Последняя песня

Здравствуй, дорогой читатель! Я, наверное, вполне правильно и заслуженно могу теперь так выражаться, поскольку мои глупые одностраничные заметки уже начинают становиться похожими на дневниковые записи, приобретают что-то, похожее на опись своей жизни, какой-то список инвентаризации скоро станет, или рассписание поездов, ей богу... Сегодня мне было как-то по-особенному плохо. Сейчас сижу и вспоминаю все лучшие моменты и лучших людей в своей жизни, как смеялись и дурачились с ними, как общались ночами напролёт. И, вроде как, улыбка на лице... А я страдаю. Так величественно, так глупо страдаю! Вспомнил, вот, старого друга. Я запрещал себе его вспоминать годами, мозг свой весь забаррикадировал и цепями извесил, замков понацепил. А он, падла, нашел сто ключей и тясячу отмычек, выбрался, пришёл ко мне, обезоружил и сам уже ткнул дулом мне в лоб. Мы с ним раньше частенько гуляли по вечерам, потому что только с ним так поздно гулять родители и отпускали. Думали они, что хороший был мальчик, воспитанный. Он носил рубашку и брюки гарсон со стрелками, ремень из натуральной кожи и каждые пару месяцев новые туфли. Моя матушка его хвалила, ставила всем в пример, болтала с ним, когда мы вместе забегали домой попить воды или чаю в морозы. А потом, после этих разговоров, мы выходили из дома, сытые и причёсанные, в натёртой до блеска обуви и в чистой одежде. Мы брели по улицам частного сектора, гуляли по тропкам в лесу и вели светские беседы. Гуляли и говорили о людях, о мире, о разуме и бессознательности, о жизни, бессмертии и смерти. Часто дорожки, по которым мы шли, вели до заброшенных корпусов местной больницы и стационара дурочки... Мы залазили в разбитые окна и отмудохивали до кровавых соплей своих сверстников, пришедших на пизделовку с нами, вытирали с лакированных туфель кровь и закуривали по крепкой сиграрете с одной спички. Он меня всегда поддерживал, всегда спасал и вытаскивал из любой задницы. Однажды мы нажрались водки и я опоздал домой. Не знаю, был ли смысл идти туда вообще, но в любом случае пиздюлей бы мне вломили крепких. А этот дурачок, - пьянющий, еле-еле стоящий ещё на худых ногах, - по памяти набрал на наш домашний и позвонил, сам ещё не зная, что будет говорить в трубку. Трубку поднял отец. (Ещё хуже, чем мать) Мой многоуважаемый им абсолютно пизданутый друг тут же, непонятно зачем, выпрямился и принял самый серьезный вид и начал нести какую-то абсолютно конченую пургу про больницу и кровь: "Здравствуйте, Константин Сергеевич, это Марк. **** упал и разодрал себе ногу, мы подумали, что сломал, поэтому я помог дойти до больницы, мы недалеко были. Нам медики помогли все обработать и сделали рентген сразу, все там посмотрели и сказали что все хорошо. Мы, конечно, задержались, но у нас все в порядке и я скоро приведу его домой, только по пути к себе зайду. Хорошо? Ага, до свидания". Он закончил нести этот бред, сбросил звонок и улыбнулся. - Ну, щас главное реально не сломать... И толкнул меня с пригорка. Естественно, я разъебашил себе всё в кашу, в том числе и ногу. Он скатился на жопе по этой же горочке и смачно, зубами, со звуком откупорил бутыль. Он полеснул мне спиртяги на открытую, оголенную плоть и я заорал, а он, посмеиваясь и тихо хихикая, шикал мне и просил быть потише. Таким садистским образом мне смочили все раны и теперь водярой от меня воняло посильнее, чем от бомжа возле алкомаркета. Но для родителей - это потому что мне раны обработали в больнице и у него дома! И пошатывался я теперь по понятным причинам, и рожа у меня была красная не от синьки, а от слёз. План был гениален. И, естественно, всё сработало, как надо. Конечно, даже несмотря на подобные выходки, я любил этого сорванца, не то брата мне, не то человека, ещё в прошлой жизни бывшего моим старым и таким же близким другом. Он был странным, если честно. Нёс иногда полную чушь, а потом, на ровном месте рассмеявшись, мог мяукнуть и начать читать наизусть Бродского. Воспитанный вроде, но такая редкостная мразь. Дрался, как дьявол, курил, как паровоз, храпел, как дед, пил, как чей-то отчим и жил, как в последний раз. Возможно, так и оказалось... Я не знаю точно. У людей в принципе жизнь лёгкой да гладкой не бывает, но вот у него она была особенно гадкой и мерзкой. Не знаю, свидимся ли мы ещё когда-то, или в аду, или в следующей жизни. Была ли эта жизнь у него последней из запаса?(из-за этого чёрта я начал верить в то, что у людей, почти как и у кошек, может быть по несколько воплощений. Я думаю, что он был слишком умён и свободен, слишком хорошо он знал, ради чего и как нужно жить, для души, которая в человеческом теле находится первый раз. Так что, возможно, это был его последний опыт тут, у нас.) Но, если бы мне предложили прожить эту жизнь ещё разок с ним, эти жалкие пару лет, которые у нас с ним были, то я бы без раздумий согласился. Марк, об голову которого разбили стеклянную бутыль с морсом, на самом деле, был не столько странным, сколько просто необыкновенным. Он писал стихи и поджигал мусорки, рисовал баллончиками, катался на скейте и читал Достоевского. Его кликуха "морс" так и привязалась к нему сразу же после инцидента. Марк, мой дорогой друг, мой мучитель и спаситель сразу же... Мой дорогой Марк умер уже целых пять лет назад. Его сбила большая белая машина. На ней осталась лишь пара вмятин и всего несколько капель крови. А ему переломало почти все ребра с левой стороны, руку, ногу, позвоночник, был проломлен череп и выпали некоторые зубы. Мой дорогой Марк осенним утром лежал на асфальте в луже темной крови и дорожной пыли, а его любимая рубашка была безбожно порвана и страшно запачкана. Я не видел этого вживую, только читал заключение о вскрытии и пару сводок в новостных пабликах. Видео смотреть так и не решился. Я не был даже на похоронах, но знаю, что он лежал в закрытом гробу, и с ним никто не успел и не сумел попрощаться. Наверное, ему было так одиноко.... Я почему-то виню себя за то, что был не с ним в тот момент, что он умер один. Я виню себя в том, что не умер с ним. Я виню себя в том, что не умер после него. Я виню себя в том, что я всё ещё жив. И я уверен, если б он только мог, он бы прибежал, обругал меня за это и сам бы меня прикончил, не стирая с лица кровь и улыбаясь своим беззубым, искри́вленным ртом. И мы бы вместе легли в могилу, как на его любимое синее лоскутное одеяло.