Мой альфа-друг моего сына

Чонгук чувствовал. Сначала — лёгкий укол. Что-то зацепило связь, нарушило равновесие. Потом — тревожная дрожь, колющая, настырная. Выросла, налетела штормом. Бросил планшет на стол, резко встал. Что-то не так. По коже побежали мурашки, шея зачесалась — раздражающе, жгуче. В груди пронеслась отвратительная волна: гнев, паника, отвращение. Возбуждение. Тэхён. Чонгук замирает, зрачки расширяются. В горле встаёт ком, руки сами сжимаются в кулаки. Что-то случилось. Дышать становится тяжело. В висках стучит. Запах в комнате — чужой, не родной, тяжёлый. Нет, это не Тэхён. Что-то другое, неправильное, грязное. Мерзко. Будто предательство. Будто измена. Но нет. Чонгук верит в него. В своего омегу. В их связь. Не предательство. Не измена. Сопротивление.  Чонгук резко хватает куртку, вылетает из кабинета омеги. Что-то случилось. Чонгук не помнит, как добирается до машины. Как распахивает дверь, как заваливается в салон, с силой поворачивает ключ в зажигании. Всё затянуто туманом. Несётся. Куда? В издательство. Тэхён уехал туда, знает. Минут сорок в нормальном темпе. На его скорости – десять. Но чертовы машины, пробки, улицы, которые вдруг стали слишком узкими, слишком медленными. Шея чешется. Руки трясутся на руле. Измена? Тэхён не мог. Не мог! Глаза налиты кровью. Челюсти стиснуты так, что скулы сводит судорогой. Вибрация телефона, входящий вызов. Тэмин. Сейчас не до него. Рывком сбрасывает звонок, сжимает руль, срывается на обгон, не замечая камер. К чёрту штрафы! Второй вызов. Грохочет сердце. Принимает. Слышит что-то. Имя срывается с губ друга. Понял. Все понимает. — Где вы?! Куда ты везёшь его?! — рявкает в трубку, голос ломается. На другом конце связь. Гулкий шум. Тяжёлое дыхание. Стон. Мой. Плохо. —  Чонгук, папе плохо. Плохо? Тело сводит судорогой. — Я предлагал отвезти домой, но он не хочет. Я довезу до отеля, скину тебе адрес сейчас. Приезжай. — Мог не говорить! Ревёт мотор. Страшно. До тошноты. Кто-то касался. Чужие руки. В голове стучит: сопротивление, сопротивление, сопротивление. Но если бы хотел? Нет. НЕТ! Адрес. Координаты. Вдавливает педаль газа в пол. Чонгук доезжает быстрее, дорога размыта, реальность тоже. Лишь красный адрес на экране телефона. Пять минут. Четыре. Три. Въезжает на стоянку, колёса со скрипом зарываются в бетон. Рывком дёргает ручник, выбрасывается наружу, хлопая дверью так, что сигнализация чужой машины вскрикивает тревожно. Нужен воздух. Рывком вытаскивает сигарету, подносит ко рту, чиркает зажигалкой, глубоко затягивается. Грудь ходит ходуном. Тревога. Гнев. Страх. Оглядывается по сторонам. Его машина. Тэхён уже здесь. Чёрный внедорожник стоит неподалёку, значит, внутри. Но что-то не так. Слишком не так. Рядом мелькает знакомый силуэт. Тэмин. Тот в нескольких шагах, нервно переминается с ноги на ногу. Чонгук сразу замечает. Видел. Знает. Слишком напряжён. Альфа сжимает зубы. В горле застревает звериный рык. Рывком прорывается наружу. Глухо катится по парковке, заставляя Тэмина вскинуться и дёрнуться назад. — Что случилось? — рычит, бросая сигарету под ноги и вдавливая носком ботинка в бетон. — Говори. Сейчас же. Парень сглатывает. Бледный. В глазах тревога, напряжённые плечи, губы пересохли. Чонгук уже всё понял. Но хочет услышать. Хочет знать, кого убивать. — Чонгук, послушай… — Тэмин делает шаг ближе, руки подняты в примирительном жесте. Но Чонгук не слушает. Осеняет, что начался гон. Звериный. Не может. Жажда крови сворачивается в комок в желудке, отдает в грудь, давит, сжимает так, что мир перед глазами плывёт красной дымкой. Хочет видеть его. Своего омегу. Вцепляется взглядом в машину. Чёрный силуэт. — Папа не виноват, слышишь?! Голова гудит, даже собственные мысли перекрывает шум в ушах. Где-то далеко Тэмин кричит. — Я сказал, не он виноват! — Альфа друга бросается вперед, преграждает путь, но Чонгук лишь хищно дёргает уголком губ. — Кто его трогал? — рычит, встряхивает за плечи, забывает, что друг. Но глаза уже на стекле машины. Крохотный. Омега дрожит. Поскрипывает. Скулит. — Чонгук, мать твою! — рявкает Тэмин, но у него нет шансов. Альфа не слышит. Давит друга в сторону и идёт туда. К своей паре. К своему. К тому, кого посмели тронуть.  Чонгук выхватывает из машины — резко, жадно, дико. Холодный, испуганный, не в себе. Омега дрожит сильно. — Мой. — рычит про себя, но слова срываются наружу. Мой. Мой. Мой. Мой. Прижимает к себе, зарывается носом в знакомую шею. И сразу морщится. Мерзко. Вонь. Отвратительно. Запах чужой. Чужой! Альфа вскидывает голову. Видит. Красный след на нежной коже. — ТЭХЁН! Все, слетел с катушек, дергает за волосы старшего, в лицо смотреть заставляет. Глаза в глаза. — Говори! Кто?! Кто посмел?! Смотри на меня! Говори, блядь! Омега не может. Не может, не в силах. Дыхание сбито, взгляд пустой, тело ломает, волнует, разрывает. Горячо. Больно. — Чон-а… — Тэхён жалобно шепчет. Трясет, как же трясет, запах альфы слишком сильный, мозги вышибает, пробирается в кровь, с ума сводит. Течка жжет живот, слабость адская, растерянность, теряет контроль. Чонгук все знает, видит, чувствует, руки мертвой хваткой сжимают теплое плечо. Потом убьет, потом подумает, но сначала.... — Если бы так не желал, уже бы убил... Слышишь, омега, за все потом ответишь. Не думает о том, что Тэхен мог попасть в плохую ситуацию. Мозги настолько съезжают, что уверен, что рога на голову поставили. Единственная мысль - перекрыть. Перекрыть опыт. Чтобы не ушел не дай бог от него, Чонгук не выдержит, Чонгук бы умер в тот же момент, как услышал, что кто-то лучше. Лучше, чем истинный. Лучше, чем его любовь. Тэмин вскакивает и хватает за руки, видя, как тот держит папу за волосы. Как это можно проигнорировать? Как? — Чонгук! — голос дребезжит от злости и шока. Альфа только рычит. Зубы клацают. — Животное… — Тэмин отходит в шоке, будто обжёгся. — Домой. Езжай домой. СЕЙЧАС ЖЕ! Орет не своим голосом, смотрит совершенно дико, по-звериному. Тэмин — не враг, но мешается рядом, ошивается зачем-то. Раздражает. Скрипит зубами. Никто не должен быть рядом, только он, только Тэхен. Больше никто. Вгрызается в шею. Хватает. Грязный. Чужой. Отвратительный. Сука, перекрыть, стереть, уничтожить. Только его, только Чонгука, только истинного. Тэхён вздрагивает, скулит, пальцы цепляются за плечи, растекается, умирает на руках горячее тело, ломается, трясется. Чонгук тоже умирает. От похоти. От злости. От чувств, что внутри кишат мерзким тараканьим гнездом. — Я убью и тебя, и его. Оприходую и убью. Так и знай. Дыхание в лицо, рычит, огрызает каждое слово. — Скотина. Какая же ты скотина. Как допустил? Как посмел?! Ненавижу! — Чон-а… Я не… — Заткнись, заткнись, ради бога, заткнись. Я не вывожу, Тэхён! А потом руки ласковые, которые нежно оглаживают щеки. Столько любви, что Чонгук вдохнуть боится. В глазах - он. — Я люблю тебя… Шепотом. Тихим. Схлопывается все, ушатом льется на голову. Клин. Чонгук ломается, всматривается, жадно ищет ответ. Не ошибся. Впивается в губы оглушительно. Без остатка. Тоже любит, что больно, что до позорной дрожи ноги сводит, когда Тэхён ладонями к себе прижимает доверчиво. Чонгук вваливается в отель, ноги омеги замком смыкаются на талии. Подхватил, как обезьянку, а тот только льнёт доверчиво, притирается ближе, стирая границы между телами, между болью и облегчением. В глазах никакого осознания, только сплошной жар, только помутнённый разум, только липкая зависимость от запаха, что вгрызается в кожу. Не помнит, как договаривался о номере, бросая документы на стойку со злой нетерпеливостью, не помнит, как сжимал карту в кулаке, вдавливая в терминал так сильно, что сотрудник отеля передёрнулся и украдкой взглянул на омегу, затравленного, дрожащего, слишком покорного. Чонгук рыкнул, предупреждая, не смотри, не твоё, не прикасайся взглядом, иначе прибью, сожру без остатка. Не помнит, как дверь закрывалась, глотая в пасть пустого коридора, не помнит, как лифт поднимался вверх, затягивая в бездну, не помнит, как больно вжимал Тэхёна в холодную железную стену, заполняя пространство своей жаждой, своими клыками, своими безжалостными прикосновениями. Только одно чувство. Только желание. Только дикое, обезумевшее, невыносимое желание стереть, забрать, перекрыть. Не помнит, как номер захлопнулся, отрезая их от всего мира, не помнит, как бросил омегу на кровать, сам навалился сверху, как зверь, как хищник. Только помнит, как рвёт ткань рубашки, как сдирает грубо, жадно, без сожаления, как чужой запах отдаёт противным ядром в нос, вызывая новую волну ярости, новой, безудержной, тотальной ненависти. Чужой. Касались. Прикасались. Почти забрали. Чонгук обезумел. Одежда летит на пол рваными клочьями. Губы оставляют красные полосы на горячей коже, заливая всё своим вкусом. Своим запахом. Только своим. Тэхён стонет. Не понимает, не осознаёт, теряется в течке, в огне, в жаре, в этом всём, что накрыло и не отпускает. — Чон-а… Тихо, жалобно. Чонгук вырывает имя зубами, отрывается от груди, глаза сверкают бешеным алым. — Громче. Не слышу тебя. — Чонгук! — Громче, — рычит альфа, губы шершаво скользят по линии подбородка, зубы оставляют следы. — Я сказал, громче. Руки тянутся, цепляются, ищут. Ловят его, держат. Чонгук клыками проходит по нежной коже. Глухо рычит. Чужой запах всё ещё здесь. Чужие прикосновения всё ещё здесь. Чужие губы касались того, что принадлежит ему. Не прощает. Не примет. — Я сотру, слышишь? Тэхён стонет в ответ, задыхается в безумии. Глаза полны тумана, дрожит, выгибается, плачет от желания. Но ему не больно. Чонгук здесь. Чонгук заберёт всё, вернёт всё. Руки срываются вниз, жадные, нетерпеливые. Омега горячий, мягкий, открытый. Его. Только его. Чонгук вжимает в кровать, впивается в шею, оставляя новый след, новый знак. Перекрывает. Стирает. Горло сдавлено эмоциями, слёзы душат, запинаются на губах. — Говори, — шипит Чонгук, накрывает собой, вдавливает глубже в матрас. — Кто тебя трогал? Ты же знаешь, что я с ним сделаю? Если узнаю. Молчание. Дыхание сбито. Сердце бьётся так, что кажется, сломает рёбра. У Чонгука в глазах — лезвия. В голосе — сталь. В теле — бешенство. — Ты меня понял? Тэхён выдыхает. Не отвечает. Только кивает. — Этого мало. Чонгук скользит взглядом вниз, туда, где дрожащие руки сжимаются на бедрах, где сводит от напряжения. Потом резко толкается в пах, наваливается, впивается вновь зубами в шею, глубоко вдыхает. — Чужой запах, — сквозь зубы. — Воняет.  Альфа вдавливает в подушку, губы впиваются в горло, оставляют следы, новые, яркие, незабвенные. Грубые руки гладят, не ласково, нет. Владеют. Требуют. Заполняют. — Ты только мой.  Рык. Жесткий. — Скажи. — Намджун приходил… — глухо. Чонгук резко застывает. — Чего? — голос обрушивается сталью. — Приходил. Говорил, что любил. Что хочет… вернуться. — дыхание сбивается. — Чон-а… Тело напрягается, как струна. Глаза темнеют, звереют. Но молчит. Дышит. Слушает. Отбирают. Старше. Мощнее. Умнее. Намджуну… сколько ему? За сорок. А Чонгуку? Двадцать. Всего лишь двадцать. Сопляк. Щенок. Не дорос, не достал, не вытянулся. Уйдёт. Бросит, потому что зачем Тэхёну этот мальчишка, когда есть взрослый, уверенный, когда есть мужчина. А он? Кто он? Зеленый, маленький, горячий, глупый. Рёв подступает к горлу. Чонгук судорожно вжимает ногти в кожу, стискивает челюсти до хруста, вдавливает лоб в чужое плечо. Ненавидит себя. За то, что такой молодой, что не может стереть годы, что в груди комком ползёт страх, липкий, тягучий, как гной. Ему никогда не догнать. — Я ударил его, — срывается шёпот. — Но он… трогал. Тронул. — Где? — низко, жёстко. Тэхён шевелится, открывает глаза, ловит жуткий, опустошающий взгляд. Запах гнева разлетается в воздухе. Альфа сейчас взорвётся, чувствует это кожей. — Не важно. Тэмин пришёл. Выгнал его. Я… — омега дрожит, переводит дыхание. — Потом расскажу. Потом. Чонгук вцепляется в волосы, наклоняется, рык срывается с губ. — Сейчас. — Чон-а… — слабый выдох. — Сейчас я твой. Только твой. Потом. Я люблю тебя… Чонгук всматривается в него, дышит тяжело. Бесится. Потом прижимает крепче, впивается зубами в шею. — Мой. Не даёт омеге шанса сказать ещё что-то. Вжимает в кровать, руки удерживают крепко, не давая вырваться, да и нет попыток. — Вяжу. — Тихо, но безапелляционно. — Я хочу от тебя ребенка, Тэ. Чтобы никто не трогал, никто не причинял вреда, никто не забрал. Никто! Всматривается в Чонгука, ловит бешеный взгляд, переполненный жадностью. — Да, — выдыхает, кончиками пальцев пробегаясь по горячей коже. — Да, Чон-а… Чонгук не спешит, хотя тело пульсирует в срывающемся нетерпении, сжигает каждый нерв до оголённой стали. Знает — может взять, сломать, вбиться в Тэхёна так, что омега выдохнется под ним, растворится, подчинится. Может. Но не хочет. Хочет, чтобы Тэхён сам тянулся к нему, сам ломался в руках, сам умолял. Гладит — медленно, изучая, наслаждаясь каждой мышцей, каждым нервом, каждым дрожащим от прикосновений сантиметром. Ладони неспешно скользят по телу, обводят плечи, медленно спускаются к талии, задерживаются на бёдрах, крепко обхватывая их, притягивая ближе. — Тэ… — шепчет, вжимаясь носом в изгиб шеи, медленно вдыхая его запах. Уже прекрасный. Притягательный. Дурманящий. Без примесей. Проводит языком вдоль пульсирующей артерии, смакуя вкус кожи, горячий, чуть солоноватый, такой… настоящий. Омега горячий под ним, подрагивает, уже почти срывается, но Чонгук не торопится. Обводит языком изгиб грудной клетки, опускается к соскам, берет один в губы, покусывает, втягивает, ловя в ответ судорожный вдох. — Боже… — срывается с губ Тэхёна. Альфа довольно усмехается, пальцы нежно проходят по животу, легонько надавливают, спускаясь всё ниже, к чувствительной коже внутренней стороны бёдер. Омега вздрагивает, руки судорожно сжимают отельные простыни. Чонгук наслаждается этим. Смазывает каждый шаг слюной и лаской, выстраивает маршрут поцелуями, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. Ладони раздвигают ноги шире, скользят по ягодицам, сжимают их так, что остаются красные следы. — Откройся для меня, Тэ… — тихо, требовательно, почти утробно. Слушается. Ноги разъезжаются шире, поднимаются, дрожат, мышцы напряжены, но податливы. Чонгук смотрит на него сверху вниз — в раскрытом виде, в полном ожидании, в сладкой беспомощности. Грудь вздымается тяжело, глаза пылают, губы покусаны. — Ты так прекрасен… МОЙ омега... Затем альфа опускается ниже, раздвигает ягодицы и первым же движением вдавливается языком в чувствительный, пульсирующий вход. Тэхён вздрагивает резко, глухо вскрикивает, срывается из-под контроля. Чонгук наслаждается этим вкусом. Облизывает, проходит по нежным складкам, проникает глубже, растягивает круговыми движениями, целует, покусывает, вылизывает до состояния липкого жара. — Чон… Чон-а… — голос тонет в удовольствии, слёзы выступают на ресницах, запястья уже не сжимают простыни, а обнимают голову, не давая отстраниться. Альфа улыбается, проникает глубже, обхватывает пальцами ягодицы, разводя их шире, даря ещё больше наслаждения. — Тэ… — хрипло, когда наконец поднимается, оставляя влажные поцелуи. Потом Чонгук почти не слышит, как из груди Тэхёна срывается хриплый стон, когда альфа двигается, вбивается глубже, заполняя до последней капли, до исступления. Слышит только собственную кровь, грохочущую в ушах, чувствуя, как нутро омеги сжимается вокруг него, тянет, затягивает в безумие. Тэхён в ответ выгибается, извивается под ним, целует то, что может достать — шею, ключицы, скулу. Глаза затуманены, дыхание сбито, а тело дрожит в сладком напряжении. — Чон… — хнычет омега, губы разомкнуты, подбородок запрокинут, готов принять всё, что альфа ему даст. Примет. И Чонгук даст. Ещё одно движение — и тонет. Хватает лицо омеги, грубо прижимает к себе, ловит губы в собственный поцелуй, впечатывает в него всё, что чувствует, всё, что пульсирует внутри. Вбивается последними движениями, ощущает, как нутро Тэхёна сжимается в сладком спазме, слышит, как стонет, обхватывая крепче, до боли в мышцах. И сразу же — захлопывается. Узел расширяется, блокируя выход, намертво связывая их, запечатывая. Альфа целует в висок, затем в уголок губ, медленно, выравнивая дыхание. — Всё, Тэ… — голос сорванный, тихий. — Теперь ты мой. Я люблю тебя. Больше жизни люблю. — Всегда был, ребенок… Всегда был только твоим. Тэхён улыбается.

***

Три дня в изоляции. Три дня, где не существовало ничего, кроме них двоих, кроме запахов, скрученных в единое целое, кроме запредельной, животной близости, которая не отпускала. Тэхён забыл про работу. Чонгук забыл про учёбу. Оба забыли про мир за пределами этих стен. Просто любили. Чонгук больше не злился. Не бесился, перестало трясти от ярости, от ревности, от страха, что слишком мал, что могут заменить, что не дотягивает. А потом пришёл в себя. Осознал. И начал извиняться. Тяжело, сбито, между поцелуями, между медленными прикосновениями, между моментами, когда глаза становились стеклянными, и пальцы дрожали от искренности. Один раз даже разревелся. Ребёнок, ну а что ещё сказать? Тэхён улыбался. Целовал его в мокрые щеки, гладил по спине, не говорил, что не нужно извиняться — просто принимал. Но мир не ждал, вынуждены были вернуться. И когда вернулись — их ждали. Дом был полон людей. Родители Тэхёна. Семейство Пак. Профессор Пак кипел, сидел ровно на диване, вылитый из мрамора, руки сцеплены, глаза налитые красным. Губы его жены дрожат, госпожа Пак аккуратно вытирает платочком уголки глаз, боится смазать макияж. — Позор. А перед диваном, на коленях, жалобно подняв глаза вверх — двое. Чимин. Тэмин. Оба смотрели на «родителей» альфы так, будто их вот-вот отдадут на растерзание волкам. Чонгук медленно моргнул. Тэхён устало выдохнул. — Я не хочу знать, что здесь произошло. — А лучше бы хотели знать, семейство Чон, — устало, холодно, без намёка на мягкость произнёс профессор Пак, пронзая жёстким взглядом. — Вроде как скоро дедушками станете. Да, Тэхён точно не хотел этого знать.