50 Оттенков Кайсаг

Гудок. Сердце наконец просыпается и Кайзер уже знает, что только что совершил ошибку. Страшную, невероятно страшную и непоправимую ошибку. Не надеется ни на что, кроме раздражающего звука сброшенного вызова и собирается нажать на горящую порочно-красным кнопку, чтобы обжечь первым. "Лучшая защита это нападение", вспоминает слова слишком знакомым голосом сказанные. Второй гудок его останавливает. Надежда оседает в груди чёрными перьями и чем-то липким, вызывающим неприятную дрожь. Надеяться страшно. Надеяться, убивая себя о чёрные обломки когда-то доверчивого сердца, сдирая незаживающие-хронически следы в кровь о колючие ветви шиповника и синих роз, — до желания сбежать страшно. Четвёртый гудок разбивает надежды услышать ответ после третьего. Тишина, вместо привычного, сухого, но на подсознательном уровне такого желанного, нужного, приветствия — заставляет комкать футболку на груди в районе сердца, что пустотой грудной клетки выбивает воздух из лёгких. И, всё-таки, это его ошибка. Пятый гудок — его смертный приговор. Этого достаточно, чтобы чёрные обломки рассыпались в крошку. Он помог бережливо склеить маленькие осколки в что-то цельное и он растоптал это в крошку. Он поливал синие розы и лелеял куст шиповника, но он срезал их и бросил ему в ноги, пачкая белый ковёр собственной кровью, и лишился разума, терзая руки о ветви шиповника. - Абонен- - Пылающая кнопка всё-таки нажата. Металлический голос резко прерывается, оставляя его в тишине. Он дискомфортно морщится, лёжа в холодной ванной, — с уголков тёмного помещения на него стеклянными глазами смотрят демоны. Они хищно облизываются и ждут момента, чтобы вцепиться. Он знает их поименно. Они — воплощение его безграничной печали и скорби, неисчерпаемой, бескрайней боли, невысказанной, гниющей обиды и обжигающей, в первую очередь — самого себя, поддельности. Они — надрывный плач, царапающая глотку длиннющими клыками истерика, испытывающая удовольствие от содранных в кровь костяшек ненависть и сжимающая крепкой хваткой лёгкие, паника. Они — чёрные сгустки, всегда поджидающие в самых тёмных углах спальни и шелестящие глубокой ночью злым шёпотом. Они — самые отвратительные, но постоянные, верными собаками следующие за ним большую часть жизни. Они — издевательски играющиеся с ниткой его судьбы, подобно невесомой струне от гитары. Его самые страшные ночные кошмары и сонные параличи. Страшно. Конкретно в этом момент невероятно страшно и больно. От того, что они снова пришли, от того, что поверхность ванны больно впивается в лопатки, от того, что горькие слёзы, задушенные когда-то давно, снова срываются с ресниц, потому как никто не отвечает. И страшно тоже поэтому. Потому что никто не ответил, не пришёл, не обнял, не пожалел. Он пытался. Он так долго пытался подавить чёртовы слёзы, что снова раздирают изнутри, выскабливая все внутренности. Он ещё дольше пытался найти в себе силы выбраться из ванной и хотя бы включить свет, но снова лежит здесь и боится дышать слишком громко. Он так старательно лепил из себя насмешливого короля только ради того, чтобы сейчас умолять кого угодно, лишь бы человек, который ушёл, громко хлопнув дверью, вернулся и пожалел его! - Пожалуйста, Йоичи..- Но его здесь нет. Кайзер сильно обидел его. Кайзер обидел его так невероятно сильно.. Он выпалил глупость. Он погорячился, потому что в этот раз был тем, у кого нагло отобрали мяч, и сделал то, что сделал. - Тебя здесь никто не держит. Если что-то не нравится — ты, думаю, хорошо знаешь, где здесь дверь. - Он.. он должен был услышать в ответ не то, что в итоге прозвучало. Исаги должен был разозлиться больше, ударить его сильнее, громко хлопнуть входной дверью, привычно уйти в отель неподалёку, но он.. - Что такое? Малыш Йоичи не знает, что ответить? - Он не смотрел на него, привычно делая вид, что ему абсолютно безразлично всё происходящее, но повернул голову, не услышав ответа. Первое, что он увидел — несколько капель на белоснежном ковре у его ног. Взгляд резко дёрнулся вверх и Михаэль..он бы предпочёл никогда этого не видеть и не слышать. - Тебе, что.. - Йоичи смотрит удивлённо, дрожащими руками стирая внезапную влагу с собственной щеки. - Правда настолько всё равно..? - Он громко всхлипывает и снова сводит брови к переносице. Лучше бы он правда продолжил злиться. Лучше бы они поколотили друг друга до хруста костей, лучше бы Йоичи проехался своим тяжёлым кулаком по его носу, лучше бы стёр в пыль собственные костяшки о точёные скулы, лучше бы напоследок испортил белый ковёр, пачкая его алой кровью из губы и носа, лучше бы взаправду снёс дверь с петель, хлопая ей громче, чем любой другой человек вообще смог бы. Лучше бы всё, что угодно, но не это. Не это разбитое, горькое выражение лица. Не эти, пытающиеся сдержать слезы, глаза, наливающиеся воспалённо-красным. Не это, напрочь лишённое всякого ритма, дыхание. Не эти сжимающие края собственной олимпийки, дрожащие руки. - Видишь, Кайзер. - Смятение слишком быстро сменяется пресным, сухим смирением. Словно то, что Кайзер в любой момент скажет ему убираться, нечто, обязательно рано или поздно случающееся. Словно Йоичи изначально допускал, что блондин может сказать что-то подобное. Ещё одна слеза стекает по его щеке вниз и разбивается о сердце с треском надежды. - В этом вся проблема наших отношений — тебе плевать. Всегда. - Он опускает голову и уже в голос рыдает. - Я не хочу так. Сейчас, дрожа от страха, он готов встать на колени, чтобы вымаливать прощение. Ему нужно, чтобы кто-то пришёл.. Нет, ему нужно, чтоб пришёл конкретно Йоичи. Демоны уже источают яд своим смехом и Кайзер поверхностно дышит, не желая вдыхать споры, остающиеся в углах, где они прятались. Стеклянные глаза приближаются. Рассматривают детальнее. Кайзер роет себе могилу, когда снова нажимает на заученные на память буквы и нацарапанный на обратке сознания номер. Кайзер сам выбирает цвет гроба и пишет приглашения на поминки, ювелирно выводя каждую букву, когда снова слушает гудки. Кайзер сам укладывается в гроб, как на мягкую кровать, когда собирается снова скинуть. Кайзер забивает последний гвоздь в крышку и отряхивает напоследок от невидимой пыли надгробие, когда слышит голос. - Пожалуйста. - Ему плохо. Голова кружится, путая холодную плитку в переплетение ломанных линий, а живот сходится комом, посылая тошноту в глотку и единственное, что он может сделать — хватать ртом чёртовы споры и поджимать ноги к груди. - Йоичи. - Кайзер? - Слеза разбивается о поверхность кожи настолько громко, что демоны морщатся от оглушительного треска. Только Исаги не слышит этого. Лишь, словно против воли с губ сорванное, украденное из головы – Ты мне нужен. - хорошо слышит. Так хорошо, что не говорит ни слова человеку, с которым до этого сидел, и, кажется, выходит на улицу. Протяжный писк неожиданно разбивает воздух, что слишком незаметно обратился тяжёлым звоном стекла, и демоны облизываются, обжигая раскалёнными языками собственные покорёженные, сбитые в смесь чего-то кровавого-мерзкого, рожи. Стекло плавится и дышится в разы сложнее. Он боится обжечь, раздражённую слезами до кровоточащих царапин — или это кровь из его искусанных губ? — глотку ещё сильнее и втягивает воздух маленькими глотками. Не помогает. Как, впрочем, и восемьдесят два раза до этого. Как всю жизнь до этого. Никогда, никогда не помогало спрятаться от покосившихся, обезображенных в тошнотворных оскалах, что бесстыдно оголяли неровные, сточеные о людские кости, зубы, рож, зажмурившись — он жмурился до головной боли, сбитого дыхания, зубного скрежета и звёзд на обратной стороне век, но открыв глаза, вновь встречался с их налитыми кровью глазами. Никогда, ни разу за жизнь не хватало зажать уши руками и уткнуться лицом в колени — у него несколько раз оставались синяки на кончиках ушей от того, с каким упорством он пытался не слушать шёпот тварей, но этого никогда не было достаточно: кажется, к тому моменту хотя бы несколько уже сидели у него в голове. Ни одна попытка оттолкнуть, дать отпор костлявым рукам, стремящимся вырвать сердце и испить с него крови, не увенчалась успехом — его обжигало жарким морозом и било дрожью так сильно, что затылок сталкивался со стеной, к которой он прижимался, стоило только коснуться этой мерзкой, словно распаренной кожи, что слишком податливо проминалась под пальцами, и эти прогнившие, словно обваренные в кипятке и сгнившие в сырой земле уже давно, ладони цепляли его кисти мёртвой хваткой, а стены в комнате, нет, во всём доме звенели от противного, хрипло-писклого гогота. И ведь правда: сколько не пытайся, а он всё ещё не может от этого избавиться. Хватка демонов, что облизывают его длинными языками и впиваются клыками в кожу, чтоб испить крови, всегда сильнее. И Кайзер наивно стал когда-то полагать, что они — чудовища, монстры, посланные ему из преисподни, чтоб всякий раз напоминать, что увесистая цепь звенит в такт его шагам — больше не придут, но где он сейчас? Он бы посмеялся, если бы физически был на это способен. Ему всегда нужно было всего лишь продержаться до рассвета. Всегда, но не сейчас — сейчас острые, неровно, кажется, покусанные, ногти, под которыми издавна разложилось сырое мясо и расцвела тухлая, угрюмо-ядовитая плесень, дразняще гладили трепещущую, уязвимо прячущуюся за тонкий слой эпидермиса, в котором до неестественой белизны крови не водится — всю уже испили одичавшие твари, — сонную артерию. Сейчас, сейчас его этими угловатыми пальцами четвертуют, отрежут конечности этими острыми, пропитанными гнилью и грибком, ногтевыми, ярко-жёлтыми, пластинами. Сейчас ему по-живому, до потери рассудка больно, вырвут лоскут плоти неровными, ржавыми рубцами клыков, а потом еще тысячу таких же рваных, окрашенный в темно-красный оставшейся кровью кусков — пока не разразятся вороньим карканьем в эгоистичной битве за право вырвать ему сердце, не обглодают с пристрастием его костей, не выедят мозг, не раскрошат и те жалкие остатки скелета и не скрутят с диким хохотом сигарету из его праха. Кайзер не хочет, но он умрет здесь. Небо, всё ещё синее-синее, взявшее привычку о волосах трепетно-любимых напоминать, делается, может быть, светлее — или же это лишь тот самый "свет в конце тоннеля", о котором по телевизору не так давно распиналась очередная, лицемерная до острой необходимости проблеваться до мерзкой пустоты, псевдо-святая?- но рассвет не успеет распугать, расплавить пластиковые маски, скрывающие прогнившие кости. Рука на шее сжимается сильнее. Ты такой придурок. Он задыхается, когда демоны, словно есть ещё в мире что-то, что может их обжечь, шипят и паразитами заползают обратно в тень. Больше не скалят довольно свои поломанные, искрошенные о острые углы его локтей, зубы и не таращатся во все свои, пустые и обезумевшие, глазницы-стекляшки, впиваясь краснотой зрачков — если есть кто-то, у кого язык повернётся так назвать те расплывшиеся кровавые пятна на пожелтевших склерах. Кайзер вздрагивает, когда его ладони медленно касаются чужие пальцы. Тёплые, не обжигающие. - Ты как? - Его тихий шёпот вспарывает одному из демонов глотку. На это отвратительное, покоробленное существо со скрюченными в тугие узлы пальцами он когда-то с жёлчью выплюнул "Хель". Исаги гладит его ладонь и твари шипят отчаяннее. Они плавятся медленно, тая чёрными сгустками, и шипят так болезненно и отчаянно, словно их только что окатили святой водой. Глаза Йоичи в свете тухнущей луны правда на серебро похожи.. - Йоичи, я.. - Он хватает его кисть обеими руками и Йоичи видит в этом жесте достаточно, чтобы понимать, о чём он думает. Кайзер из последних сил хватается за его ладонь, чтобы твари не утащили во тьму с собой. И плевать совершенно, что собственные пальцы до крови изодранны, горло саднит и сдавливает от так и не подавленных рыданий, а воздух всё ещё затекает в нос чем-то вязким. Чем-то, что обязательно склеит ему лёгкие. - Всё в порядке. - Он, кажется, улыбается. - Дыши со мной, ладно? - Его пальцы слишком ловко справляются с пуговицами на удушающим вороте его рубашки. Костлявая рука снова к нему тянется и Кайзеру кажется, что он умрёт прямо сейчас, но Исаги ласково гладит его по голове. - Ну же~ Йоичи чувствовал смятение, когда увидел Кайзера. Он слышал его дрожащий голос по телефону и знал, что что-то случилось, да. Но совсем не ожидал увидеть того Кайзера: Того Кайзера, которого хочется спрятать от всего зла в мире, пожалеть, приласкать, позаботиться.. - Йоичи.. - Он дышит с ним в унисон, но всё ещё дрожит. - Это пройдёт. Хочешь, я расскажу тебе что-то? - У Исаги затекает поясница наклоняться и болит локоть, которым он опирается на жёсткую поверхность ванны, но это последнее, о чём он может думать сейчас. Японец усиленно роется в воспоминаниях, что комом чего-то неразборчивого, склеенными липким страхом страницами, осели на подкорке сознания и совсем не хотели распутываться, но всё же вспоминает забавную историю о том, как — то время, когда Исаги ждал совершеннолетия, чтобы полететь в Германию, было для него довольно насыщенным — Бачира увидел бабочку и потянул Йоичи с собой за ней. Они в итоге оказались чёрт пойми где и вернулись обратно только под утро, потому что последний автобус уехал за минуту до того, как они вспомнили о вообще существовании транспорта. - А потом он ещё и в лужу свалился. - Йоичи.. - Руки дрожат неумолимо и слушаются так отвратительно, словно нервные волокна разложились на атомы где-то на уровне плеч, но сил хватает, чтоб дотянуться до чужой шеи и притянуть ближе. - Я же тебе говорю, что всё в порядке. Не нужно бояться~ - Исаги склоняется ещё ниже, теперь уже подвздошными косточками меряя прочность ванны, и доверительно прижимает его к своей груди, поглаживая растрёпанные, мокрые от пота волосы. Кайзер отчаянно цепляет ткань на его спине и смыкает пальцы так сильно, что Йоичи сомневается в том, что смог бы оторвать их при желании. Впрочем, желания у него нет, как такового. - Пожалуйста, спрячь меня. - Он спокойно угукает и кладёт руку поперёк его продрогшей спины, правда укрывая, как минимум, от холодной поверхности ванны. - Обязательно. - Японец оставляет утешительный поцелуй путаться меж волос ровно в момент, когда ленивый луч рассвета забирается в помещение сквозь окно напротив входа в комнату. - Это снова произошло. - Плевать. Плевать, что рыдать так отчаянно, по-детски уткнувшись лицом в чужое плечо — совсем не то, что он хотел бы показать Йоичи. Плевать, что судорожно шептать его имя, прижимаясь так, что иногда кажется, что он переломит ему кости — совсем неправильно и стыдно. Плевать, что он сейчас перед ним такой жалкий, негодный даже на то, чтобы связать больше трёх слов, трясётся и сжимается от страха. - Это снова закончилось. - Да, Исаги всегда умел раздражающе-хорошо находить крупицу чего-то хорошего даже в подобных — звучит, словно им двоим не вперые уже приходится проходить через это — ситуациях. - Всё нормально. Ничего не случилось. - Он снова гладит его по голове. - Закончилось. - А Кайзер всегда раздражающе-хорошо в эту крупицу верил. - Мне принести тебе воды? - В горле правда до трещин на слизистой сухо, но попросить воды значит отстраниться, а он ни за что не желает делать этого сейчас. - Нет. Не уходи от меня. - Йоичи легко выдыхает и покорно остаётся на своём месте. - Кто сказал, что я ухожу? - Он снова гладит его по голове и лишь немного отстраняется, заглядывая в его заплаканные глаза. - Я буду здесь столько, сколько понадобится. Ты ведь сам сказал, что я нужен тебе, разве нет? Он улыбается. Он легко, утешительно улыбается, одним лишь этим движением говоря, что всё хорошо, что он не считает его жалким, или не полагает, что Кайзер слаб. Обещает одними губами, что, несмотря на всё, что уже успело произойти, не бросит его, не кинет, не оставит одного, что, несмотря на всё, что произойдёт, продолжит быть с ним, вот так, без лишних слов, поддержит и утешит, когда ему снова будет плохо. - Йоичии~ - Под конец голос уже вовсе перетекает в рыдания и ему правда так стыдно, когда он снова притягивает его ближе и плачет навзрыд, задыхаясь. Йоичи в какой-то момент пошатывается, но быстро поправляется. Всё же, его поясница не была готова к такого рода испытаниям, как стоять, согнувшись над ванной и не имея возможности на нее опереться — всё же руки больше заняты тем, чтобы приласкать плачущего в его объятиях, а опереться на дрожащего человека звучит не слишком хорошей идеей. - Ты пришёл.. ты правда пришёл ко мне, малыш Йоичи. - Слёзы, видимо, совсем не собираются останавливаться, но плачет он уже меньше, когда лишь спустя несколько минут позволяет себе подать, хриплый, от долгих завываний, голос. - Ты звонил мне до этого, да? - Его голос пропитанный горечью сожаления и вины, когда он обнимает его немного крепче. На некоторое время воцаряется тишина. Не пугающая, или, может, зловещая, а лёгкая, уютная тишина, что изредка прирывается рваными вздохами и задушенными всхлипами, но от этого не становится менее родной. Та тишина, в которой они обычно завтракают, бросая на друг друга короткие взгляды; та тишина, что иногда прерывается какими-то приятными словами, когда они засыпают в обнимку; та тишина, в которой Йоичи сидит на кухне, нетерпеливо отстукивая пальцами о поверхность столешницы незамысловатую мелодию, и смотрит на то, как Кайзер готовит для них что-то; та тишина, в которой Михаэль по утрам перебирает чужие волосы и ждёт, когда Исаги поймёт, что его пробуждение ещё минут пятнадцать назад не укрылось от глаз незамеченным; та тишина, в которой Йоичи, ведомый то-ли желанием поразвлечься поздним вечером, то-ли отвлечься от каких-то невесёлых мыслей, иногда заплетает его волосы. - Прости. - Ты ничего не сделал. Я не.. - Давай сейчас не будем об этом говорить? Всё сейчас в порядке, ладно? Я пришёл, я здесь, рядом с тобой. Тебе не стоит об этом переживать. - И он правда больше не переживает об этом. Ни о чём больше не переживает — лишь чужие объятия сейчас значат хоть что-либо. Объятия Йоичи, если быть точнее: стык между вселенными, перелом реальности и скол межгалактических плит; объятия Йоичи — отдельный космос, в котором нет ни планет, ни астероидов, ни спутников — только они двое и бесконечные звёзды, млечный путь, что стелиться к их ногами, и вакуум, в котором исчезает всё плохое, неприятное и страшное, только он и Йоичи, что сам путеводной звездой светится, отчего и все остальные созвездия мерцают, отражая только его свет; объятия Йоичи — улучшенная версия поднебесья, перемноженная на рай и Вальхаллу, где даже О́дин склоняет пред ним голову, а эйнхерии расступаются точечными колонами; объятия Йоичи — самый сладкий, желанный и запоминающийся сон их детства, который приснился лишь однажды, но вспоминается с улыбкой до сих пор; объятия Йоичи — заботливо качающее своих детей, спящих кораблей, на пушистых волнах, море, что неохотно отдаёт их океану, мерно шумящий спокойствием в потоках холодного ветра, прибой, переговаривающийся с певчими птицами, и, ласково выдыхающая концентрированное умиротворение, вместо углекислого газа, гавань; объятия Йоичи — его личное, запрятанное от чужих глаз в глубинах души, обласканное его израненным сердцем, сокровище, в которое он, увы, вцепился уже слишком крепко, чтоб его можно было отобрать, не вырвав ему со всеми нервными окончаниями руки к чёрту. - Сокровище.. - Вырывается само по себе. Просто соскальзывает неаккуратно с губ и повисает вокруг рассеянным теплом, что вплетается в воздух и впитывается в каждый нейрон, каждый атом и каждую клеточку тела. Просто так. Просто потому, что Исаги, вот он — без слов сгибается над ним чуть ли не напополам ради того, чтобы утешить, чтоб защитить от всего злого в гадких ладонях жизни своими руками, — лишь безмолвно позволяет ему то, чего не позволил ни один человек до него, ни один не позволит после него, да что там, чего даже сам Кайзер себе не разрешил — слабость. В жалкую слабость всегда тыкали пальцем с насмешливым фырканьем, улыбчивым пренебрежением и отравляющим, в корне ложным чувством мнимого превосходства, но сейчас — не всегда. С Йоичи вся жизнь — не тривиальное, душное и беспросветное "всегда". Всегда с Йоичи — это тихое бормотание сквозь сладкий сон; сонные объятия, поцелуи и признания в любви на рассвете; напитанные не озвученным, но и без того им обоим до абсурда понятным, уютом завтраки с обязательной, одной на двоих в виду странной, но не менее родной, привычки Йоичи, составляющей в виде кружки кофе; торопливые, иногда перерастающие в ругань, что прекращается потом одним коротким поцелуем в щёку и забывается спустя одну молчаливую прогулку обратно домой по, романтично ночной, улице, сборы куда бы то ни было, когда Йоичи привычно подсказывает ему, где в последний раз наблюдалась чужая расчёска, а Кайзер заботливо гладит его рубашку или предварительно, ещё прошлым вечером на это великодушно выделив время, готовит ему одежду; пятиминутный — на словах только, в самом же деле не меньше двадцати минут это всё длится и прерывается исключительно потому, что им нужно выходить — едкий и до чёртиков колючий, флирт смешанный в какую-то невозможную солёную карамель с беззлобными шутками и насмешками, что, опять же, обрываются на том, дарящем ему чуть ли не эйфорию, моменте, когда, задорно смеющийся, открыто откидывая голову назад, Йоичи сидит на комоде в прихожей и с ехидством упрашивает Михаэля "помочь ему с обувью", размахивая босыми ногами перед носом, вдруг осознаёт ход времени и соскакивает с поверхности, выхватывая собственные кроссовки с рук Кайзера, что только сейчас всё же решил подчиниться; провокационные, с вызовом неизменным и непоколебимым, обращённые к нему взгляды вовремя всей тренировки и, крайне редкие, но такие, чёрт возьми, зачарованные и влюбленные, взоры, когда он деланно задумчиво качает бёдра; воодушевленный, или, быть может, уставший, но все равно напоминающий пение молодых птичек, лепет по дороге обратно, когда они шагают по ночному городу, не опасаясь быть пойманными за этой небольшой прогулкой вместе, благодаря, учтиво сохраняющей конфиденциальность их личностей, тьме; нетерпеливое ожидание, несомненно вкусного, ужина, когда Йоичи вовсе не брезгует выбивать из него весёлое фырканье своим, очень напоминающим маленьких, не имеющих терпения, детей, поведением, когда протяжно тянет скучающее "Кайзер~" каждые несколько минут, незамедлительно после короткого "Да, Йоичи?" в знак того, что его слушают, спрашивая о том, сколько его бедному желудку ещё ждать необходимой пищи и когда — прямая цитата — " твои блудливые ручки наколдуют нам ужин?"; шуточное избиение подушкой, вовремя которого Исаги иногда не отказывает себе в удовольствии обеспокоенно остановиться в самом разгаре поединка — по-детски? Они имеют на это полное право — и спросить, не слишком ли сильно он ударил его — чёртовой подушкой, хочется отметить — по лицу; тихие благодарности за еду и лёгкий массаж за просмотром глупого фильма, что не особо нравится ни одному из них, но оба старательно делают вид, что телевизор включен не чисто фоном для того, чтобы не обниматься в тишине; мягкие поцелуи в лоб вечером в тёплой постели, пока, стремительно засыпающие, они говорят друг другу всё то, что вряд-ли осмелились бы произнести вслух в трезвом рассудке. - Давай вместе примем ванну? - Он меняет положение и у него громко хрустит спина, когда он наконец выпрямляется, протягивая ему руку. - Поднимайся, Кайзер. - И эта фраза, почему-то, вверяет ему силы встать. "Поднимайся, Кайзер" - Отдается чем-то теплым, щемящим нежностью и согревающим, в груди, когда слова разбиваются о плитку и возвращаются к нему в сознание эхом. "Поднимайся, Кайзер" - толкает на то, чтобы взаправду встать и снова упасть — только теперь уже в чужие руки, что надёжно поддерживают, не позволяя пораниться. - Ты правда.. - Его снова гладят по голове, когда Йоичи освобождается от того, чтобы включить, оптимальной температуры, воду, и блондин останавливается, не смея больше и слова вымолвить. - Что? Ты боишься говорить, или просто не хочешь? - Он посмеивается и обеими руками ласкает его макушку, поглаживая по волосам и положив подбородок на его плечо. - Просто не хочу. - А вот то, что он точно сейчас хочет — поцелуй. - Поцелуй меня, малыш Йоичи. - Исаги молча, абсолютно беспрекословно, прикладывается губами к его шее, пока одна рука скользит ниже, плавно перемещаясь на поясницу, и покрепче обнимает, ещё несколько раз целуя голубую розу на шее. - Этого достаточно? - Он поднимает голову и кроткий поцелуй оказывается на его чувствительном ухе. - Я поцелую тебя ещё, только немножко позже, ладно? - Кайзер лишь давит тихое "ага" и неохотно отстраняется, чтобы скинуть собственную одежду окончательно. - Куда ты? - Он обнажённой спиной касается холодной плитки и прикрывает глаза, лениво наблюдая исключительно за, собирающимся покинуть помещение, Йоичи. Тот останавливается и, о чём-то поразмыслив, оставляет свои планы. - Уже никуда. - Он тоже остаётся без одежды и первым оказывается в ванной, подтягивая колени к груди. Михаэль застывает. - Красивый. - Невероятно, причём, красивый: Он пытается скрыть, но лёгкий, стыдливый румянец и немного нервная — самая милая из тех, что вообще может выдать живой человек — улыбка, выдают его смущение с потрохами, потому он не пытается скрыть стеснения и поддаётся желанию укрыться от чужого взгляда, обнимая себя за плечи; его — есть ли хотя бы один человек в этом мире, у которого они столь же глубокие и светящиеся? - глаза, в которых отражается рассветное солнце яркой позолотой и плещется целый чёртов океан, утягивая его на дно, без труда заглядывают ему в душу, будто та прозрачна, и, почему-то, блещут ещё сильнее от этого; его, обласканные солнцем — не намного сильнее, чем его губами, хочется сказать — ключицы, что точёными линиями выпирают и всё ещё бережно хранят на себе некоторые, блёклые, почти сошедшие, но всё ещё видные, следы зубов и засосы, что норовят стыдливо спрятаться в пене, но не делают этого, когда пальцы всё-таки пробегаются по выступу, словно ценнейшей реликвии касаясь. - Я хотел сказать, Йоичи, что ты красивый. Такой красивый. - Он сам наклоняется и, спрашивая разрешения, невесомо касается его губ своими. Мокрые руки обнимают его за шею и Исаги его целует. Значит, можно. Йоичи точно пил до этого кофе, потому что горечь, отдающая тающей на кончике языка сладостью, мешается между их языками вязкой слюной и общим дыханием, когда тёплые, влажные руки скользят по его плечам, притягивая ещё ближе к себе. Кайзер смотрит в его, полуприкрытые, затуманенные глаза, разглядывает дрожащие ресницы и задыхается ещё сильнее, потому что слишком много: Слишком много безмолвной, самозабвенной, зазря неозвученной влюблённости, немой заботы и доверия в этих глазах слишком много. Обещания защищать, быть на его стороне и уверенности в том, что подобное желание искренно — слишком для него одного много. Любви в этих глазах по отношению к нему слишком много. - Могу с уверенностью.. - Он выдыхает ему в губы и шумно втягивает носом воздух, когда поцелуй становится слишком долгим и лёгкие предательски требуют, такого ненужного им, на самом деле, сейчас, кислорода. - сказать, что это не- - И снова это лучезарная, взбудораженная улыбка, когда Йоичи прерывается на ещё один судорожный вдох. - неудобно.. - Михаэль ловит все последующие слова губами, покорно забираясь в ванную и упираясь локтями по обе стороны от его головы. - "Немножко позже" уже настало? Я хочу ещё один поцелуй. - Йоичи выглядит в разы спокойнее, когда блондин привычно дерзко, с озорными предвкушением и нескрываемым вызовом, улыбается, облизывая губы. Насмешливое "может быть и так~" не срывается с губ, потому что те снова целуют, мягко сминая сквозь довольную улыбочку. Да, это и есть их "всегда". Согревающее, дающее им возможность дышать, "всегда". - Ты лжец, Кайзер. - Он тихо смеётся, когда наблюдает за недовольством на чужом лице, что Михаэль даёт ему в качестве реакции на то, что японец отворачивет голову и не позволяет повторно утянуть себя в ещё один поцелуй. - Ты ведь сам сказал про "один поцелуй". - Кайзер утыкается ему в шею лицом. - Не помню такого. - Он звучит почти обиженным, потому что снова слышит смех, но сам не может от этого сдержать улыбку, что поспешно прячется на чужой ключице. Туда и влажное касание губ приходится — точно обрисовывая не так давно поставленный им же след. В прошлый раз Йоичи был достаточно благосклонен, — или слишком хотел спать, что было больше похоже на правду, но ничуть не льстило, потому отметалось, как что-то абсурдное — чтобы даже не ругаться на него за истерзанную шею и спину. Немец не лишает себя удовольствия и ложится на его грудь полностью, позволяя и собственным рукам соскользуть ниже и обнять Йоичи за плечи. Солнечные зайчики треплют его тёмные волосы и те отливают таким красивым синим, что Кайзер не может не смотреть. Просто не может оторваться от того, как Исаги, всё ещё этой своей очаровательной улыбкой улыбаясь, жмурится, когда прямой луч солнца наконец ловит его лицо. - Не смотри на меня так.. - Он снова прячет красные скулы в собственных ладонях и Михаэль обхватывает его запястья руками, чтобы потянуть на себя. - Почему нет? - Когда Йоичи поддаётся и отрывает руки от лица, блондин не может отказаться от того, чтобы несколько раз поцеловать его в щеку. Потом он целует его в кончик носа и хихикает от того, что Исаги на это мило жмурится. - Потому что ты даже сейчас меня смущаешь.. - Но это определённо точно его не расстраивает, как Йоичи хотел бы сказать, потому что он тоже улыбается, когда его — да-да, снова — целуют. Так тепло, чувственно и пылко целуют, выводя пальцами символы на его груди, что весь воздух испаряется из лёгких сразу же. Йоичи тщетно пытается вдыхать через нос не рваными вздохами, но забывает об этом, потому что даже пульс теряет всякий ритм, когда он — хорошо зная, что этот инкуб точно, как минимум, попытается провернуть подобное, но всё равно поддаваясь искушению — натыкается взглядом на голубые радужки. Он хищно скалится в поцелуй и щурит глаза сильнее, когда замечает чужой взгляд. Нет, нет в этом ничего пошлого! Просто.. просто сердце ухает в пятки от такой интимной близости каждый раз без исключений,а когда Йоичи ловит своё отражение в, на порядок потемневших, зрачках, он и вовсе плывёт и ничего с собой сделать не может. Не хочет, на самом деле. Его ладонь скользит к бледным рукам на его груди и одну из них сжимает. Просто потому, что может. Может вот так, без слов держать его руку в своей, поглаживая большим пальцем тыльную сторону, на которой под слой эпидермиса вбита чернилами корона, и обводить эту татуировку, скорее, по памяти — глаза ведь всё ещё приклеены к лицу напротив. Может вот так потянуть ладонь на себя, заставляя поплотнее прижаться, поглубже поцеловать, чтоб голова кругом непонятно от чего: то-ли нехватка кислорода в лёгких уже так подло напоминает о себе, то-ли он просто правда в опасной близости от того, чтобы сойти с ума, целуясь с Кайзером в ванной на рассвете. Впрочем, второй вариант более чем заманчивый, главное ведь, что с Кайзером, а сходить с ума, или отчаянно задыхаться— разницы особо и нет-то. Главное, что с Кайзером. Другая рука зарывается в его волосы таким непередаваемо знакомым и узнаваемым жестом, что и сам Михаэль дышит прерывистее, выдыхая обжигающий восторг ему в лицо. Кайзер признался об этом лишь однажды, когда беспробудно напился, но Йоичи всё ещё хорошо помнит его заплетающийся язык, что бесстыдно выдал помешательство — более трезвого, правда — себя на поглаживаниях по волосам, а потом, также бесстыдно, впился в его рот. У него тогда впервые губы болели от поцелуев, честное слово. Но Исаги вовсе не возражает, если это станет вторым разом. Нет-нет, он очень даже за то, чтобы подобное произошло. Только надо убедиться, что это он запомнит от начала и до конца. - Обними меня, малыш Йоичи. - Он снова шепчет на ухо так уязвимо, что невольно надевается воображаемая корона с надписью "особенный" — правда, только он может видеть своего Кайзера таким. Только ему позволено получать искреннюю ласковость, заботу и любовь от эгоиста Михаэля Кайзера, что всегда весь такой из себя насмешливо-недосягаемый, а здесь лишь маленький мальчик в теле взрослого человека, который просто хочет, чтоб его обняли и пожалели. - Мой милый Кайзер. - Будет ли ему за это стыдно, когда он позже прокрутит этот момент в собственной голове? Да, определённо точно да, несомненно — да. Жалеет ли он о том, что сказал это, после того, как Михаэль на это прячет краснеющие уши и щёки у него на плече и снова отчаянно хватается за него в объятиях? Нет, определённо точно нет, несомненно — нет. Вода понемногу остывает, но солнце посылает лучи теплее и ласкает помещение светом обильнее, прячась в белокурых прядях солнечными зайчиками. И руки у Йоичи достаточно тёплые, чтоб быть уверенным в том, что не замёрзнешь. - Йоичи, я люблю тебя. - Он сжимает его в руках сильнее и Исаги от неожиданности роняет тихий вздох, потому Кайзер спешит ослабить хватку. - Извини. - Всё в порядке. Ты просто немного напугал меня, но это не неприятно. - Его гладят по обнажённой спине и немец прикрывает глаза. И даже те отголоски боли и страха, что не забрали с собой чужие губы, растворяются с касаниями рук. Йоичи здесь. Ему ответили, пришли, обняли, пожалели. Михаэль больше не один, определённо нет.