Майнкрафт, подростки и прочее.

      Приглушенный свет ночника, погасший экран монитора, два стула - один компьютерный, старенький, скрипучий до жути, второй переставлен из угла ближе к столу. На стене у кровати мигает гирлянда за 150 рублей с распродажи, с двумя перегоревшими лампочками, рассеивая только совсем тусклый красный блеск не дальше вытянутой руки. Красный падает на щеку Давы тогда, когда вы оба замираете в нерешительности, в предверии бури и открытия страшного таинства. Его ноздри едва колышатся от тяжелого дыхания, взгляд даже так, за очками, уставлен прямиком на тебя. Серьезный. Ожидающий.       Ты бы хотел отмотать время назад. Не играть в эти глупые игры и пойти стелить кровать, чтобы всего этого не было и не могло произойти, но в то же время ты здесь и сейчас, со спущенными штанами и ослабшей хваткой в светлых волосах, и вещи, которые никто и никогда не должен был видеть, теперь были прямо перед ним. И пусть темно, и пусть едва ли это можно было заметить, но Дава почему-то увидел и не хочет отпускать, а ты... Ты так хочешь убежать. Почему это все не могло быть просто сном? Почему это случилось именно с тобой...?       Последнее, что ты хотел - это реветь на его глазах, но слизистую защипало и ты только усилием воли шмыгнул носом, чтобы удержать плотину от тотального разноса.

Боже, ты так жалок.

— Кирь...? – Дава отмирает через минуту, первый осторожно отпускает твои настрадавшиеся треники, но не отстраняется - ты все еще держишь его за волосы, потерянный в мыслях. – Чел...?       Пальцы резко разжимают охапку волос и Стрекалов, как пружинка, отдергивается, трет голову (видимо, ты все-таки сильно его потягал за патлы), но все еще смотрит на тебя, судорожно запрыгивающего в штаны и со всей злостью и отчаянием, которые были в тебе, завязывающего потуже шнурки вокруг талии, чтобы, али вдруг, стянуть их можно было бы только с кожей. Эти несколько спасительных секунд на реабилитацию помогают слезам подсушиться, хотя тебя все еще душит ком в горле и грудь вздымается в истерическом трепете, как у загнанного зверя, но ты уже чуть больше был готов к коммуникации и, видимо, к чему бы то ни было, чем закончится этот вечер. — Это, – Голос предательски дрожит, едва ли ты можешь собраться с силами, – Это, – Повторяешь ты чуть четче, смотря исключительно в голый пол, – просто ерунда, забей, лады? У всех же есть шрамы... — Но не такие. – Хмурится Дава, все еще смотря куда-то в область твоих бедер, – Ты это, – Он сглатывает. – Ты это сам?

Тебя как током прошибает.

— Совсем сдурел? Делать мне, блять, нечего, ага.       Ты раздражен, даже обижен такому заявлению, тем более, что мелкие, многочисленные шрамы на твоих ногах, спине и где-то руках, немного - ребрах и животе, совсем не были похожи на порезы, по крайней мере не на те, что наносятся самостоятельно. Мелкие, выпуклые линии и точки испещряли твое тело уже давно и служили напоминаем о той жизни, от которой ты так отчаянно бежал и, наконец, все-таки освободился. Они служили данью твоему прошлому и поводом лишний раз избегать раздевалок на спорте, бассейнов и жарких солнечных дней с купательными процедурами и открытой одеждой, потому что это был твой секрет, который никому не нужно было знать, понимать и объяснять. Они были уродливы - ты так искренне думал -, потому их стоило прятать от чужих взглядов, и самым ужасным было то, что это уродство, тайна обнажились именно перед Давой, мать его, Стрекаловым, идеально красивым блондином с тонкой, атлетичной фигурой, сногсшибательной улыбкой и восхитительным всем от головы до пят и вплоть до наитупейших шуток.       И этот Аполлон смотрел на тебя щенячьими глазками в терпеливом ожидании, чертов снизошедший с вершин горы житель Олимпа, и не подозревая, насколько отвратительно ты себя чувствуешь. — Слушай, мы можем просто замять это? Я не эмо-бой с суицидальными наклонностями - это все, что тебе нужно знать. Вся эта история произошла реально давно и я не хочу сейчас, а может и вообще когда-либо, рассказывать тебе о своем ахуенном прошлом в приюте и прочем дерьме из моей отстойной жизни, окей? — Приюте? Ты там их получил? – Пропуская все остальное мимо ушей, Дава стремительно идет к своей цели докопаться до истины, тебе же на зло.       Тебя чуть корежит от промелькнувших воспоминаний, от стольких лет в этом отстойнике, который ты никогда не назовешь домом, что только откатившая волна снова давит грудь и ложится петлей на горле. Не получается даже сглотнуть, но ты пытаешься и издаешь очень громкий и неловкий звук, словно твой кадык решил прокатиться по шейным позвонкам и выскочить из под кожи. — Да, херня случается. – Шепчешь ты. Секунду ты думаешь, что разговор закончен, пол продолжает смотреть на тебя тенью двух человек, одиноко сидящих в комнате, но потом один из силуэтов двигается, нерешительно, и его рука ложится поверх твоей, и, кажется, твое сердце перестает работать, мозг уходит в спячку, а словесный поток Давы мистическим образом переходит к тебе через это робкое, такое нежное прикосновение, и ты уже не в силах сомкнуть губ. – Просто... Ребята любили издеваться над кем-нибудь. Не то, чтобы я был один, но мы все взрослели и, тогда как остальных забирали и увозили, я оставался с ними и их больными фантазиями. За нами никто особо не следил, а потребности маленьких уебков становились все серьезнее, так что... Они начинали с простых обзывательств, потом драки, потом... Когда нам исполнилось по лет 12, они начали увлекаться всяким, в интернете находили "вдохновение" для своих... задумок. Я мог терпеть их нападки, тем более, что воспитатели не верили или не хотели верить, что дети способны на такое, а все остальные просто не хотели вмешиваться. В конце концов они перешли все границы. Эти шрамы. – Спустя минуты нескончаемой речи во рту сухо и ты берешь перерыв, проводишь свободной рукой по ноге там, где Дава заметил изъян. – Они могли связать меня ночью, потому что мы делили комнату, и по очереди тушили бычки об... да. Били разными предметами, пытались проткнуть ручкой. Запирали, выбрасывали с первого этажа... Но все остальное (ты набираешь больше воздуха в легкие, чтобы продолжить) - за несколько месяцев до того, как Павел Петрович забрал меня, они насыпали в мою постель канцелярских кнопок, стекла и гвоздей. На этажах выключали свет после девяти, так что я ничего не заметил, а когда сел на край, они выскочили, закинули меня на простынь и свернули ее. Я точно не знаю, что было, но вроде как они стащили меня с кровати и били около часа, хотя я отключился еще тогда, когда меня скинули на пол и приложили головой о тумбу. Очнулся только в больнице с... этим всем. Там мы познакомились с моим теперь уже опекуном.       Кажется, больше нечего было сказать, или просто не стоило продолжать перечислять все те разы, когда ты зубами выдирал свое право на жизнь и каждый раз оставался проигравшим, потому что не мог противостоять подросткам с комплексом бога, покрывемых обществом и глухим к твоим крикам. Ты замолкаешь, тяжело дыша, слушаешь, как так же, через раз, дышит Дава, ни говоря ни слова о том, что ты ему поведал, и тебе снова страшно. Едва ли Катя знала хотя бы половину того, что происходило тогда с тобой (и она никогда тебе этого не простит, ты знаешь), а ты, как последний дурак, раскрыл все карты перед парнем, с которым знаком меньше года из, мать его, компьютерной игры. Стоило ли оно того? И зачем ты решил открыться, когда только хотел унести эти слова в могилу?       Наверное, это рука - теплая, шероховая от мелких рубцов, которая чуть сжалась поверх твоей и не отпускала, хотя ты не плакал и не просил о поддержке, которая так гипнотически повлияла на тебя и заставила довериться, вопреки здравому смыслу. Рука вдруг чуть дергается, словно в нерешительности, а потом сжимает твою крепче, и вдруг ты ощущаешь вторую, держащую тебя так же трепетно, и сочувствующий взгляд впереди, сквозь темные-темные линзы смотрящий куда-то сквозь кожу, неуверенность и страхи. — Это реально ужасно, Кирилл. Я даже не знаю, что сказать, но мне правда жаль, что никто не защитил тебя тогда. Эти ублюдки, они еще там?

Пару мгновений ты молчишь.

— Наверное? Может, их все-таки отправили в исправительную после всего этого, я не знаю. В любом случае я больше их не видел с тех пор.       Ты жмешь плечами, надеясь, что разговор окончен, но Дава - это восхитительно-трепетное, такое робкое создание, скрывающееся за десятикратным слоем крутости, кажется, только для того, чтобы в моменты как сейчас трогать тебя за самую душу - неловко перебирает твои руки, видимо, на это мгновение забыв о том, насколько это было непозволительно для двух парней, и ты медленно таешь. — Я... Ничего, что ты рассказал это мне? – Ты неловко мотаешь головой, – Спасибо, что, ну, не побоялся. И извини за штаны, я не думал, что... — Да забей уже. Пошли лучше приготовим тебе кровать, лады?