Самозванец.

Звон в ушах, кровь. Большое количество крови на руках. Нож. Кто это лежит? По форме кажется немец. Что происходит? Почему я в каком-то лесу?! Вокруг никого нет. Холодно и сыро. Начинает капать дождь. К горлу подходит тошнота. Взгляд упал на лицо парнишки, я не могу разглядеть кто это, лицо размытое. Сидя на нём, я смотрел, как у него в горле был воткнут нож. Я держал этот нож. Почему слёзы текут по моим щекам? Я плачу? Почему я плачу? Это ведь фашист. Внезапно страх наполняет всё тело. Мокро. Очень мокро. Это из-за дождя? Мне кажется я слышу кого-то. — Пора. — что? Кто это сказал? Какой-то шёпот, с правой стороны. Голос был знакомым. — Пора! — я резко открыл глаза. Крови больше не было. Я огляделся, передо мной стоял, Москва. Что произошло? — Доброе утро. Вам пора вставать. — я посмотрел на него, будто впервые в своей жизни видел. Мокро, спина вся мокрая. Это был сон? Наверняка. Холодок прошёлся по моей спине. — Да-да. Я сейчас встану. — как-то странно произнёс я, всё ещё не понимая, что произошло. — Поторапливайтесь, я буду ждать вас в тюремной части. — сказав это, Москва вышел из комнаты. Было слышно, как отдалялись его шаги. Я встал и покачиваясь прошёл к душевой. *** 31 мая 1942 год. 15:06. Я уже спускался к тюрьме. После утреннего холодного душа, уже придя в себя понял, что мне просто приснился сон. Было странное ощущений, будто рёбра довило. Такого ранее мне не снилось, но придавать этому значение даже не буду. Во время войны и не такое может сниться. Я открыл дверь и сразу же в глаза бросился человек привязанный к стулу. Это был тот немецкий парнишка, Айке. Видно он был в отключке. Москва стоял рядом, держа немецкую форму. Я подошёл к нему. — Вот, пожалуйста переоденьтесь. — сказал он, передав мне чёрную форму, там так же были очки лётчика, специальная тканевая чёрная повязка и балаклава. Пройдя в угол я начал раздеваться. Сначала белая рубаха, далее свободные чёрные штаны. Сверху что-то похожее то-ли на пиджак, то-ли на плащ одежда. На плече изображена эмблема фашизма. Чёрные сапоги идеально подошли мне. Позже я взял чёрную ткань и уже хотел завязать глаз, как Москва остановил меня. — Понимаете, у парня нет глаза, и если мы собираемся сделать так, чтобы вы попали в госпиталь, то вам придётся выколоть и себе его. Понимаете, когда врач будет осматривать его, будут вопросы, почему он цел. Так что, вот нож и постарайтесь первое время его не регенерировать. — Михаил протянул мне нож. Я замер. До это мне не приходилось себя калечит, а тут глаз. Но выбора нет, придётся. Взяв нож, я медленно поднёс его к левому глазу. Вдох, выдох. Слышно, как бьётся сердце. Не будь трусом! Твои люди на войне и конечности теряли, а ты ради них не можешь глаз выколоть, давай же! Сделав глубокий вдох, я резко воткнул нож в глаз. Больно. По лицу стала течь кровь, она капала на форму, но Москва не останавливал. Выбросив нож, я прижал руку к тому месту, где был глаз. — Постарайтесь остановить кровь, но не регенерировать. — я пытался. Но кровь не останавливалась. Надо успокоиться. Глубокий вдох, выдох, вдох, выдох. Начало жечь, но кровь останавливалась. Я встал ровно и вытер лицо тряпкой, которую мне предложил, Москва. Как же не привычно видеть только одним глазом. Взяв тряпку, начал перевязывать глаз, потом взял балакла́ву и натянул на лицо. — Я закончил. — уведомил, Москву, который смотрел на немца. Тут же повернувшись ко мне, он сказал: — Так, теперь мне придётся вам нанести кучу травм для того, чтобы фашисты поверили в то, что вы были в плену. Прошу прощения заранее. — я лишь кивнул и стал ждать удара. Москва подошёл и в первую очередь ударил в челюсть, волна боли отдалась в зубы. Я почувствовал, что губа была разбита, позже пошёл удар в нос, балаклава начала впитывать кровь. Далее удар пришёл в живот, в рёбра, опять живот, бока. Толкнув меня лицом в пол, он ногой ударил меня в спину. — А теперь мне надо сломать вам руку, будет больно. — как бы смешно это не звучало, но Москва старался делать всё аккуратно. Но только подумав об этом, я почувствовал сильную боль в плече. Терпеть! Не умер и хорошо. — Теперь всё. Москва помог мне подняться. Всё тело болело, хотелось быстрее всё зарегенерировать, но нельзя. Рука ныла, было невыносимо, про глаз лучше промолчать. Кажется будто там до сих пор находится нож. С носа до сих пор шла кровь, балаклава так же вся в ней, но без этого никак, ещё вчера, Михаил сказал, что нанесёт травмы, я должен был быть к этому готов. С боку донёсся вдох. Я и Москва повернулась в его сторону. Мальчишка скоро очнётся. — Что же, думаю вам пора, вот его сумка в которой он был, идите, на улице будет ждать вас водитель. Он довезёт вас к местности, близкой к Харькову. А с парнем я разберусь, попытаюсь выдавить из него информацию, может китайская пытка каплями воды его разговорит. — произнёс Москва, встав напротив немца. Да уж, я бы мог посочувствать ему, ведь эта пытка максимально ужасна, но зная, что он убивал моих солдат, я только хмыкнул и направился в сторону двери. — И да. Берегите себя, и в случае опасности, сразу же возвращайтесь. — Хорошо. И Михаил Юрьевич, спасибо за всё. — сказав это я вышел. Поднимаясь по лестнице, я понимал, что совсем скоро моя жизнь поменяется радикально. Возможно я в последний раз вижу свою родную землю, но именно ради этой земли мне надо туда идти. Если я скажу, что не буду скучать по своей семье, то это будет самая большая ложь в моей жизни. Я буду скучать по объятьям Беларуси, по родному взгляду Украины, по счастливой улыбке Казахстана, сестрёнкам Латвии и Литвы, по спорам с Грузией и Азербайджаном, по тому, как Армения хвастался тем, что у него самые вкусные абрикосы растут. Я буду скучать по всем своим братьям и сёстрам. Отец, я буду скучать и по тебе, ведь ты тот, кто всегда поддерживал меня и научил всему необходимому. Только благодаря тебе я существую. Боль сдавила грудную клетку. Но идя всё дальше по коридорам, я решил зайти к себе в комнату. По дороге мне не встретились наши солдаты, ну и хорошо, не думаю, что они не обратили бы внимания на человека в форме немцев. Зайдя в комнату, я огляделся, это возможно последний раз моего нахождения здесь. Серые стены, окно возле кровати, которая была в углу. Она застрелена белым постельным бельём, рядом с ней тумбочка. В ней лежало оружие, дедушкин крест и личный дневник. Да, бывало порой, что я в нём писал, мне хотелось выговориться и это помогало. Стол с лампой находился в другом углу, на нём всякие записи насчёт войны и часы. Рядом шкаф, там ничего интересного не было, одежда да и только. Подойдя к окну, я смотрел в даль, темнеет. Был ветер, он обдувал моё лицо. Нос всё ещё покалывал, а рука начинала сильнее ныть. Закрыв окно, я подошёл к кровати. Открыв тумбочку достал дневник. Взяв со стола ручку я написал пару предложений. «31 мая 1942 год. Сегодня, я наконец-то воплощу свой план. Буду на стороне немцев для того, чтобы добывать информацию. Возможно всё пойдёт не так, как надо и меня раскроют. Возможно это последняя запись здесь. Если так и это будет читать кто-то из семьи, то знайте, я вас люблю, дороже вас у меня никого нет. Не вините себя, если я погибну. В этом виноват только я. Простите, но поймите, что ради вас, ради моего народа, я готов на всё. Так же прошу вас, не вините, Михаила Юрьевича в этом, он хорошая столица, без него я бы ничего не смог. Больше скажу, он изначально был против всего этого. У меня есть просьба, если мне будет суждено там умереть, то прошу вас, выиграйте войну, всеми силами! Я люблю вас. Прощайте.» Оставив дневник на столе, я вновь подошёл к кровати и достал из тумбочки крест с цепочкой. Отец не был верующим, но он считает что, если бы Российская Империя был жив, он бы отдал его мне. Надевать его я не буду, но положу в сумку этого немецкого парня, в самый низ. Надеюсь никто сумку трогать не будет. Зачем я его беру? Чтобы хоть что-то было у меня, связанное с Родиной. Выйдя из комнаты я быстро побежал на улицу. 31 мая 1942 год. 19:34. За это время я добрался до нужного места. Меня довёз солдат, которому доверяет, Москва. Но этот военный не знает, что перед ним я, РСФСР. Ему сказали, что это обычный шпион с нашей стороны. Лица моего за балаклавой не видно. И сейчас, сидя в кустах, я наблюдал за фашистскими солдатами в дали. Пора. Встав с места я начал аккуратно выходить из укрытия. — Hey! Hilfe! Rettet ihn! Meine! Schneller! — кричал я на немецком, три солдата в дали обернулись и направили на меня оружие. — Ich bin es! Ich war gefangen, Hilfe! Eike Ziegler, mein Name ist Eike Ziegler, ich bin der Kapitän der Falcon-Einheit. Flieger! Bitte nicht schießen! Солдаты переглянусь, один вышел вперёд и начал подходить ко мне. Я стоял на месте. Нельзя делать резких движений, ствол автомата до сих пор направлен на меня. Думать, что люди здесь тупые, это большая ошибка, конечно же они могут предполагать, что я самозванец, который выдаёт себя за другого. — Ruft Götz Kohl! — крикнул солдат, не сводя с меня взгляда. Блять. Тот немецкий парнишка конечно на меня похож, но если у него здесь есть близкие друзья, то сейчас всё закончится. Боже, прошу, пусть окажется, что этот хренов пацан всё время носил на лице балаклаву. Через пару минут к нам прибежал парень на вид лет восемнадцать. У него были каштанового цвета волосы, возможно темнее, ночью сложно разглядеть. Был достаточно накачен. Ему что-то сказали на ухо и он повернувшись ко мне, начал походить. Тут он заговорил со мной. — Bist du Eike Ziegler? — спросил он глядя подозрительно. — Ja! — ответил я и схватил переломанное плечо. Из-за разбитого носа, на лице скорее всего синяки. Он начал рассматривать мои раны. — Nimm den Verband ab. — приказным тоном, сказал тот. Я начал аккуратно развязывать левый глаз. Благодаря регенерации, я сделал так, будто глаз выколот давно, а не сегодня. Закончив с развязыванием, Гетц, если не ошибаюсь, подошёл и начал разглядывать его. Позже поднёс руку и опустил балаклаву, смотря на лицо. Дрожь охватила всё тело. Сейчас он скажет, что это не их солдат, сейчас они дадут тревогу. Вот сейчас. — Das stimmt zu Eike! Legen Sie die Waffe runter! Er ist verletzt, ruft schnell Hilfe und einen Arzt! — услышав это, я не верил своим ушам. Неужели сработало? Это не сон? Ноги уже не держали, я хотел тут же упасть на колени, но это парень поймал меня и поднял на руки. Последнее, что я слышал, это приближающие шаги. *** 1 июня 1942 год. 05:42. Открыв глаза, я сразу почувствовал, что нахожусь не на кровати. Я был в движении. Вокруг меня были ещё солдаты. Мы были в фургоне? Приподнявшись на локтях, чья-то рука опустила меня обратно. — Captain, schlafen Sie weiter. Jetzt fahren wir nach Dresden. Im Krankenhaus wird Ihnen geholfen. — это последнее, что я услышал перед отключкой. *** 3 июня 1942 год. 10:24. Первое, что я увидел открыв глаза, это белый потолок. Пахло медикаментами. Я попытался двинуть рукой, но что-то не дало. Я посмотрел, левая рука была перевязана. Как раз та, которую, Москва сломал. В помещении было ещё три кровати, но только две были заняты. На них сидели два парня. Первый был на вид 15 лет, худой. Светлые волосы падали на глаза, которые к слову были то-ли голубые, то-ли зелёные, не могу рассмотреть. Так же у него была перевязана нога. На второй кровати сидел и разговаривал с первым, другой парень. Шатен, скорее всего глаза карие, он был чуть более упитанный, чем первый. Сразу бросилась в глаза перевязанная голова. Первую минуту, я не мог разобрать немецкую речь. Да уж, не привычно, когда не регенерируешь своё тело. Я попытался привстать с помощью правой руки. Но когда я немного двинулся с места, эти двое парней сразу же замолчали и начали смотреть в мою сторону. Но через пару секунд, подал голос, светловолосый немец. — Guten Morgen. Sie sollten besser nicht aus dem Bett aufstehen. — сказал он и начал разглядывать меня. Больше всего его внимание привлекал, перевязанный левый глаз. — Und welche.? — хотел уже спросить, какой день, но меня перебили. — Der dritte Juni. — ответил темноволосый парень. — Wir sind doch im Krankenhaus in Dresden, oder? — потирая правый глаз здоровой рукой, спросил я. — Ja. — ответил светловолосый. Ненавижу, когда пристально разглядывают, это раздражает и бесит, но это парень сейчас занимался именно этим. Всё тело затекло, мне надо хотя бы чуть-чуть походить. Свесив ноги, я начал осматриваться. Эти двое парней перестали разговаривать. Шатен начал читать какую-то книгу, а блондинчик старался смотреть куда угодно, но не на меня. Не хотят разговаривать передо мной? Тц, больно надо. Я попытался аккуратно подняться и подойти к открытому окну. К счастью подняться мне удалось, но вот каждый шаг отдавал болью. Да уж, нелегко быть как человек. Но пересилив боль, я подошёл к окну и начал осматривать округу. Снизу было что-то на подобии сада. Полно кустов и деревьев, так же были скамейки, на некоторых сидели люди. Вот сидит мужчина. У него не было одной руки и глаза. В здоровой руке была книга. А на второй скамье сидел другой мужчина, но на вид более старый, а рядом с ним молодая врачиха. До моего глаза только дошло, что у мужчины не было обеих ног. В груди кольнуло. Я не должен из жалеть, ведь они не жалели нас! Но смотря на его боль в глазах, хочется спрятаться, либо подойти и просто в тишине с ним сидеть. Внезапно в комнату вошла улыбчивая женщина в форме лекаря. Увидев меня, лицо её стал строгим. — Warum sind Sie nicht im Bett, Junge? Ihre Wunden sind noch nicht verheilt. Schnell ins Bett! Also haben Sie es durch ein Wunder geschafft, von den sowjetischen Soldaten gerettet zu werden, und Sie gehen hier aus. Legen Sie sich hin, ich habe euch allen etwas zu essen gebracht. — мне не очень хотелось себе проблем, поэтому я просто вернулся в кровать. Надо думать, что делать дальше. Оставаться здесь бессмысленно. Врачиха положила на тумбочку, которая рядом к кровати, поднос с супом и нарезанным батоном. А моим людям остаётся радоваться только кусочку хлеба с размером в спичечный коробок и то если повезёт. Обида и злоба начали заполнять голову. Я не буду это есть, пока мой народ там голодает и умирает от голода, промолчу про Ленинград. Там вообще происходит кошмар на яву. Мне оставалось просто лежать на спине, слушая, как те двоя кушают. Не скажу, что мне, как государству требуется пища, но если твой народ голодает, то это сказывается и на тебе. Поэтому живот скрутило. Мальчишки тихо кушали и время от времени косились на меня. Мне то что. Лекарь вышел, как только поставила еду, так что мне никто ничего не говорит. Ну как, не говорили. — Warum isst du nicht? Es wird sich abkühlen. — спросил, отложив тарелку светловолосый парень. — Ich habe keinen Hunger. — сухо ответил я, даже не взглянув на него. Больше мне ничего не сказали. Ну и хорошо. Не думаю, что я могу сейчас вести спокойны диалог, думая, как голодают мои люди. Через пять минут в комнату зашла та же врачиха. Она подошла к тем двоим, и забрала пустые тарелки, но когда подошла к моей кровати, удивлённо взглянула сначала на мою тарелку, а потом на меня. Позже её взгляд сделался строгим. И положив руки на бёдра она запричитала: — Warum hast du deine Portion nicht gegessen?! Für wen haben sie gekocht? Iss sofort! — злость начала зарастать во мне сильнее. Я глубоко вздохнул и спокойно отчеканил. — Ich habe keinen Hunger. — но она не остановилась. — Was hast du dir gedacht? Iss sofort! Du musst dich erholen, um weiter für dein Land zu kämpfen, und du bist hier launisch! — начала она поднимать голос. О, не волнуйся, за свою страну я буду воевать, но не за эту гнилую землю, в которой ты живёшь. — Ich sage, ich habe keinen Hunger. Und wenn ich nicht hungrig bin, werde ich es nicht essen. — уже чуть злобно ответил я. Но она продолжила говорить о том, что я обязан это съесть. Руки сжались в кулак. Не выдержав, я поднял голос и грубо ответил ей. — Ich werde es nicht essen! Wie oft muss ich das wiederholen?! Möchten Sie also, dass der Teller leer ist? Dann essen Sie selbst, aber lassen Sie mich in Ruhe! Oder wie oft muss ich das sagen, damit es zu Ihrem Gehirn kommt? — сказала это, я повернулся на правый бок и закрыл глаз, пытаясь успокоиться. Врачиха только тихо забрала тарелку с подносом и медленно вышла из комнаты. На миг я вспомнил бабушку Люду, которая так же тихо и медленно забирала тарелку, чтобы вымыть. Но тогда тарелка была пуста, и она улыбалась. А сейчас я видел не улыбку, на лице это женщины. Там находилась грусть и непонимание того, что она сделала не так. На душе стало гадко. Не стоило на ней срываться, она же в конечном итоге просто врач. Просто женщина в возрасте, которая скорее всего эти пару дней обо мне заботилась. Не стоило ей этого говорить. Это ведь не она на фронте убивала моих людей. Совесть начата грызть меня. Я слишком агрессивен, с этим надо что-то делать. Пытаясь заснуть, до меня дошло со стороны двух кроватей только слово на немецком «Ненормальный», и всё. Дальше я постарался сделать вид, что сплю, но в конечном итоге и правда заснул. Тяжёлые дни меня ждут.