1.
1 сентября 2023 г., 17:29
— … Из ближайших к Земле и одно из наиболее ярких звездных скоплений.
Маленькая фигурная дощечка на старой скошенной временем ивой — «Клуб астрономии».
Чужая теплая ладонь прислоняется к щеке и подушечками пальцев ведет от маленькой родинки у носа до другой, у самого края скул, через белесый шрам и россыпь бледных веснушек, невидимую линию очерчивая.
Трава приятно щекочет локти и голые лодыжки, впиваясь тонкими редкими ветками в кожу до красноватых отметин рядом со свежими ожогами от солнца. Сону взгляд на Чонвона поднимает и путь его ладони к своему лицу перегораживает, пальцами скрепляя чужие в замок — теплый и влажный от нагревшейся кожи.
«Перестань», — тетрадь, изрисованная и исписанная, мнётся, стоит Сону на грифель карандаша вдавить посильнее.
«Не перестану, мне нравится видеть, как он изводится», — Чонвон взгляд от чужой тетради отрывает, где его ручкой слова теперь навечно вписаны, и кивает на открытое окно второго этажа. Сону за ним повторяет и ладонь некрепко сжимает, выпуская пухлую, влажную от слюны губу изо рта, прищуром лисьим вглядываясь в чужой острый подбородок. Голова парня вжимается в ладонь, о косяк оконный локтем опираясь, и выглядывает слегка наружу, позволяя ветру с прядями светлых волос играть. Маленькие заплетенные косички за ухо убраны и в глаза, к счастью, не лезут, отчего вид на лужайку, где клуб расположился, прекрасно виден.
Рики выглядит сосредоточенным и, скорее всего, совершенно не из-за дополнительных занятий, проводимых после обеда для старших курсов. Он на эти занятия, если честно, никогда не ходил и не собирался, но.
Чужие губы сладкой ухмылкой растянулись и прошептали что-то вроде: «Я слышал… он в клуб астрономии собрался». Шептали не Рики, конечно, и даже не его друзьям — бессовестно подслушал (если стоять рядом с чужим шкафчиком преступление, то он определенно виновен), но интерес от этого никуда не делся. Пришлось хорошо постараться, чтобы выбить себе место на совершенно ненужных ему дополнительных, с класса в которых они проводятся прекрасно открывается вид на клуб.
Сону на такое лишь фыркает; знает он подобных Нишимуре. Серые волки в овечьих шкурах, под пазухой прячущие острые когти, в любой момент готовые впиться в нежную плоть и оставить глубокие шрамы. Одно радует: Рики и правда хорошо притворяется овечкой, даже во вкус вошел — клубничное молоко на место Сону периодически кладет и стикеры цветные дурацкие клеит. Все равно одна у них дорога — мусорное ведро.
«Пусть изводится».
Слова так и остаются без ответа. Чонвон вытягивает руку поперек тетради и кладет на неё голову, щекой касаясь собственной горячей кожи и прикрывая тяжелые веки. Овечка следит за тем, как Сону к Чонвону под бок жмется, натягивая длинные рукава широкой кофты повыше, чтобы трава не колола, но ладони и кисти рук выглядывают; дыхание притупляется, стоит чужим пальцам в легком жесте малиновых волос коснуться — завидует. Иной раз хочется, чтобы и ему позволено было свернутся котенком маленьким под боком чужим и мурчать не своим голосом, отдаваясь этому чувству всецело, не боясь захлебнуться или погрязнуть в спутанных мыслях.
— … И лишь немногие из них живут более миллиарда лет.
Разница лишь в том, что Рики и Сону из разных и далеких созвездий, никогда не пересекающихся ни в одном из существующих миров.
⋆⁺₊⋆ ☾ ⋆⁺₊⋆
Тук. Тук. Тук. Секретный код — три раза по двери — и замок щелкает, впуская в просторный, утопающий во тьме кабинет Рики. Он не из клуба астрономии, но кто станет разбираться и вглядываться, когда даже собственных ладоней не видно, только отблеск зрачков неясный. И не важно, что Рики — сплошной антоним к их привычной спокойной атмосфере, но ни пирсинга, поблескивающего на губе, ни обвивающих запястье татуировок не заметно, а значит, миссия выполнена успешно. Неспешными шагами босых ног, переступая через ворох одеял и подушек, достигает почти середины комнаты, оглядываясь в поисках знакомого силуэта, очертаний фигуры и ясных янтарных глаз, притягивающих взор даже в полной темноте. Нашёл. Признаться честно, Рики бы отыскал Сону даже по запаху его шампуня для волос с ароматным мятным маслом, не прилагая для этого никак усилий. Медленно присаживается рядом, в нескольких сантиметров от Сону, боясь нарушить чужой покой, и лишь притягивает лежащее в стороне одеяло поближе, чтобы укрыть чужие оголенные ноги со все еще не сошедшими ожогами. Плечи, теплые, с растянутым горлышком свитера на краю, соприкасаются с другими, и Сону приглушенно хихикает, прикрывая рот ладонью с едва видимым на ногтях блестящим лаком и маленькими белыми звездочками. — А говорил, что баскетбол важнее, Чонвон-и, — улыбается, не поворачивая головы, полностью убежденный, что рядом его друг сидит. — Жаль, у Черен сегодня дополнительные, было бы круто вместе на это посмотреть. Очевидно, Рики сегодня выступает в роли другого человека, потому как признаться, что он им не является, равносильно потере того хрупкого, что связывает их друг с другом, тепла, ощущаемое даже через ворс вязаного свитера. Он лишь надеется, что Сону не повернёт голову в его сторону и продолжит вглядываться в темноту в ожидании невероятного зрелища. Протяжный вдох из приоткрытых губ сжимает чужие легкие до медленного выдоха, и так несколько раз, до тех пор, пока грудь не перестает дрожать, а по спине тягуче мурашки не расползаются. Рики неосознанно пытается подстроиться под дыхание Сону, но сбивается, прерывисто, и кладет ладонь на солнечное сплетение, чувствуя, как кислород, большим потоком попавший в легкие, дискомфорт приносит. Рики глаза на миг прикрывает, чтобы в следующую секунду взгляд скопление сияющее поймал. В шумном мегаполисе звезды — явление редкое, да и мало кто к небу присматривается, оттого и чувствуешь себя как-то по-особенному теперь, когда все как на ладони видно — протяни и потрогай. — Вон-и, — Сону шепчет, несильно локтем в бок пихая, и руку в сторону отводит, устремляя вверх. — Видишь созвездие тельца там, чуть правее, между близнецами и овном, — Рики не видит, но внимательно за ладонью чужой следит и в одобрении мычит. — Помнишь, нам о плеядах рассказывали? Они как раз во-от там находятся… или здесь. Сону пальцем указательным во внутреннюю сторону бедра неожиданно тычет, снова смеясь тихо, отчего Рики вязкую слюну, на языке осевшую, сглатывает. — Плеяды там же, куда я бы хотел дотронутся, — шепчет неслышно, так что только губы сухие друг друга касаются. Чужая ладонь опускается совсем рядом с его собственной, и Рики чувствует тепло, исходящее от мягкой кожи. Думает, что просто дотронуться, ощутить, как приятная нега тело сковывает, — то, чего хотелось бы, но ожидаемо медлит. Без возможности продолжить — это бесконечная пытка, в которой он сам, по собственной воле участвует. Сону дергается и придвигается ближе — мизинец к мизинцу — подушечками пальцев теплыми накрывает чужие, заставляя кожу тонкую полыхать от прикосновений несмелых. — Миллиарды лет живут, представляешь? Сону шепотом, тихим и размеренным, о звездах говорит, и глаза его в восхищении загораются, не замечая ответного нежного взгляда на своих полных, покрытым хрустальным блеском губах. Рики готов поклясться, что будь у него возможность касаться губ Сону, то с них никогда не спадала бы припухлость. Но он может только осознавать в моменте, какая на ощупь кожа Сону, по обыкновению своему светлая, усыпанная созвездиями родинок, особенно в тех местах, куда не дотянуться. Сону ёрзает и пальцами в чужих путается, ладонью упираясь о пол — получается что-то несуразно переплетенное, но до горящих легких приятное. — У тебя руки сухие, — хмурится, — ты кремом, что я тебе дал, пользуешься? Кивок. Едва ли у него когда-то была возможность быть настолько близко, и Рики, очевидно, находится не в том положении, чтобы даже думать о подобном. Конечно, мечтать и представлять ему никто не запрещает, но довольно сложно не уйти с головой, в ту вселенную, где Сону называет его по имени и где ему, самое главное, позволено оставлять поцелуи на худых плечах, между скопом маленьких веснушек и родинок побольше. Друзья, обычно смеющиеся с подобного, только сочувственно на Рики смотрят, что в его понимании выглядит как настоящее издевательство. Он не болен отчасти, если, конечно, учесть, что любовь называют своего рода ядом для сердца, но его собственное в грудной клетке размеренно бьется, и это так по правильному чувствуется. «Молчание ягнят» — перечитываемая Сону книга уже в третий раз Рики не далась, как и не дался ему кулинарный клуб, о котором Сону как-то обмолвился в коридоре, не обратив внимание на стоящего недалеко парня. Возможно, в глубине души тот понимает, что попытки быть ближе — бессмысленны, как ни крутись, но что делать с эгоистичным желанием, живущим глубоко… Очевидно, оно уже на поверхности, раз Рики позволил себе подобную вольность: вот он рядом, в секунде от касания и совершенно не раскаивается в содеянном. — Чонвон, прости, я отойду, — дыхание Сону учащенное, почти вымученно раздается из раскрытых губ. Рики провожает удаляющуюся в темноте фигуру, не теряя её из виду, пока дверь планетариума не закрывается, оставляя его одного. Рука, лежащая на полу, сжимается некрепко, ногтями впиваясь во внутреннюю сторону ладони от давящего на грудную клетку сожаления. Он даже не имеет право пойти следом. Рики выходит из кабинета через пару минут, оглядывая коридор в поисках Сону — того нет. Как нет и в груди привычного спокойствия. Рики замечал всё, что касалось Сону и не касалось его совершенно. Будь то неудавшийся доклад, после которого парень любил греть подоконник между вторым и третьим этажом, прижимаясь лбом к плечу Чонвона и бормоча себе под нос колкости, что не скажешь ненавистному преподавателю. Рики не совал нос не в свои дела, просто он тоже любил этот подоконник — только использовал совершенно по-иному — и совсем не ожидал там неожиданных гостей, к слову, навсегда занявших его излюбленное место. Не то чтобы он был против, по крайней мере, не тогда, когда губы Сону, кривившиеся от раздражения, растягивались в улыбке после слов друга, и из горла раздавался смех теплый, слегка хрипловатый. Или чужие легкие, иногда подводящее своего хозяина редкими вспышками удушья. У них не было ничего общего, только пара знакомых в университете и, в принципе, сам факт нахождения в одном учебном заведении. Но Рики по чистой случайности и совершенно не свойственной ему внимательности к незнакомым людям, из всего запомнил только чужой теплый взгляд, направленный к звездам. Остаться тогда допоздна играть в баскетбол с друзьями оказалось самым правильным решение в его жизни, что, конечно, глупости и своего рода преувеличение. Но Сону накрепко засел в его памяти и совершенно не желал оттуда уходить, сколько бы Рики не боролся с этим чувством и не заглушал собственные гудящие в голове пчелиным роем мысли. Сону всегда некстати появлялся рядом, даже когда казалось, что всё до этого ощущаемое испарялось и заменялось новым. Возможно, всё из-за взгляда медовых глаз, что становились ярче при солнечном свете и могли рассечь грудную клетку Рики, если бы Сону только захотел. — …Все в порядке… да, с собой, — чужой хриплый голос раздаётся вдалеке из приоткрытой двери туалета. — Чонвон подвезет меня, — Рики слышит голос Сону и подходит медленно, чтобы звук шагов не было слышно. — … Сегодня останусь у Черен, будем домашку делать. Все правда в порядке. В порядке. Залезть под чужую кожу и прочувствовать другого человека его собственным телом, ощутить наконец, как сдавливает плоть от нехватки кислорода — не осуществимое, но иногда лезущее в сознание желание. Горько и мерзко на душе от эмоций собственных, которые не вытравить и от которых не избавишься, сколько не пытайся. Он влюблен и, пожалуй, его самая отчаянная и невероятно глупая попытка — не смотреть на звезды. Рики уходит, чтобы не столкнуться с Сону в коридоре и не получить очередной безразличный взгляд на своем лице. Перед тем как выйти из университета, он вспоминает об ожогах от солнца на чужой молочной коже, наверняка ноющие от случайных прикосновений.⋆⁺₊⋆ ☾ ⋆⁺₊⋆
Колени Черен мягкие, идеально подходящие для того, чтобы улечься на них и прикрыть глаза, краснеющие от недосыпа. Она ладонью по волосам скользит, путаясь в прядях рыжих, и изредка оглаживает кожу за ухом, чувствуя, как теплеет чужое тело под пальцами. Икры придавлены бедрами на широкой двуспальной кровати, куда они завалились поскорее разобраться с домашним заданием и посмотреть новый вышедший фильм. Но Сону, лишь под утро заснувший, не смог сосредоточится на расплывающихся буквах и сдался плену тяжелых век. Не засыпая, но отдаваясь потоку мыслей хаотичных далеко не об учебе. У Рики смех красивый и невероятно прекрасные руки, увитые татуировками, на которые Сону иногда засматривается, пытаясь собрать узоры в одну целую картину. Каждый раз не хватает времени, и каждый раз хочется продлить это мгновение, но тот выходит из столовой так же быстро, как постукивает сердце в грудной клетке сбившимся ритмом. У Рики глубокий хриплый голос, от которого в дрожь бросает, стоит тому выкрикнуть что-то на поле во время игры в баскетбол, куда Чонвон Сону каждый раз тянет место на трибунах просиживать. До безобразия хочется, чтобы и свое собственное имя с этих губ срывалось намного более нежно, чем товарища по команде. Горечь от собственных противоречивых мыслей. Друзья всё понимают и не осуждают, но ему от самого себя тошно. Особенно в моменты, когда чужой теплый взгляд ловит и с напускным безразличием отворачивается в сторону, в сбитых ощущениях собственного тела теряясь. Доверие такое тонкое и хрупкое, что Сону отчаянно сжимает его в себе, не позволяя другим даже на мимолетное мгновение стать ближе и коснуться той части души, на которой легко шрамы оставить. Сону боится, что чужие ладони, которые должны тепло дарить при близком контакте двух душ, крылья за спиной вырвут, словно и не было между ними ничего вовсе. Потому и шанс никакой не дает: ни первый, ни последний. Черен говорит, что всё пройдёт, и мысли хаотичные в конце концов в норму придут, но как же с ними быть, когда и намека на спокойствие не появляется. Только пульс учащенный в ушах отдается, и ладони потеют. — Если бы хотел воспользоваться, стал бы так далеко заходить? Вопрос без ответа. Сону и сам не знает, но вчерашний день полный, сюрпризов и неожиданностей, его в шок поверг. Кто же знал, что так легко спутать друга лучшего с другим человеком в темноте. Сону так привык, что только Чонвон его капризам потакает: ходит вместе с ним на разные курсы и дополнительные, время в клубах проводит — что даже на мгновение не сомневался, что тот игру свою оставил и к нему пришел. И Сону от мыслей млеет: чужой ладони касался, чувствовал тепло другого человека и, наверное, впервые разговаривал спокойно, хотя когда он вообще с Рики вот так один на один оставался (узнать, что это был он труда не составило). — А еще эта мазь от ожогов, — Черен тянется к тюбику, что использовала до этого на Сону, втирая мазь в, если честно, уже почти зажившие ожоги. Сону сгорает на солнце быстро, но не всегда к этому серьезно относится, забывая про крем специальный обычно совсем и вспоминает только когда кожу печет и тянет от красноватых пятен. Для него стал неожиданностью оставленный вместо привычного клубничного молока тюбик. — Хорошая. — Ага. И от этого на душе еще хуже становится. Чтобы там Сону ни говорил, а вот такие маленькие шаги в его сторону подкупают и заставляют на секунду в собственном выборе засомневаться. Людям бы начать доверять или хотя бы одному конкретному человеку. Но Сону упрямый и в какой-то момент своей жизни решил, что всё это бессмысленная трата времени. Или, возможно, ему помогли собственными поступками, коих было достаточно, чтобы больше не подпускать никого слишком близко. Черен взгляд от тетради отрывает и останавливает неторопливые поглаживания, припадая губами к чужой макушке — легкий поцелуй на ней оставляет и голову прикладывает, вдыхая приятный аромат чужого шампуня. — Мы с Чонвоном всегда рядом, если ты захочешь поговорить, — Сону кивок слабый делает и улыбается одними уголками губ. Он знает. Но так не хочется друзей своими спутанными чувствами загружать. Они и так делают слишком много. Шум кондиционера тихий, подобно шепоту, и настолько привычный, что для разнеженного Сону убаюкивающий эффект оказывает. Он остается лежать на коленях Черен, и она, в свою очередь, засыпает следом в полусогнутом состоянии, от которого, очевидно, при пробуждении будут спина и ноги болеть. Но как-то не до последствий дневного сна, когда на душе беспокойство за друга. Сону меланхоличен последние несколько дней и слишком серьезно задумывается о последствиях того, что еще даже не произошло. Тревога с головой по ночам застаёт, и не укрыться от навязчивых мыслей, лезущих глубоко под кромку, туда, где слишком много Рики.⋆⁺₊⋆ ☾ ⋆⁺₊⋆
Шум на спортивной площадке колючими иголками в висках отдаётся, стоит стащить с головы большие наушники. Рыжие пряди забавно торчат в разные стороны, и Сону в спешке приглаживает их, осматривая своё отражение в экране погасшего телефона — всё почти идеально. Чонвон звонко смеётся и скользит по гладкому паркету, отбивая рукой упругий мяч, в следующую секунду заброшенный прямо в кольцо. Малиновые волосы то и дело вверх поднимаются от движений быстрых и на глаза падают, мешая обзору. В который раз забывает оставленную на запястье Сону резинку, пока тот с тяжелый вздохом не подзывает его к себе. — Ты такой неряха, — бурчит, зачесывая назад волосы друга. От этого жеста у Чонвона мурашки по телу расползаются, и тот улыбается, наслаждаясь нежным прикосновением к коже. — Потеряешь и эту, я тебе все твои колючки отстригу. — Злюка. — Сам себе пучки на голове делай, раз так, — возмущается, но пальцы продолжают прокручивать резинку в волосах. На оголенном лбу капельки пота, которые Сону рукавом рубашки вытирает, ни секунды не задумываясь о влажных разводах. — Долго еще? Чонвон на поле смотрит и плечами пожимает, возвращая заинтересованный взгляд на друга. — Куда-то торопишься? — с усмешкой спрашивает, прекрасно зная, что планов у Сону никаких не было, только если они не появились за то время, что Чонвон с мячом по полю скакал. — Ага, опустошить холодильник и заснуть до понедельника. — Скукота. Чонвон говорит так, будто планы у него совсем другие, хотя на деле ничего особенного, кроме заданий на дом и доклада, нет. Возможно, устав от зубрежки, он возьмет под ручку Черен и, забрав Сону, они вместе пойдут в какое-нибудь кафе или бар развеяться. Сону встряхивает копной рыжих волос, слегка потускневших, — последнее окрашивание было довольно давно — и цепляется пальцами за чужие плечи. Парни не дожидаются Чонвона и продолжают играть, пока тот устало опускается на скамейку пониже и откидывает голову на колени Сону, хмурясь от неприятно скользящей джинсе по коже. Ладони Сону в паре сантиметров от лица Чонвона пахнут мятным маслом и сладкими сливочно-клубничными леденцами. От запаха голову кружит, и приятная тяжесть в голове появляется. — Почему вас сегодня так мало? — Чонвон хмыкает. Вопрос скорее должен звучать: «Почему Рики хёна на поле нет», но Сону скорее тысячи отговорок придумает, чем правда его задаст, что очень забавляет друга. — Ну, старшие курсы в этом месяце сильно загружены. Да и сегодня скорее так, свободное занятие, даже тренера нет, — площадку оглядывает из-под ресниц опущенных, — думаю, мы уже почти закончили. Сону мычит, ладони с плеч на макушку перекладывая и начинает выводить незамысловатые узоры, путаясь в малиновых, влажных от пота прядях. Огорчен? Возможно, немного; но так, наверное, проще: не нужно переживать за резко сбившееся дыхание и держать ладонь на ингаляторе, ну, в случае чего. Если легкие всё-таки подведут его в самый ответственный момент. Чонвон возвращается на поле через несколько минут, нехотя поднимаясь с нагретой дощатой скамейки и разминая по пути мышцы. Сону провожает его взглядом и неспешно собирает оставленные рядом тетради с лекциями, в голове уже придумывая, что съест на ужин. В сумке находит гигиеническую помаду и немного наносит на сухие губы, в конце сминая их вместе до легкого шлепка. Осматривает содержимое, чтобы ничего не забыть, и… Сердце, кажется, застревает прямо в горле, готовясь вырваться вместе с вымученным отчаянным хрипом. Ингалятора нет. Все бы ничего, Сону не так часто нуждается в нем, но. Это вечное «но», потому что он совершенно не уверен, что чувствует себя сейчас в безопасности, и ни о каком спокойствии и речи быть не может. Резко вскакивает на месте, чем привлекает внимание всей команды, и выбегает из зала, крикнув Чонвону напоследок, что скоро вернется. Страх — чувство мерзкое, по затылку холодными пальцами скользит и сердце в стеклянной клетке из ребер сдавливает. В коридоре, длинном и по ощущениям невероятно узком, пусто, а путь до кабинета тревожный. Испытывать подобное каждый раз — почти привычно, но все еще недостаточно, чтобы перестать жалко всхлипывать и слюну глотать вымученную, пуская её, как раскаленную лаву, по сухому горлу. Хотя боль сейчас не так важна. Важно лишь то, что кабинет, затопленный остатками солнечного света, невероятно просторный. В панике метаться по всему — бессмысленно, потому Сону путь к своему месту держит, осматривает весь ряд, и взглядом по полу мечется, но отчаянное и вымученное в собственной голове — пусто — режет глотку. А на языке сказанное Чонвону ранее: «неряха». — Нет… — слабые хрипы плоть сдавливают и не дают выдохнуть скопившуюся в горле тяжесть, что комом оседает и по ощущениям нежные стенки металлическими прутьями сжимает. Хочется разорвать кожу и впустить немного воздуха в легкие, но получается только вцепиться в грудную клетку заледеневшими пальцами и согнуться пополам. Мерзко, как и всегда от собственного бессилия. Невозможность помочь хотя бы себе самому по ребрам бьёт и согнуться еще сильнее заставляет. Попытка глотнуть воздух — бессмысленная. — Сону! Ты слышишь меня? — чужой голос, взволнованный, раздается прямо над ухом, но заглушается очередным обреченным хрипом из горящего горла. — Сону, — толчок в плечо. — Сону! — на запястье чужие пальцы. — Сону! — шумно. Иглой в висок — гулко; на языке привкус металлический вяжет. — Ингалятор где? — Сону вздрагивает, сильнее вжимаясь в пол, и вымученно хрипит, но Рики все же разбирает еле слышное «потерял». — Сону, послушай меня, эй, — Рики тянет несопротивляющееся дрожащее тело на себя и с нажимом груди касается. — Тебе нужно сесть, немного пригнуться и вытянуть руки, хорошо? Сону кивает, потому как выбора у него сейчас нет совсем, падая на пол полностью, и выпрямляет дрожащие руки до упора, с чужими ладонями на запястьях, сгибаясь над широко расставленными ногами. Тело хлипкое, почти что тонкий прутик, немного надавить — и сломается ненароком. — Попытайся делать глубокие вдохи, — мажет пальцами по тяжелым векам и стирает высохшую дорожку от слезы. — Не волнуйся, если не получится, просто пытайся. Сону всхлипывает, делая слабый вдох, по ощущениям разрывающий в лоскуты лёгкие, и сжимает ослабевшими пальцами ткань чужой майки. Воздуха в легких грамм, но это, по крайней мере, на грамм больше, чем секунду назад. — Вот так… От рук чужих тепло исходившее теряется, как теряется внутри стержень, цепляющий сбитый разум. Непонятно: его бросили или он сам себе образ от нехватки воздуха придумал. Если так, то такой Рики — очень даже неплохая галлюцинация. Кашель прорезает плоть, и слюна вязкая по подбородку стекает, раздражая нагревшуюся кожу тонкой прозрачной струйкой. Дрожащей ладонью Сону след мокрый смазывает и руками хватается за ножку стола металлическую, что остужать пыл должна, но, кажется, только холодными иголками намертво впивается — больно. Страшно; в голове мысли, как заведённые, перемещаются, так и норовят пробить черепную коробку. Грудную клетку сдавливает всё сильнее, и тело потихоньку обмякает. Руки, больше не способные удерживать холодный металл, опускаются рядом. — Давай, Сону, вдыхай, — сухих губ горлышко ингалятора касается, и Сону в панике припадает к нему ртом, вдыхая, наконец, долгожданный воздух. Судорожно делает второй вдох и снова всхлипывает, утыкаясь лбом в чужое подставленное плечо. Тело мелко подрагивает, перед заплывшими от слез глазами только темный отпечаток. — Вот и всё, — руки Рики мягкие, нежно поглаживают взмокшую спину и дарят такое нужное в момент страха спокойствие. Сону много думал о том, какого это, когда чужие ладони на коже чувствуются и касаются нежно, припечатывая подушечки пальцев сильнее к изгибу плеча. Приятно. За окном темнеет. Сону, всё еще прижавшись лбом к плечу Рики, думает о Чонвоне, наверняка разыскивающем его по всему корпусу, о карамельном пудинге в холодильнике, ушибленном в бессознательном порыве колена, мятных леденцах и созвездии тельца на изгибе чужого плеча, выглядывающего из-под задранного рукава майки. Приятный аромат чужих духов, отдающий морской солью, вяжет на языке и успокаивает сбившиеся в голове мысли. Всхлип тихий по ушам бьёт и заставляет тело чужое вздрогнуть, сжать ладони на макушке посильнее в попытках защититься от несуществующей угрозы. — Что… снова? Сону дёргается резко и голову поднимает, вглядываясь в чужое лицо напротив. На самом деле, странная эта штука — страх, сподвигнет на необдуманные поступки, которые вроде и хорошие, и пользу приносят, но потом думай, как с этим в своей голове разбираться, в мыслях суматошных и в ослабевшем теле. Кажется, Сону только сейчас осознаёт, путаясь собственными ногами в чужих, ладонями опираясь о грудь Рики и колени в бедро вдавливая, что вообще-то расплакался, слюни пускал, и выглядит, наверное, не особо хорошо. Но едва ли это важно в данный момент. Глаза в глаза — неловко, но еще больше смущения приходит, когда Сону все-таки слезает с колен и мотает головой под присмотром чужого обеспокоенного взгляда. — Ты видел? Нет… — щеки мокрые розовеют, напоминая Рики любимые Сону румяна с персиком на упаковке. — Ты знал? — Об астме? Знал, — Сону кивает, поджимая губы и ладонью стирает со щеки и подбородка влагу, размазанную до этого. Смотрит в маленькое зеркало, вытащенное из сумки, и обреченно выдыхает — полная катастрофа. Для Рики всё еще невероятно прекрасный. — Я никому не скажу, как и не говорил до этого. — Я не стесняюсь этого, просто… Не хочу лишнего волнения. В кабинете атмосфера неловкая, но Сону на удивление чувствует себя совершенно спокойно и даже не задумывается об ингаляторе в руках. Прячет его в сумку и на всякий случай еще раз проверяет, что правда, положил. — А мне можно? Волноваться. За окном снова слышен гул проезжающих мимо машин и голоса последних выходящих из университета людей. Ветер приятный обволакивает слегка влажную от пота кожу, забираясь под ворот свободной рубашки. Сердце в груди стучит размеренно и от слов чужих не ускоряется, только теплеет внутри немного, и щекотно становится совсем чуть-чуть, как от застоявшейся в кабинете пыли. Сону надеется, что, дав этот первый шанс, ему не придётся больше никогда в жизни решаться на второй. — Можно. В груди комок из чувств, запертых эмоций и эхо от старой пленочной кассеты, крутившей знакомую ему мелодию. В воспоминаниях момент, когда еще светлая, не выкрашенная в рыжий макушка появилась на поле. Тогда Рики, кажется, перегрелся и упал в обморок, задыхаясь от нехватки воздуха в лёгких, а в следующую секунду уже лежал в лазарете. На прикроватной тумбочке остался лишь ингалятор и записка: «Я уже его использовал на тебе, можешь оставить на всякий случай… Или же выкинуть, но он дорогой, поэтому лучше оставь». — Тогда я отвезу тебя? — Поедем вместе на автобусе, хён? — Сону поднимается с места, отряхиваясь, и закидывает на плечо сумку, дожидаясь, пока Рики проделает тоже самое. Он не против поехать вместе, возможно, это даже пойдет на пользу чему-то зарождающемуся между ними, но его ждет Чонвон. Сону только надеется, что успеет оповестить друга о том, что всё в порядке, до того, как тот позвонит в полицию. — На машине, Сону, — рука сжалась на ремешке сумки. В машине не будет возможности спрятаться от чужого взгляда пронзительных глаз, и всё волнение наружу всплывет. Досадно, но прохладное предчувствие расползается по коже и не даёт сказать «нет». — Хорошо. Сону провожает взглядом выходящую из кабинета фигуру и идёт следом. В голове воспоминания калейдоскопом смешиваются, и удаётся только ухватиться за чужую теплую кожу с выведенным на ней созвездием, которого Сону в неверии касался, пока воздух в легких облегчение приносил. Рики сделал тату с созвездием тельца, что почти повторяет путь родинок Сону. Очаровательно.⋆⁺₊⋆ ☾ ⋆⁺₊⋆
Как бы много в Сону не было недоверия к людям, оказалось так просто подобраться к его сердцу и оставить там свой отпечаток. Хотя «просто» — это, конечно, совсем не точное определение всем попыткам Рики, наконец, открыть для себя чужое сердце, что, очевидно, просило любви, но не было готово принять всё, что ему могли дать. Рики тормозил, застывал на месте, давая Сону осмотреться, вдохнуть побольше воздуха и решиться. Не давил, как бы ему не хотелось поскорее стать частью чужой жизни, и почти что на физическом уровне чувствовал боль от невозможности прикоснуться. В отношениях кто-то всегда любит больше, но Рики предполагает, что просто каждый по-разному. В конце концов, в желании обладать и чувствовать они были похожи. Просто для Сону ощущать человека кожей не суть важно, как знать, что внутри у него при виде возлюбленного все теплеет и искрится. Но Рики решителен в том, что правда имеет для него значение, по крайней мере, так говорили его друзья и были правы. Сону сдался или, можно сказать, доверился, наконец, приняв чужую решимость и огонь в глазах полыхающий — не приносящий боль, граничащий с щенячьим восторгом и упоением. Сону может защититься сам, и даже излишняя короткость не будет помехой, но всё же в какой-то степени и ему хотелось почувствовать себя драгоценным в чужих руках, немного смягчиться для кого-то и открыться, почти вывернуть наизнанку душу. Смешать их, казалось бы, совершенно разные предпочтения, притереться друг к другу и понимать, что в мире есть кто-то особенный для тебя, совершенно не похожий на других. У него не тот цвет волос и глаз, о котором ты мечтал, и совершенно не те увлечения, но вы друг для друга, несмотря на все различия, чужие родные люди. Рики обещание в первую очередь сам себе дал, что веру младшего в их отношения никогда не подорвет. Даже если в конце концов внутри перегорит и после только дотлевающую горстку пепла, похожего на сияющий млечный путь, оставит, о чем, конечно, думать совсем не хочется. Как бы много несчастливых концов в чужих судьбах не было, никто не мешает ему прямо сейчас сделать всё, чтобы это никогда не коснулось их. И он знает: конечно, Сону сделает всё, на что способен, чтобы помочь ему. Теперь Рики наконец-то может гордиться тем, что младший посещает тренировки не только из-за ворчливого Чонвона, подбивающего его на поворотах, когда тот проходит мимо, но и из-за него, что ещё некоторое время назад казалось невообразимым. Весь взлохмаченный и с лоском в янтарных глазах, Сону прибегает в зал, усаживаясь на одно единственное место, с которого прекрасно просматривается площадка, и не отрывает внимательного взгляда. Мягкие щеки расплываются в улыбке, и кожа натягивается до приятной пульсации — в груди у Рики колется и тянет от осознания, что все это для него. Для него неловкие переглядывания в коридорах, оставленное в спешке то самое клубничное молоко, записки, место которым уже явно не в мусорном ведре, и доверие Сону — вручённое прямо в руки грубые, с шрамом на мизинце, тепло такое, кажется залечивающим все раны на теле. У Сону смех приятный, в ушах отдающийся бесконечной нежностью. Почти как касания пальцев к груди, теплые игривые укусы на щеках, и переплетение ледяных ног под большим одеялом. Сону очарователен в своей чувственности и мягкости, очарователен в своем рвении узнать новое и поведать об этом Рики, что всегда слушает, даже если сам никогда бы и ни за что не заинтересовался этой темой. В конце концов, ради Сону он и о звездах, и о китах побольше узнает. Думается Рики, смотря на то, как Сону старательно вплетает маленькие колечки в его волосы, обесцвеченные им же до самых корней, ради этого он переплыл бы моря и океаны. Конечно, ничего такого делать он не станет — нет надобности, но по ощущениям, правда, мог бы. Сону только смеётся с такой искренней и неудачной попыткой флирта и говорит, что обязательно будет ждать его на другом берегу. В кармане шуршит мятый фантик, а на языке — не случившийся поцелуй. Рики себя на мысли ловит, что зависим от чужих губ, когда во рту каким-то невообразимым образом мятная конфета оказывается. Может потому, что поцелуи короткие, подаренные на том самом подоконнике с облупившейся по бокам краской, отдают леденцами мятными. Впрочем, он касается их сразу же, как появляется возможность. И если в университете это всё еще неловкие столкновения губ, простые чмоки, не обязывающие ни к чему, то дома, на большой кровати Рики, — потому что он, живущий отдельно, хочет видеть Сону очень часто — они перерастают во что-то большее. Мокрые и горячие, отчасти немного противные, в своем желании оказаться в человеке намного глубже, чем это вообще возможно. Для Сону всегда забирающие весь воздух из легких. И если в случае с астмой он по обыкновению тянет руку к ингалятору, то с Рики хочется только посильнее зарыться пальцами в мягкие волосы, напоминающие шелк в нитях, и в изгиб плеча уткнуться. И дышать, дышать, дышать только им. Всё, что Рики знал о Сону, кажется чем-то маленьким, по сравнению с тем, что доступно ему теперь. И Рики впервые чувствует себя счастливым на несколько сотен процентов, потому что чужие старания в ещё неустоявшихся отношениях приносят ему непередаваемое удовольствие. Та влюбленность, что он знал и чувствовал, меркнет по сравнению с той, что в итоге ему приходится испытывать. А ведь Рики мог бы никогда не увидеть чужих хрустальных слез, стекающих по щекам за просмотром мелодрамы в его квартире. Или как меняется смех Сону, когда пальцы щекочут кожу и проходятся по ребрам, вырывая неожиданный стон из приоткрытых губ. Тело пачкается красноватыми отметинами и становится мягким и податливым под горячими, словно июльское солнце, ладонями. Там, где кожи касается свет искусственный от звезд на потолке Сону до безобразия красивый, и Рики тонет в его силуэте, сотканном из звездной пыли, разводами оставленной на молочной коже. Первый секс в отношениях, но не первый в жизни, неловкий немного, с конечностями, несуразно запутанными из-за прикосновений иных и чувств внутри. Поцелуи на коже, привычные укусы на щеках, что должны напряженное тело расслабить, и шепот сбивчивый — то, что нужно и по-своему важно. Рики нежен и медлителен, хоть и кажется, что следовать подобному темпу физически больно. Но Сону сдавленно скулит и хнычет, сжимая в руках ткань чужой рубашки у кистей, отчего непонятные мурашки по коже расползаются, и дыхание перехватывает. Рубашка улетает куда-то в сторону, и опора Сону пропадает, но сменяется быстро крепкими плечами Рики. Под губами — дрогнувшие веки, на языке — металлический привкус, слизанный с прокусанной губы, а в руках много-много теплой смазки. Рики растягивает неспешно, в попытках сделать всё аккуратно, щекой вжимаясь в чужое бедро, и вдыхает знакомый теплый запах мятного масла, что так кстати сейчас заполняет ноздри и мутит голову. Сону хорошо и плохо одновременно, он комкает простынь и откидывает голову в сторону в попытках чужую макушку у своих бедер увидеть, и пухлые губы, целующие косточку тазовую и шрам маленький совсем рядом. Рики выглядит восхитительно с белесыми волосами, уложенными назад мокрыми пальцами и ниточкой слюны, отходящей от открытого рта до его собственной горячей кожи. Сону может задохнуться, если продолжит смотреть на него без единого вдоха, боясь спугнуть это мимолетное видение затуманенного разума. Но Рики реален, и от него прикосновений дрожат колени, и внутри все тянет, отзываясь на каждый толчок двух, а затем и трех пальцев. Под поцелуями на теле, отливающим молочной нежностью, цветет: от изгиба тонкой талии, пупка и тазовой косточки, до внутренней стороны бедра, где скопление родинок рассыпано. Цветет пестрыми красноватыми отметинами, что чуть позже будут отдавать синевой и ныть под касаниями, но сейчас тонут в серебре лунного света. Там Рики губы задерживал дольше и языком все родинки до единой собирал, с трепетом одну за другой слизывая. Рики слова шепчет приятные и щекой прижимается к чужой влажной, пока пальцы всё так же неспешно тело растягивают, впиваясь в теплое нутро слегка быстрее. Поскуливание у уха и сжатая кожа плеча — Рики принимает всё с упоением и счастьем, с жаждой дать больше, чем может на самом деле. Потому что Сону прекрасен такой, какой есть: с выгнутой и взмокшей спиной, оставляющий разводы на смятой и испачканной в смазке простыне, и с открытым в немом стоне ртом. Его красота пленит и не отпускает. Рики думает, смотря на то, как прикрытые веки Сону дрожат, и сцеловывает подступившую из глаз слезу, что всё отдаст, и даже больше, чтобы не в последний раз видеть подобное. Чтобы с руками чужими на своем теле просыпаться, наслаждаться тяжестью и теплом от кожи и с восторгом в душе каждое утро ловить взгляд на себе ответный. Кожа плавится и искрится, узел внизу живота затягивается посильнее, на грани с болью и невозможным желанием чужого тела. Старший льнет к изгибу плеча, вжимается в родинки и ведет влажный след до губ, открытых и зацелованных, почти что бордовых, подобных крыльям бабочки, что еще чуть-чуть — и взлетит. Пальцы путаются во взмокших волосах и смазывают чужую слюну, наслаждаясь нежностью под влажными подушечками. Кожа Сону — горный хрусталь, рассеивающий солнечный свет чистый, разве что под пальцами ощущаемый как самый теплый на свете, что априори невозможно. Ноги Сону на чужих плечах с переплетением витых вен и кожей мраморной смотрятся правильно, но по-своему неловко, хотя плечи те крепкие и широкие, за которыми и спрятаться не стыдно. Не зря же Рики в баскетбол играет и усиленно физическими нагрузками занимается. Сону головой мотает в страхе и дыхание задерживает, вжимаясь в чужие губы до хриплого выдоха. Опору найти не может, и Рики ловит его пальцы, переплетая со своими. Влажно и слепо снова целует Сону, входя медленно, до тонущего отчаянно стона во рту, что оседает внутри липко и органы сжимает. Отрывается, снова задыхаясь. — Ты в порядке? С дыханием все хорошо? — В порядке, — Сону отчаянно кивает, ладонями сжимая чужие плечи и оставляя слабые полосы, что почти не чувствуются, но наверняка останутся следом. — Поцелуй меня. Рики не может отказать младшему в этом крохотном желании, потому целует мокро и стон ловит приятный — для ушей почти что мед. Над багровыми разводами у чужого плеча след смазанный, а под ладонями впалый живот мягкий и теплый. Рики двигается медленно, на грани того, чтобы самому заскулить, но темп ускорять не хочет. В его руках драгоценность — мягкий шелк, пальцы аккуратные, музыкальные, и губы, прижатые к плечу, точно спелые плоды ягод с нектаром сладким, стекающим прямо в рот приоткрытый. Сладко, как толчок медленный и стон хриплый, скулящий у уха. Рики в забвении бьётся на грани того, чтобы сорваться, но медлит в попытках не дать удовольствию, расползающемуся по телу, завладеть собой. Но внутри так мягко и узко. Рики толкается резче на пробу и исцеловывает плечи в извинении, что, кажется, Сону совсем не нужны. Тело до белых бликов в глазах сжимается, и зубы губу влажную изо рта выпускают. — Ты такой чертовски красивый, — шепот Рики надломленный, а руки дрожащие талию чужую тонкую находят и сжимают до отметин нечетких. — Настолько, что, кажется, я умру сейчас. И Рики не врёт, потому как сердце ускоренное так и норовит из грудной клетки вырваться и пробить стеклянные ребра. Сливочные щеки, сладкие от слез и зацелованные губами, вжимаются в подушку пуховую, почти ощущаемую, как крылья мягкие, которые, казалось бы, еще пару толчков и можно увидеть за чужой спиной взмокшей. Сону ангел, и стоны его ангельские под кожу лезут, забиваются в поры и где-то на подкорках сознания оседают. Ладони мечутся, не единожды ребра пересчитывают, и тело извивающееся за талию удерживают, что готово из-за наслаждения, накатывающего от каждого глубокого толчка, испариться. Шершавая кожа под пальцами плавится, и сам Сону плавится, как последний воск в свече, сжимаясь внутри сильнее, до хрипа сломленного, измученного. В его губах, вероятно, чужая жизнь, собранная несмелыми касаниями родинок на лице и укусами нечеткими на бледных плечах. Тело дугой выгибается, ломаясь от наслаждения, помеченное лиловыми поцелуями, что Рики губами совсем скоро снова покроет и в попытках в чужом теле растворится, заснет. На утро кошмары, мучавшие его, рассеются, и ангел, исписанный, как на витражных оконных стеклах в соборах, рядом окажется. Рики маленьким крохотным котенком потянется и, как и мечтал, свернется у бёдер чужих, с восторгом и самозабвением ладони вжимая в плоть. Сладко на языке оседает сахар от поцелуя глубокого. Рики слезы с уголков глаз собирает и шепчет слово «красивый» так долго, что верит, кажется, даже соседский пес, скулящий за плотной стенкой. «Красивый» еще долго преследует сознание Сону, впечатанное под кожу, разобранное на миллиарды маленьких частиц глубоко под кромкой и сохраненное под складками дрожащих век. «Красивый» — слишком мало, чтобы Сону описать, но взгляд у Рики проникновенный, почти говорящий о чувствах, оттого Сону и верит всему, что даже «красивый» — не просто слово дежурное, а от сердца сказанное, искреннее. А в груди всё цветет и теплеет. Почти забываются моменты, когда рядом ходили, но взгляд друг на друга не смели поднимать. Полностью отдаваясь сейчас той возможности быть близко, не думая о будущем плохом и чьих-то словах неприятно внутри скребущихся. Кто бы что ни говорил, а Рики плевать, если честно, на думы чужие и мнение, коего он никогда и не спрашивал. Хотелось бы, конечно, и чтобы мимо Сону слова неприятные проходили, но он нежнее и воспринимает всё более остро. Рики привык и теперь сам уши чужие закрывает и взгляд заставляет только на себе сосредотачивать, хоть и получает от младшего за попытку всё на своих плечах тащить. Нельзя полностью абстрагироваться от людей других, плохих и хороших, что, конечно, и не нужно, как же жить тогда, но, правда, иногда по-детски наивно хочется. Да и кто ему запретит мечтам предаваться; особенно сейчас, когда тот, о ком мечтал, рядом. И рядом — это не как тогда, в тайне, под искусственным звездным небом. А как привычная, почти выученная наизусть, но ни в каком случае не надоевшая рутина, где Сону, на ночь оставшийся и заснувший в объятиях теплых, утром ранним Рики будит. Быстро сдавшись под руки чужие, в кольцо залезет и внимательно путь татуировки от плеча до кисти пальцем проведет, находя самую любимую, которой маленький поцелуй подарит. Нежится в кровати придётся не долго, Чонвон, отчего-то совершенно вечно недовольный, на пороге уже через полчаса ждать будет, громким постукиваем почти мягко намекая, что на пары они грешно опаздывают. Тем же вечером, в компании общих друзей, под нежный взгляд Черен, Сону будет прижиматься к плечу Рики и переплетать их пальцы, играясь с мизинцем и изредка царапая кожу отросшим ногтем. Свидания в кафе, парках и квартире, уютные поездки к морю с друзьями, соленая вода за шиворотом и касания пальцами горячей кожи — расплывающийся где-то в сознании мираж, совсем чуть-чуть — и исчезнет, стоит на секунду прикрыть глаза. У Рики совсем не получается поверить в собственное счастье. Он всё ещё не верит, когда уже по привычке чужую шею целует туда, где его любимое скопление родинок рассыпано. Целует и млеет от мягкости кожи, пахнущей приятным ароматом, что непонятно как остается, даже когда соленая вода её касается. На изгибе плеча — маленькая родинка, следом ещё одна и ещё, соединяющиеся в знакомое ему созвездие. Рики в неверии губами касается до чужого смешка и втыкается лбом в плечо, сжимая руки вокруг тонкой талии. — Ты такой красивый, — шепчет привычное, пробираясь ладонями под майку, и царапает ногтями совсем легонько, до еле слышного вздоха. На столе — тушеная курица с овощами, а через час — совместная встреча с друзьями в баре. Рики ни на секунду не задумывается о том, как Чонвон будет прожигать его взглядом и сжимать стакан с пивом в руке, что, кажется, еще чуть и лопнет под напором ладоней. Хотя Черен обязательно ему подзатыльник даст и выпить всё залпом заставит, чтобы рот, гадости иногда выплевывающий, заткнулся. Снова целует, совсем немного оттягивая горлышко майки, чтобы перейти с одной родинки на ту, что спрятана под тканью. След невидимый губами очерчивает и ведёт ногтями, чтобы призрачные линии соединялись на мгновение и снова терялись, подобно дождю звездному. — Нравятся звезды? — Сону смеётся, пальцами сжимая чужие ладони, и слегка поворачивает голову, оставляя невесомый поцелуй на красноватом кончике носа. — Нравишься ты, а звезды по сравнению с тобой — песок под ногами. — Ужасно, знал бы ты что-нибудь о звездах, — тянет, поддаваясь навстречу ладоням теплым. — Я плох в астрологии. Сону смеётся легко так, как ветер ночной кожу холодит, но холода совсем не чувствуется. Запястье с чернильными рисунками поднимается выше, оставляя за собой прикосновения-ожоги. Сону мнется и вдыхает побольше воздуха, Рики — чертов мучитель, не знающий границ. Ладонь на солнечном сплетении останавливается и вырисовывает узор, отчего тело дёргается, и слегка выгибается, подобно пластилину в умелых руках. А его руки именно такие: изучившие Сону касаниями наизусть, а губы знакомы с каждой вмятиной, шрамом от детских шалостей и ожогами на запястьях от неудачной попытки в кулинарии. — Нам скоро выходить. — Знаю, — шепчет, разворачивая разомлевшее от ласк тело к себе и поднимает пискнувшего в моменте Сону, усаживая на мраморную панель шкафчика. Звук так и остается проигнорированным, почти утонувшим в чужих легких, через вжимающиеся в друг друга губы, налитые и плотные, с привкусом овощного бульона. Рики в пол коленями упирается и голову поднимает, наблюдая как Сону взглядом мечется из-под опущенных длинных ресниц. — Что ты делаешь? Вставай, нам выходить совсем скоро, — бурчит недовольно, но ладонь на макушку кладет и голову назад откидывает, вид открывая на покрытую мурашками шею. Губы мягкие дорожку мокрую от икр до внутренней стороны бедра исследуют в попытках до заветных точек добраться. — Рики… правда, — голос Сону дрожит и отдает в висках истомой легкой. — Тщщ, — отрывается, кончиком языка собирая каждую родинку, и носом ведёт, вдыхая аромат морской соли, отдающий по обыкновению своему от простыни и, кажется, заменивший привычный мятный собой. — Помолчи, я занят. — Чем ты занят? Недовольный взгляд, легкий шлепок по бедру и ухмылка. Рики тяжело вздыхает, с выражением на лице весьма говорящим, словно «Неужели ты не понимаешь» и простую истину, живую в нём ещё до их отношений, выдает: — Здесь, — ведёт пальцем от начала бедра до самой внутренней стороны у паховой сладки, задирая шорты повыше, — и вот сюда, — очерчивая знакомый ему узор, дугой выведенный и утонувший в коже. Носом снова касается и целует мягко, до колючих мурашек, — созвездие то, что ты мне в кабинете с звездами показывал и пальцем в небо тыкал, а потом в бедро, помнишь? Кивает, улыбку слабую выдавливая. Конечно помнит. — Знаешь ли ты, что я все еще ищу их рассеянными скоплениями на твоей коже, ну или как там говорилось.
