке, что потерял свою звезду, но продолжал искать её в бесконечном ночном небе. Переплёл чужие истории, чужие судьбы, опыт тех, кто когда-то делился с ним в письмах. Создавал книгу. Не для себя. Для того, кто никогда не успеет её прочесть. Чернильные буквы после расплывались на бумаге после свежей печати. От слёз, от усталости, от того, что пальцы дрожали так сильно. Он не спал. Не ел. Не жил. Просто писал. Лист за листом. Письмо за письмом. Где-то в глубине сознания знал: если остановится, тьма настигнет. И тогда больше не останется ничего. Чонгук листал свежее издание под названием «Взрослые боли» — книгу, в которой Тэхён впервые обратился к кому-то старше десяти лет, через инструмент, доступный ему лучше всего, — через слова. Страницы шуршали под пальцами, строки впивались в сознание, вбирая в себя каждую эмоцию. Когда закончился основной текст, альфа уже хотел закрыть книгу, чтобы похвалить Тэхёна за невероятный труд, но… На последней странице, маленьким, почти незаметным шрифтом, стояли слова: «Посвящается моей вишенке». Сердце грохнуло в груди. Горло сдавило, взгляд помутился от слёз. Внутри снова взревела боль — рваная, жгучая, раздирающая душу. Волк зарычал, завыл. Но читал: «Я слышу твой смех, моя невидимая звёздочка. Тонкий, заливистый, ещё детский. Он напоминает мне, что любовь не знает границ, не имеет физического обличья, но всегда оставляет отпечаток на душе. Никогда не держал тебя на руках. Никогда не видел, как ты открываешь глаза. Не успел прошептать тебе на ухо, как сильно тебя люблю. Но я знаю — ты был. Ты есть. Представляю тебя смешливого, тёплого, с мягкими щёчками и пальчиками, что тянутся к моему лицу. Ты пахнешь солнцем и молоком, ты дышишь со мной в унисон. Я закрываю глаза и слышу твой голос, малыш. Маленький, звенящий, такой живой. Если бы ты был рядом, я бы показал тебе мир. Я бы носил тебя на руках. Я бы рассказывал тебе сказки перед сном и гладил по волосам, пока ты засыпаешь. Я бы учил тебя буквам, рисовал с тобой облака, целовал бы твою макушку. Ты не знаешь, как сильно я хотел бы услышать твой первый смех. Ты не знаешь, как сильно ждал твоего первого слова. Но знай, малыш… Если бы ты мог заговорить — я уверен, ты бы позвал своего отца. Я знаю, каким бы ты был. Ты был бы похож на него. В тебе была бы его сила. Его упорство. Его горячее, огромное сердце. Его черные глаза. Ты упрямо поджимал бы губы, как он, когда чего-то хочешь. Топал бы ножкой, когда недоволен. Ты смеялся бы, так же звонко, как он, запрокидывая голову назад. Бросался бы в наши объятия, ловко забираясь к нам на руки, точно так же, как он тянется ко мне во сне. Ты был бы храбрецом. Не испугался бы темноты, потому что знал бы — твой отец защитит тебя. Ты бы схватил меня за руку, когда начинаю волноваться, и сказал бы: «Папа, не бойся. Всё хорошо». Ты бы заглядывался в небо, мечтая о великом, и даже в самые тёмные дни находил бы свет. Ты был бы нашим солнцем. Ты не покинул нас, вишенка. Ты всегда с нами. В дыхании, в свете звёзд. Ты — в нашем доме. В моих снах. В каждом ударе моего сердца. Я люблю тебя, малыш. Пусть ты никогда не узнаешь этого, но я люблю тебя. Больше всего в мире. Эта книга посвящается тебе. Ты не увидишь её, но, возможно, она увидит тебя. И где бы ты ни был — ты всегда наш ребёнок. Я люблю тебя. Папа.» Читал, читал, читал, пока из глаз катились слёзы. Пока страницы не стали такими влажными, что их приходилось отдирать друг от друга. Пока сердце разрывалось на клочья. На каком-то круге пальцы разжались. Книга глухо шлёпнулась о пол. — Чон-а? — голос Тэхёна, осторожный, встревоженный. Но Чонгук уже не слышал. — Ааааааааааааа! — взвыл, вцепляясь в волосы. Шум. Бездна. Проклятье. Как больно. Как чудовищно больно. Хотел подохнуть. Взять на себя. Обменять своё сердце, свою кровь, свою жизнь на его. Хотел отмотать время назад, вырвать кости тем, кто посмел. Посмел! Подумать. Решить. Лишить. Хотел испепелить. Уничтожить. Разорвать. Хотел вернуть своего омегу. Маленького. Живого. Любить до невозможности. Баловать. Видеть, как растёт. Как солнечно улыбается. Нет. Нет, Тэхён ошибся. Их малыш выглядел бы не так. Видел перед собой только одно лицо. Черты полюбились настолько… что хотелось выгравировать на собственной памяти, чтобы не забыть ни единой линии. Их сын унаследовал бы. Улыбался бы так же — широкой, квадратной улыбкой, что светилась теплом. Гладил бы глупого, беспомощного отца по голове мягкими, нежными пальчиками. А Чонгук… А Чонгук тонул в боли. Потому что ничего этого не будет. Никогда. Тэхён стоял у двери, не смея подойти. Чонгук — сгорбленный, сломленный — сидел на полу, сжимая голову руками. Волосы растрёпаны, плечи дрожат. Не дышит, а захлёбывается воздухом, каждый вдох с рваными краями. Это его вина. Всё это время думал, что сильнее всех страдает. Что боль выжгла изнутри, не оставив ничего, кроме слов. Но сейчас…Сейчас перед ним сидит Чонгук, Тэхён понимает, что ошибался. Садится на колени перед альфой, осторожно касается запястья. — Чон-а… Тот не поднимает головы. — Чон, посмотри на меня. Резко вскидывается, и Тэхён едва не отшатывается. Глаза красные. Опустошённые. В них больше нет гнева, нет ярости, только тёмный, ледяной вакуум. — Как ты… Как ты можешь? — выдавливает, голос охрипший, сорванный. — Как ты вообще держишься? — Я… — с трудом сглатывает. — Я выплеснул всё на страницы, Чонгук. Я не знаю, как… но будто отдал всё туда. И теперь легче. — Легче? Как может быть легче? Как ты можешь дышать, когда… когда я… когда я… — Потому что ты здесь, — говорит твёрже. — Потому что ты жив, Чонгук. Потому что я потерял ребёнка, но не потеряю тебя. Я думал, что уже никогда не смогу смотреть на тебя. Что ты меня оставишь. Что останусь один. — Ты не один, — хрипло выдыхает, а в следующую секунду вцепляется в Тэхёна. — Всё хорошо, — шепчет. — Нет, — глухо. — Нет. — Будет, — обещает, обхватывая затылок. — Мы справимся, Чон-а. Мы будем жить за него. Я люблю тебя. Омега шепчет сквозь слёзы. Альфа всхлипывает. — Я люблю тебя, Тэ... Тишина стала другой. Не пугающей. Не разрывающей. Тёплой. Тэхён держит крепко, всем телом, всем сердцем. Чонгук задыхается, но уже не от боли. Просто дышит. Его шеей, его кожей, его запахом. Тэхён пахнет родным. Безопасностью. Домом. Жизнью. Без него Чонгук бы не смог. — Я здесь, — шепчет омега, поглаживая по спине. — Не уходи. — Никогда. Губы Чонгука находят тёплую, пахнущую. Проводит носом по железе. Альфа дышит глубже. — Я люблю тебя, — тихо, твёрдо. — Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю. Дышал бы тобой вместо воздуха. — Я знаю, — шепчет. — Я тоже. Обхватив Чонгука в поисках утешения, Тэхён пытался найти спасение в объятиях. — Чон-а… — тихо начал, голос дрожал от волнения. — Ты… ты веришь, что Тэмин мог… мог сделать это? Нашего ребёнка…? В этих словах слышалась боль, смешанная с мучительной неуверенностью. Тэхён не мог поверить. Не хотел верить. Собственный сын. Его гордость. Его радость. Как он мог поступить так жестоко? Омега пытался держаться. Общался с Тэмином, как прежде. Не поддавался страху. Не признавал правды. Быть может, боялся осознать: простил бы его. Даже за это. — Тэ… — произнёс шёпотом. — Я знаю Тэмина. Он — твой сын, мой лучший друг. Это не в его характере. Ты сам знаешь его лучше всех. О чём ты говоришь? — Но что, если… если он действительно…? — голос замер на полуслове, грудь сжалась от боли. — Любимый, — твёрдо. — смотри мне в глаза и скажи: ты действительно веришь, что твой сын, Тэмин, мог сделать что-то подобное? Ты знаешь его сердце. Его душу. Ты веришь в это? — Нет… — почти беззвучно. — Я не могу в это поверить. Это невозможно. — Так и есть, Тэ. Вот увидишь, всё скрытое всегда становится явным. Всё станет ясно… — шептал, проводя губами по макушке. Тэхён зажмурился, вжимаясь сильнее. Хотел верить. Должен был верить.

***

Такси мчалось по дороге, но Чимин этого даже не замечал. Глаза были прикованы к экрану телефона, где так и оставалось последнее сообщение. Всего два слова. «Не приезжай». Без объяснений. Без эмоций. Ещё пару дней назад Тэмин отвечал на звонки, пусть коротко, пусть сухо, но отвечал. Сегодня же телефон просто бездушно молчал, а сообщения оставались непрочитанными. Не хотел говорить. Не хотел видеть. Но Чимин не позволял. Не позволял отталкивать себя без объяснений, игнорировать, стирать их связь, словно её никогда не существовало. Да, в семье Тэмина сейчас было тяжело. Сам разделял боль, что поселилась в их доме. Видел, как рушились надежды, как Чонгук метался в темноте своего отчаяния, как Тэхён изливали свою скорбь в чернильных строках. Чимин был там. С самого начала. Видел, как Тэхёна, обессиленного, окровавленного, без сознания, везли на каталке по холодным больничным коридорам. Видел, как Чонгук кричал, как взгляд метался, цепляясь за врачей, за что угодно, что могло спасти. Знал эту боль. Чувствовал её. Но сейчас, когда Тэхён и Чонгук уже вернулись домой, что могло так сильно сдерживать Тэмина? Почему отдалялся? Почему исчезал? Почему избегал даже его? Чимин не понимал. Хотя... у него были догадки. Личные. Они касались его. — Ты слишком красив для того, чтобы твой альфа вот так с тобой обращался, — раздался голос водителя, и Чимин медленно повернул голову. Старый таксист улыбался в зеркало заднего вида, поглаживая свою татуировку на запястье. Рисунок уже выцвел, но угадывались очертания божьей коровки. Чимин даже не пытался улыбнуться в ответ. — Говорю, если твой альфа ведёт себя как последний дурак, могу познакомить тебя со своим сыном, — повторил водитель, чуть пожав плечами. — Если мой альфа посмеет сделать какую-нибудь хрень, — голосом напряжённым, — я обязательно попрошу номер, найду вашего сына и устрою ему свидание мечты в самой тёмной подворотне этого города! Таксист рассмеялся. — Ох, парень, он был бы только рад! Чимин фыркнул, сжимая телефон в руке так сильно, что побелели костяшки. Такси плавно остановилось у ворот университета. — Удачи, омежка. Чимин молча выскользнул из машины. — Спасибо, — буркнул через плечо. Таксист рванул с места слишком резко, лужа брызнула грязью прямо на белоснежные ботинки. Остановился, медленно опустил голову. В груди тяжело сдавило. Челюсть напряглась. Пальцы сжались в кулаки. — Чёрт подери… Ему хотелось развернуться и уехать обратно, но уже был здесь. Шаг за шагом двигался по знакомой аллее, ведущей к университету. Солнце пробивалось сквозь листву, играя бликами на мраморных ступенях. Воздух был насыщен ароматами цветов, чуть влажный после утреннего дождя. Где-то вдалеке смеялись студенты, кто-то спорил о результатах экзамена. Обычный день. Обычный. Пока Чимин не увидел это. Замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. На ступенях университета стояли двое. Омега: тонкий, гибкий силуэт, руки обвивают чужую шею, пальцы пробегаются по волосам, губы жадно приникают к губам. Альфа: сильный, знакомый до боли. Стоит спиной. Не отталкивает. Не сопротивляется. Отвечает. Целует в ответ. Чимин не мог дышать. Воздух исчез. Сердце замерло. Не закричал сразу. Сначала смотрел. Просто смотрел. Как его альфа. Его Тэмин. Целует другого омегу. — ТЭМИН! Крик разрывает весь главный корпус. Альфа замер сначала, а потом медленно отстранился. Повернулся к нему лицом. Тэмин не выглядел удивлённым, не выглядел виноватым. Просто смотрел пустыми глазами, как будто Чимин был для него ничем. — Я говорил, что не надо было приезжать. Мир Пака разлетелся на куски.